Глава 7
Марк
Я стоял перед зеркалом в спальне почти час. Не разглядывал себя — просто стоял, как идиот, держа на ладони эту чертову серебряную лилию на порванной цепочке, и не мог заставить руку разжаться.
Кулон был легким — почти невесомым, как и положено тонкому, потускневшему от времени металлу. Но в груди от него тяжелело так, будто я держал гирю. Я не понимал этого чувства. Я давно отучился не понимать большинство своих чувств — просто принимал их как данность, как погрешность в системе, которую врачи когда-то пытались выправить иглами и стробоскопами, а я сам выправлял скоростью и кулаками. Но это было другое. Это сидело глубже, в той части меня, куда даже Тень редко заглядывала.
Внутри меня всегда было два мира. Один — холодный, расчетливый, выверенный до тысячных долей секунды на телеметрии, где я — Марк Рейн, «Железный человек» и трехкратный чемпион. Второй — темный, глухой, пахнущий сырым асфальтом, палеными шинами и кровью на разбитых костяшках. Тень выползала наружу, когда контроль ломался. На парковке, когда этот ублюдок Влад пытался затащить девчонку в машину, Тень не просто проснулась — она требовала разорвать его на куски. Из-за чего? Из-за незнакомки, которая случайно выскочила под колеса моего байка в залитом дождем Лос-Анджелесе?
Я положил кулон в верхний ящик прикроватной тумбы, рядом с запасными ключами от байка, и закрыл его. Закрыл в буквальном смысле — задвинул ящик до упора, — и в переносном тоже, потому что у меня были дела важнее, чем стоять и пялиться на украшение чужой девчонки, как влюбленный школьник.
Через три дня — пятница. Открытые тренировки Гран-при Лагуны Сека. Через четыре — субботняя квалификация, которая решит, кто из пятнадцати претендентов попадет в основной заезд воскресенья. У меня за плечами три титула чемпиона мира и репутация, которую я выстраивал не словами, а секундами на круге — и эту репутацию нельзя было профукать из-за того, что какой-то ублюдок порезал колесо Зейна Конти, а сам я полночи бегал по Лос-Анджелесу, спасая незнакомку из лап сутенера.
Зейн... Мой друг, конкурент и человек, чья карьера в этом сезоне только что полетела к чертям из-за грязной игры Крея. Эта мысль на секунду вернула меня в реальность. Конти сейчас в больнице, его тело в синяках и голова перевязана, а я вместо того, чтобы торчать у его койки или изучать графики торможения в первом повороте Лагуны, барахтаюсь в чужом, грязном криминальном болоте.
Я лег спать в пять утра. Заснул мгновенно, тяжело, без снов — организм, измотанный гонкой и дракой, просто выключился, как мотор после долгого заезда. Проснулся в одиннадцать от того, что солнце пробивалось через щель в плотных шторах виллы прямо мне в лицо.
Голова была ясной. Удивительно ясной для человека, который полночи дрался, орал на врачей и подкупал медицинский персонал крупными суммами, чтобы скрыть свое имя. Тень, видимо, осталась довольна вчерашней ночью и теперь спала где-то в самых дальних уголках сознания, не доставляя проблем. Но этот покой был обманчивым. Я чувствовал, как под коркой серого вещества лениво шевелится тяжелая, глухая ярость, готовая сдетонировать от любого неверного звука.
Я спустился на первый этаж виллы. Дом стоял на склоне холма в Голливуд-Хиллс, окруженный высокими кипарисами и стеной из дикого камня — этакая крепость на возвышении, из которой весь Лос-Анджелес был виден как на ладони, но саму виллу с дороги было почти не разглядеть. Я выбирал это место именно за уединение. Не за роскошь — хотя дом, конечно, был роскошным, — а за то, что здесь никто не лез в мою жизнь. Здесь не было папарацци, не было фанатов, не было бесконечного шума пит-лейна. Только я и мои демоны.
На кухне меня уже встретила Розалинда — пожилая мексиканка, проработавшая у меня экономкой почти пять лет, с того самого момента, как я купил эту виллу на первые большие гонорары из Мото ГП. Она была невысокой, кругленькой, с вечно собранными в тугой пучок седыми волосами и руками, которые никогда не знали усталости.
— Доброе утро, мистер Рейн, — сказала она, не отрываясь от плиты, где что-то скрипело и шипело в сковороде. — Я слышала, как вы приехали под утро. Снова гонки?
— Снова гонки, Розалинда, — я опустился на высокий стул у барной стойки, потирая лицо ладонями. Кожа на скуле саднила после вчерашнего скользящего удара, но это были пустяки. — Кофе есть?
— Уже наливаю. — Она поставила передо мной чашку, дымящуюся горьким, крепким ароматом. — Мария уже убрала в гостевой комнате после того, как вы там вчера разбросали свои гоночные вещи.
Мария была второй служанкой в доме — молодая, лет двадцати пяти, тихая девушка из Гватемалы, которая появлялась три раза в неделю помогать Розалинде с уборкой большого дома. Вдвоем они держали виллу в идеальном порядке, но дом был большим — шестнадцать комнат, бассейн, гараж на восемь машин, отдельный спортивный зал и трек для разминки на заднем дворе, — и я давно подумывал, что им нужна третья пара рук. Просто как-то не доходили руки этим заняться. Управление недвижимостью — последнее, на что у меня хватало времени между гонками, благотворительным фондом и попытками удерживать собственную голову в порядке.
Я допил кофе, переоделся в спортивный костюм и спустился в подвальный гараж, чтобы заняться байком — после вчерашней гонки нужно было проверить подвеску, заменить резину, осмотреть тормозные диски. Физическая работа руками всегда успокаивала меня лучше любой медитации, которую мне когда-либо прописывали психологи. Когда ты крутишь гайки, мир сужается до размеров шпильки и шайбы. В этом мире нет места раздвоению личности. Есть только металл, масло и законы физики.
Телефон зазвонил, когда я уже наполовину разобрал переднее колесо.
— Рейн, — буркнул я, прижимая трубку плечом к уху, продолжая возиться с гайкой.
— Марк, это Харрис, — голос доктора был серьезным, без обычной утренней бодрости. — У меня для тебя новости. Не самые приятные.
Я отложил гаечный ключ. Металл звякнул о бетонный пол, эхо пронеслось по полупустому гаражу.
— Слушаю.
— Полиция приехала ночью, опросила девушку, которую ты привез. Она дала развернутые показания. Похоже, дело серьезное — человеческая торговля, организованная схема с поддельными аккаунтами в сети, выманивание девушек из глуши под предлогом романтических отношений. Тот тип, что пытался ее увезти, скрылся на машине, но полиция уже работает по номерам и записям с камер.
— И что мне с этим делать? — спросил я, чувствуя легкое раздражение. Это не мое дело. Я просто оказался в нужном месте в нужное время, выполнил свою роль спасителя и должен был с чистой совестью забыть об этом, сосредоточившись на Лагуне. К черту благородство, мне нужно защищать титул.
— Ничего, — Харрис вздохнул. — Просто предупреждаю — твое имя в протоколе записано как "анонимный свидетель", но если дело получит публичность, журналисты могут начать копать. А еще... девушка спрашивала о тебе.
Я замер с ключом в руке. Сердце сделало лишний, неритмичный удар. Тень внутри меня угодливо шевельнулась, прислушиваясь.
— Что спрашивала?
— Кто ты. Как тебя найти. Полиция, разумеется, не дала ей твоих данных — закон защищает анонимных свидетелей, особенно публичных персон. Но она настойчиво просила передать тебе благодарность, если у меня получится с тобой связаться. Сказала, ты буквально вытащил ее со дна. В прямом смысле.
Я медленно опустил ключ на бетонный пол гаража, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается. Я не хотел этого разговора. Не хотел снова думать о ней — о ее бледном, измученном лице, о ее пальцах, цепляющихся за мою грудь в коридоре клиники, о ее голосе, кричащем "спрячь меня". Ее образ ломал мою ментальную броню, которую я ковал годами.
— И что ты ей сказал?
— Ничего конкретного, — Харрис на секунду замолчал, и в этой паузе я почувствовал, что доктор колеблется, не зная, как продолжить. — Марк, она еще в клинике. Будет под наблюдением до полудня, потом полиция забирает ее в участок для дальнейших показаний. У нее нет ни денег, ни документов, ни смены одежды — все осталось в той квартире, которую сейчас обыскивает полиция. Девчонка совсем одна в этом городе.
Я молчал, разглядывая разобранное колесо своего байка, разложенное на чистой тряпке прямо на полу гаража. Где-то на периферии мозга включился тот самый внутренний счетчик, который у меня всегда работал на гонках — оценка ситуации, взвешивание вариантов, поиск оптимального решения. Только сейчас этот счетчик считал не повороты трассы, а что-то совершенно другое, незнакомое мне раньше.
«Она останется одна. Ее сломают. Или найдут снова», — прошептал холодный голос Тени. Он звучал отчетливо, прямо над ухом, хотя в гараже не было никого, кроме меня. Заткнись, мысленно огрызнулся я. Мне некогда возиться с бездомными девчонками.
— Что ты от меня хочешь, Харрис? — спросил я наконец, хотя уже знал ответ.
— Ничего не хочу, — голос доктора стал мягче. — Просто говорю, как есть. Решай сам.
Он повесил трубку, не дожидаясь моего ответа.
Я еще минут двадцать сидел на полу гаража, глядя на разобранное колесо, не двигаясь, пока не понял, что просто прокручиваю в голове одну и ту же картинку — ее лицо, освещенное приборной панелью байка, ее закрывающиеся глаза, ее тело, оседающее в моих руках под дождем.
Я встал, отряхнул руки от машинного масла и пошел наверх — переодеваться. На этот раз — не в спортивный костюм. Тень внутри ликовала, и этот беззвучный смех разносился по моему воспаленному разуму, как трупный звон.
Сегодня мне нужны были другие доспехи. Те, что заставят меня самого поверить, что я контролирую ситуацию, пока внутри всё выгорало дотла.
Я натянул плотные, грубые чёрные джинсы и простую тёмную футболку, а сверху накинул тяжёлую, потрёпанную кожаную куртку. Кожа пахла дорого, сталью и прежними дорогами — идеальный щит от мира. Застегнул молнию до самого верха, пряча вставший в горле ком. На ноги — массивные мотоботы. Обувь, в которой чувствуешь каждый шаг, твёрдо и заземлённо.
Спустившись обратно в полумрак гаража, я окинул взглядом свои владения. Мою коллекцию. Мой личный закрытый храм, куда не имел доступа ни один чужак.
В самом центре, укрытый чехлом, стоял мой главный зверь — трековый прототип для MotoGP. Абсолютное кастомное совершенство, собранное под меня. Конкуренты и боссы команд умоляли, чтобы я оставлял его в боксах трека под присмотром механиков, твердили о безопасности и правилах. Черта с два. Я не доверял им ни на секунду. Стоит отвернуться — и в тормозную систему «случайно» попадёт воздух, или настройки электроники собьются прямо перед квалификацией. На кону слишком много, а подлость в нашем спорте — обычное дело. Поэтому свой главный байк я перевозил в этот гараж сам после каждого заезда.
Чуть левее выстроились три хищных силуэта — уличные спортивные байки. Я купил их не ради пафоса, а исключительно из-за безумных технических характеристик. Жёсткая подвеска, бешеное ускорение, идеальная развесовка для нелегальных ночных прохватов по шоссе, когда нужно выжать из машины всё до последней капли и обмануть смерть на повороте.
Но сегодня мне не нужна была скорость. Мне нужно было раствориться.
Я прошёл мимо «спортов» к ряду из пяти более простых, гражданских мотоциклов. Классика, стриты, крузеры — техника для города. Без кричащего пластика, без спонсорских наклеек.
Мой выбор пал на тяжёлый, матово-чёрный городской стритфайтер. Минимум пластика, голый металл, классическая круглая фара и прямая, агрессивная посадка. Он не был предназначен для трека, на нём не ставили рекордов скорости, но он идеально подходил для того, чтобы бесцельно колесить по ночным улицам, сливаясь с темнотой.
За окном стояла душная, липкая летняя ночь. Воздух за день прогрелся так, что казался осязаемым, но меня всё равно била крупная, ледяная дрожь. Тень внутри меня скалилась, предвкушая поездку.
Я снял с крючка глухой чёрный шлем-интеграл с тонированным визором. Накинул рюкзак, застегнул перчатки и перекинул ногу через сиденье. Байк отозвался глухим, низким урчанием, которое заставило бетонный пол гаража слегка вздрогнуть. В этом звуке не было визга гоночного мотора — только чистая, тяжёлая сила.
Визор опустился, отрезая меня от реальности. Я выжал сцепление, включил первую передачу и выкатился в летнюю жару.
***
В клинике меня встретил тот же охранник, что был на стоянке прошлой ночью — он сразу узнал меня, кивнул с уважением, без лишних вопросов проводил до палаты. Доктор Харрис перехватил меня в коридоре, прежде чем я успел дойти до двери.
— Она спит уже два часа, — сказал он, придерживая меня за плечо. — Температура нормализовалась к утру. Физически все в порядке, за исключением гематомы на щеке и стертых до крови ступней — она пробежала несколько миль босиком по асфальту, представляешь?
— Представляю, — глухо ответил я. Я слишком хорошо знал, что такое боль. И что такое бегство, когда за тобой гонится сама смерть.
— Психологически, — Харрис понизил голос, — все сложнее. Медсестра говорит, что она просыпалась несколько раз с криком. Думаю, ей нужна будет помощь специалиста, не только мои таблетки.
— Я подумаю об этом, — сказал я, сам не понимая, почему вообще беру на себя такие обязательства.
Я открыл дверь палаты тихо, стараясь не разбудить ее. Она лежала на боку, подложив руку под щеку, и в дневном свете, пробивающемся через приоткрытые жалюзи, выглядела совершенно иначе, чем прошлой ночью. Не та испуганная, мокрая мышка, цепляющаяся за мою грудь в коридоре, а просто девушка — обычная, уставшая, с темными кругами под глазами и спутанными каштановыми волосами, разбросанными по подушке.
Длинные ресницы, веснушки на переносице, едва заметные в этом свете. Бледность кожи, не похожая на загорелую кожу местных калифорнийских девиц, что вечно крутились вокруг меня на тусовках. Что-то в ее лице было совершенно простым, незатейливым — никакого пафоса, никакого глянца, к которому я привык в этом городе. Она казалась хрупким фарфором, который случайно занесло на свалку из ржавого железа.
Я сел в кресло у окна, не зная, разбудить ли ее или дождаться, когда она проснется сама. В итоге выбрал второе — просто сидел, листая новости в телефоне, краем глаза следя за ровным дыханием спящей. Внутри меня шла тихая, изнуряющая война. Тень скреблась изнутри, требуя подойти ближе, забрать ее, спрятать от всего мира.
«Наша», — пульсировало на краю сознания. «Она принадлежит этой ночи. Как и мы». Я сжимал пальцы на корпусе телефона так, что пластик хрустел.
Она проснулась примерно через двадцать минут — резко, будто от внутреннего толчка, как просыпаются люди, которым снится что-то плохое. Глаза распахнулись, тело дернулось, она судорожно села на кровати, прежде чем заметила меня в кресле.
— Ой, — выдохнула она, прижимая руку к груди. — Я не... простите, я не знала, что вы здесь.
— Доктор сказал, что ты спрашивала про меня, — сказал я просто, не зная, как начать иначе.
Она смотрела на меня несколько секунд, и я видел, как в ее глазах сменяются эмоции — удивление, смущение, и потом что-то теплое, искреннее, от чего мне самому стало неловко. В ее глазах был странный, серебристый отлив — как у дождевой воды под светом луны.
— Я не знала вашего имени, — тихо сказала она. — Боялась, что больше вас не увижу. Хотела поблагодарить, но не знала, как.
— Марк, — сказал я после короткой паузы. Странно было произносить настоящее имя вслух перед посторонним человеком — обычно для незнакомцев я был либо Тенью без лица, либо публичным Марком Рейном с заготовленными фразами для журналистов. Здесь, в этой больничной палате, я был просто Марком. — Марк Рейн.
— Стефания Ланская, — сказала она, садясь удобнее, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками — защитный жест, который я уже видел вчера, когда она стояла напротив Влада на стоянке. — Хотя все зовут меня Стеша.
Несколько секунд мы молчали, и тишина эта была странной — не неловкой, но и не комфортной. Я не знал, что говорить дальше. Привычные сценарии разговоров с журналистами, спонсорами, девицами на тусовках здесь совершенно не работали. Ее невозможно было ослепить блеском титулов.
— Как ты себя чувствуешь? — наконец спросил я, потому что это казалось самым логичным вопросом.
— Лучше, — она слабо улыбнулась, хотя в глазах все еще плескалась усталость. — Доктор Харрис сказал, что физически почти все в порядке. Только ноги болят, и щека... — она дотронулась пальцами до синяка, тут же поморщилась.
— Полиция уже опросила тебя? — спросил я.
— Ночью. Сегодня снова заберут в участок, для официальных показаний. — Она замолчала, глядя на свои руки, лежащие на коленях. — Они сказали, что я не первая. Что у этого человека... что у Влада, наверное, есть и другие девушки. В других городах.
Я почувствовал, как челюсть невольно сжалась. Я подумал об экране ноутбука, хотя самого ноутбука я никогда не видел и знал об этом только со слов Стеши, переданных через полицию и Харриса. Лоты с номерами вместо имен. Девушки как товар. И за всем этим уродством стояла чья-то очень влиятельная тень.
— Они найдут его, — сказал я, хотя сам не был полностью в этом уверен. Полиция Лос-Анджелеса неповоротлива, когда дело касается международной сети.
— Надеюсь, — выдохнула она, и в голосе прозвучала та смесь надежды и сомнения, которая мне самому была хорошо знакома — точно так же я говорил себе когда-то, что найдут убийц моего отца, прежде чем понял, что мой мозг сам построил эту иллюзию из пустоты.
Мы снова замолчали. Я смотрел на нее, пытаясь понять, что во мне заставляет сидеть здесь, в больничной палате, вместо того чтобы быть на треке, готовясь к Лагуне. У меня было сто вопросов к этой девчонке — кто она, откуда, почему так легко поверила незнакомцу из интернета, что заставило ее сбежать из дома в другой штат с тридцатью долларами в кармане, — но я понимал, что задавать их сейчас, в больничной палате, через несколько часов после того, как она едва не оказалась проданной на аукционе, было бы жестоко.
— Что ты будешь делать дальше? — спросил я вместо этого. Этот вопрос казался более безопасным.
Она вздохнула, и в этом вздохе была вся тяжесть мира.
— Не знаю, — честно призналась она. — У меня нет ни денег, ни документов — все осталось в той квартире. Полиция сказала, что вернут после обыска, но это может занять время. У меня нет жилья здесь, нет работы, и... — она замолчала, явно борясь со слезами. — И моя бабушка дома, в Кинг-Сити, совсем одна, больная, без денег на лекарства. Я приехала в Лос-Анджелес, чтобы заработать на ее операцию, а вместо этого почти попала в рабство.
Я смотрел на нее, и где-то на дне моего сознания шевельнулось что-то незнакомое, тревожное, как будто Тень, обычно дремавшая в дневные часы, вдруг приоткрыла глаз, проявляя интерес. Не агрессивный интерес, как вчера ночью, а другой — настороженный, оценивающий.
«Она ключ», — снова прошептал тот же холодный, внутренний голос, который я слышал прошлой ночью в коридоре клиники, когда она бросилась к моей груди, умоляя спрятать ее. Я тогда отмахнулся от этого голоса, посчитав случайным сбоем, эхом адреналина после драки. Но он повторился снова, теперь уже тише, спокойнее, но настойчивее. Мое второе "я" цеплялось за эту девчонку, словно ее чистая, изломанная аура могла стать якорем для моего распадающегося разума.
Я не понимал, что это значит. Ключ к чему? К моему прошлому? К тайнам, которые скрывает моя собственная амнезия? Я не знал ответа и не хотел искать его сейчас.
— Стеша, — сказал я, перебивая собственные мысли, прежде чем они увели меня слишком далеко, — у меня есть к тебе предложение.
Она подняла на меня взгляд, в котором мелькнула настороженность — вполне объяснимая после вчерашней ночи. Я понял это и постарался говорить мягче, спокойнее, чем привык говорить с журналистами и спонсорами.
— Не пойми неправильно, — добавил я быстро. — Я не Влад. Мне ничего от тебя не нужно взамен, кроме честной работы за честную плату.
— Какой работы? — спросила она, и в голосе прозвучало искреннее любопытство, смешанное с тревогой.
— У меня вилла в Голливуд-Хиллс. Большой дом, нужно много рук, чтобы держать его в порядке. У меня уже работают две женщины — Розалинда и Мария, — но дом большой, а они не успевают со всем. Мне нужна еще одна пара рук. Горничная. Платил бы по рынку, может, чуть выше — жилье предоставлю, отдельную комнату в доме для персонала, еда тоже включена.
Я говорил это, прокручивая в голове логику — практичную, простую логику, которая всегда срабатывала на гонках: оценить проблему, найти решение, исполнить. У девушки нет жилья — у меня есть свободные комнаты. У девушки нет денег — мне нужна помощница по дому. Простая сделка, выгодная для обеих сторон. Никакой романтики, никакой сложности — просто рациональное решение проблемы, которая встала у меня на пути совершенно случайно, благодаря дождю и слепому везению на перекрестке.
Но пока я говорил это, я заметил, как в ее глазах что-то изменилось. Не недоверие, не тревога — а что-то другое, яркое, почти детское по своей чистоте. Глаза загорелись — буквально засветились изнутри, как у ребенка, которому только что предложили самое заветное.
— Правда? — она подалась вперед, забыв про боль в ступнях, про синяк на щеке, про все, что случилось вчера. — Вы серьезно?
— Серьезно, — кивнул я, немного удивленный такой реакцией. Я ожидал благодарности, может быть, облегчения. Но не такого восторга от перспективы мыть полы и убирать чужой дом. Эти калифорнийские стервы удавились бы за подписку на мой закрытый профиль, а она сияла от предложения взять в руки швабру.
— Я... я никогда не работала горничной, — быстро добавила она, словно боялась, что я передумаю. — Но я быстро учусь. Честно. Я работала на заправке, обслуживала клиентов, умею убирать, готовить простую еду, я не боюсь тяжелой работы. Просто скажите, что нужно делать, и я сделаю.
— Розалинда тебя всему научит, — сказал я. — Она главная по хозяйству, ты будешь ей помогать.
— Спасибо, — выдохнула она, и на этот раз в голосе была настоящая, неподдельная признательность, без той заискивающей нотки, которую я слышал от десятков людей, пытавшихся выслужиться перед известным гонщиком ради денег или связей. — Спасибо вам, Марк. Вы не представляете, что это для меня значит. Это шанс остаться на ногах, накопить хоть немного, помочь бабушке...
— Это просто работа, — оборвал я ее излишнюю благодарность, чувствуя странную неловкость от того, как ярко она реагировала на такую простую вещь. Мой внутренний циник пытался найти подвох, но Тень лишь удовлетворенно урчала. Ей нравилось, что девчонка теперь под нашим контролем. — Ничего особенного.
— Для вас — может быть, — тихо сказала она, и в этих словах прозвучала вся разница между нашими мирами — миром, где вилла в Голливуд-Хиллс и две служанки были обычным делом, и миром, где жестяная банка с тремя тысячами долларов была пределом мечтаний, а потеря этих денег означала смерть от нехватки лекарств.
Я не знал, что ответить на это, поэтому просто кивнул и встал с кресла.
— Доктор Харрис сказал, что тебя отпустят сегодня к вечеру, после того как полиция возьмет показания, — сказал я. — Я пришлю машину к участку. Заберешь свои вещи, если их успеют вернуть, и поедешь на виллу. Розалинда подготовит комнату.
— А моя бабушка, — она снова посмотрела на меня с тревогой. — Можно... можно мне будет позвонить ей? Узнавать, как она?
— Конечно, — сказал я. — У тебя будет доступ к телефону. Сможешь звонить, когда нужно.
Она кивнула, и в ее глазах снова блеснули слезы — на этот раз не от страха, а от облегчения, от того, что у нее, кажется, наконец появилась твердая почва под ногами после суток падения в пропасть.
Я уже подошел к двери, когда она вдруг окликнула меня:
— Марк?
Я обернулся.
— Спасибо, — сказала она просто, без лишних слов. — За все. За то, что остановились вчера на дороге. За то, что не уехали. За эту работу. Я не знаю, как смогу отплатить вам за все это.
— Работай хорошо, — сказал я с легкой усмешкой, хотя что-то внутри сжалось от этих слов, от того, как искренне она это сказала. — Этого достаточно.
Я вышел из палаты, прикрыв за собой дверь, и медленно пошел по коридору клиники, чувствуя на себе странную, незнакомую тяжесть — не физическую, а какую-то другую, эмоциональную, которую я не привык ощущать. Обычно после гонки, после драки, после любого выброса адреналина наступало облегчение, опустошение, спокойствие. Сейчас этого спокойствия не было. Было что-то другое — смутное беспокойство, смешанное с непонятным, чужим теплом в груди, которое я никак не мог идентифицировать. И это тепло пугало меня сильнее, чем ледяной шепот Тени.
Доктор Харрис перехватил меня у выхода из клиники.
— Ты нанял ее горничной? — спросил он, приподняв бровь, явно слышавший разговор через приоткрытую дверь палаты, пока проверял соседнюю.
— У меня действительно нужна третья помощница по дому, — буркнул я, не желая углубляться в объяснения. — Это просто практичное решение.
— Конечно, практичное, — Харрис усмехнулся, но не стал спорить. — Марк, я знаю тебя много лет. Я никогда не видел тебя таким взбудораженным из-за чужого человека. Ты хоть понимаешь, что делаешь?
— Я делаю доброе дело, Харрис, — отрезал я резче, чем хотел. — Девчонка без денег, без документов, без жилья, едва избежавшая торговцев людьми. У меня большой дом и нужна третья служанка. Что тут непонятного?
Харрис посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом — тем самым взглядом, которым он смотрел на меня много лет назад, когда я впервые пришел к нему после очередного срыва, не зная, что делать с провалами в памяти и странным холодным голосом, который иногда брал контроль над моим телом в минуты опасности.
— Хорошо, — сказал он наконец, поднимая руки в жесте примирения. — Это твое решение. Просто... будь осторожен, Марк. Эта девушка прошла через серьезную травму. Ей нужна стабильность, а не еще одни эмоциональные качели. И твое... состояние может стать для нее опасным.
— Я не собираюсь устраивать ей качели, — отрезал я, проигнорировав его намек на Тень. — Это просто работа.
Я не стал дожидаться ответа Харриса. Развернулся и пошел к своему байку. Я сел в седло, завел мотор и медленно поехал прочь от клиники, размышляя над словами доктора.
Он был прав в одном — я действительно не понимал до конца, что делаю. Логика моя говорила одно: практичное решение, работа за работу, никаких сложностей. Но где-то в глубине груди, в том месте, куда я обычно не заглядывал, ворочалось что-то другое, неудобное, тревожное, как назойливая искра, готовая разгореться в пламя, если дать ей хоть немного кислорода. Мой разум трещал по швам. Марк-гонщик требовал ехать на трек. Тень требовала вернуться в палату и запереть Стефанию там, где никто не сможет до нее добраться. Это раздвоение причиняло физическую боль, локализуясь тяжелым давлением в висках.
Я заставил себя думать о Лагуне. О трассе, о настройках подвески, о времени на круге, которое мне нужно было показать на пятничных тренировках, чтобы попасть в первую пятерку и избежать унизительной борьбы во второй квалификации против пятнадцати претендентов. Я думал о Зейне, который теперь точно выбывал из сезона из-за Крея, о самом Крее, которому я собирался устроить ад на этом официальном уик-энде, о спонсорах, ждавших результатов, о фонде, которому нужны были новые пожертвования.
Но каждый раз, стоило мне на секунду отвлечься, мысли неизменно возвращались к ней — к ее лицу, освещенному дневным светом в больничной палате, к ее глазам, загоревшимся восторгом от предложения мыть полы в чужом доме, к ее тонким пальцам, цепляющимся за мою грудь в темном коридоре клиники.
Я не понимал этого чувства. Я ненавидел не понимать собственные чувства — слишком много лет психиатры пытались объяснить мне, что происходит в моей голове, слишком много лет я жил с осознанием, что часть моих воспоминаний просто не существует, выжжена защитным механизмом психики, который я сам не до конца контролирую. Непонятные эмоции пугали меня больше любой гонки, больше любой драки на нелегальном треке.
Но эта искра не гасла. Она тлела где-то на самом дне сознания всю дорогу домой, через серпантины Голливуд-Хиллс, под палящим калифорнийским солнцем, напоминая о себе каждый раз, когда я пытался сосредоточиться на тормозном пути перед следующим поворотом трассы.
Дома меня ждала Розалинда, уже предупрежденная коротким звонком о новой работнице.
— Третья комната по коридору для персонала, мистер Рейн? — спросила она, деловито уточняя детали, без единого вопроса о причинах моего внезапного решения — за пять лет работы она научилась не задавать лишних вопросов своему работодателю.
— Да, подготовь там все необходимое, — кивнул я. — Девушку зовут Стефания. Она приедет сегодня вечером, после того как закончит дела с полицией.
— С полицией? — Розалинда нахмурилась, явно обеспокоенная.
— Долгая история, — отмахнулся я. — Просто прими ее хорошо, ладно? Ей пришлось переживать тяжелую ночь.
Розалинда кивнула, не задавая больше вопросов, и пошла наверх готовить комнату, а я спустился в гараж — заканчивать с ремонтом байка, который так и остался разобранным с самого утра.
Работая руками, прикручивая новые тормозные колодки, проверяя давление в обновленной резине, я снова и снова мысленно возвращался к разговору в больничной палате. К тому, как легко, без капли расчета или хитрости, она согласилась работать горничной в доме совершенно незнакомого мужчины. К тому, с какой неподдельной благодарностью смотрела на меня, будто я подарил ей не работу прислуги, а целое спасение.
Меня смущало это простодушие. Я давно привык к тому, что люди вокруг меня всегда чего-то хотят — славы, денег, внимания публики, фотографии со знаменитым гонщиком для собственных страниц в сети. Стефания не просила ничего из этого. Она просила только возможность работать, заработать на лекарства для бабушки, остаться на плаву после катастрофы, которую устроил ей Влад.
И эта простота пугала меня едва ли не больше, чем загадочный шепот Тени, твердивший про какой-то "ключ".
Вдруг тишину гаража взорвал резкий, настойчивый рингтон мобильного. Я вздрогнул. На экране светилось имя: Скарлетт.
В груди мгновенно разлилась холодная, липкая скука, смешанная с глухим раздражением. Скарлетт... Моя официальная «девушка» для прессы и калифорнийского бомонда. Она бегала за мной последние два года, заглядывая в рот и ловя каждый взгляд, искренне веря, что между нами есть какая-то неземная любовь. Но реальность была куда прозаичнее. Мне было плевать на нее. Я не любил ее и никогда не смогу полюбить — внутри меня просто не было этого органа, он атрофировался еще в детстве, когда погиб отец.
Но Скарлетт была мне нужна. Точнее, был нужен её отец — влиятельный медицинский магнат, который рулил крупнейшим реабилитационным и научно-исследовательским нейроцентром в Калифорнии. Именно через его клиники я умудрялся проводить колоссальные суммы из своего благотворительного фонда, помогая пострадавшим гонщикам и заминая собственные «ошибки» — вроде вчерашней полулегальной госпитализации Стефании без документов. Терять эти отношения сейчас, в разгар чемпионата, когда внимание прессы на пике, было тактическим самоубийством.
Я нажал кнопку ответа и прижал телефон к уху, даже не потрудившись смягчить голос.
— Да, Скарлетт.
— Марк! Наконец-то! — ее капризный, высокий голос ворвался в динамик, заставив меня поморщиться. — Ты где пропадаешь? Я звонила тебе вчера вечером, звонила ночью! Мы же должны были поехать на этот благотворительный ужин в Малибу! Папа весь вечер спрашивал, где его будущий зять. Ты снова проторчал на треке?
Я прикрыл глаза, чувствуя, как Тень внутри меня злобно скалится. Зять. Какое отвратительное слово.
— Были дела по команде, Скарлетт. Зейн попал в аварию, если ты не слышала. Мне пришлось торчать в госпитале, — соврал я наполовину, зная, что тема с Конти сработает как идеальный громоотвод.
— Оу... Ну да, папа что-то говорил про травму Конти, — в ее голосе не было сострадания, только легкая досада из-за испорченного вечера. — Но ты ведь мог хотя бы написать! Марки, ты совсем обо мне не думаешь. Мы увидимся сегодня? Я хотела приехать к тебе на виллу, привезти те новые дизайнерские шторы для гостиной...
— Нет, — отрезал я слишком резко. Тень внутри меня глухо зарычала. Пустить ее сюда сегодня, когда через пару часов приедет Стефания? Это превратит мою крепость в филиал ада. — Сегодня ко мне нельзя. На вилле идет генеральная уборка, Розалинда все перевернула вверх дном. И мне нужно сосредоточиться на телеметрии перед Лагуной. Я не хочу отвлекаться.
— Но Марк... — протянула она обиженно.
— Скарлетт, мне пора. Механики зовут, — безжалостно соврал я во второй раз и, не дожидаясь ее ответа, нажал на кнопку сброса.
Экран погас. Я швырнул телефон на верстак. Мерзкое чувство лицемерия осело на языке привкусом дешевого металла. Я использовал Скарлетт, она использовала мой статус суперзвезды для своих подружек. В этом мире все продавалось и покупалось. Кроме той чистой, испуганной благодарности, которую я увидел сегодня в карих глазах Стефании. И это сравнение ударило по моему самолюбию, как занос на скорости в триста километров в час.
***
К вечеру телефон зазвонил снова — на этот раз номер был незнакомым.
— Мистер Рейн? — голос на том конце был женским, официальным. — Это офицер Дельгадо, полицейское управление Лос-Анджелеса. Мне передали ваш контакт через доктора Харриса для связи по делу о попытке торговли людьми.
— Слушаю, — сказал я, откладывая гаечный ключ.
— Хотела сообщить, что мисс Ланская закончила дачу показаний, мы передаем ей личные вещи, которые удалось найти при обыске квартиры — документы, рюкзак. Телефон не нашли в машине, которую, увы, подозреваемый успел угнать, заранее зарегистрировав на подставное лицо — нам пока не удалось его задержать, но след взят, мы работаем с федералами, поскольку дело выходит за рамки одного штата.
— Хорошо, — кивнул я, хотя офицер не могла видеть этого жеста по телефону. — Что насчет нее? Она в порядке?
— Физически — да. Эмоционально, разумеется, тяжело, но она держится молодцом, дала подробные, четкие показания, которые очень помогут расследованию. — Дельгадо помолчала секунду, потом добавила более теплым тоном: — Мистер Рейн, я хочу от себя лично поблагодарить вас за то, что вы сделали вчера ночью. Не каждый день случайные прохожие вмешиваются настолько решительно. Вы, возможно, спасли ей жизнь.
— Я просто был в нужном месте, — буркнул я, чувствуя странную неловкость от прямой благодарности.
— Как бы то ни было, спасибо, — сказала Дельгадо. — Мы отправим машину, доставим мисс Ланскую по указанному адресу через пару часов, если это удобно.
— Удобно, — подтвердил я. — Дом готов.
После разговора я еще долго сидел в гараже, разглядывая собранный, наконец полностью отремонтированный байк. Машина блестела в свете гаражных ламп, идеальная, выверенная до последнего болта — точная копия меня самого в моем профессиональном амплуа.
Я поднял глаза на часы на стене гаража. Через два часа она будет здесь. В моем доме. Под моей крышей.
Странное, тревожное предчувствие зашевелилось где-то в груди — не похожее ни на адреналин гонки, ни на холодную ярость Тени, ни на привычное равнодушие, с которым я обычно встречал новых людей в своей жизни. Это было что-то третье, незнакомое, и я не мог понять, нравится мне это чувство или пугает меня до глубины души. Раздвоение личности, которое раньше казалось мне контролируемым проклятием, теперь обострялось. Границы между Марком Рейном и Тенью начинали размываться, и виной тому была девчонка с серебряной лилией.
Я заставил себя выбросить эти мысли из головы и сосредоточиться на единственном, что действительно имело значение для моей карьеры в данный момент — на Лагуне, на тренировках, на цифрах секундомера, которые должны были подтвердить мой статус лучшего гонщика сезона.
Снаружи, за окном моей спальни, огни Лос-Анджелеса мерцали в вечерней дымке смога, равнодушные и далекие, как всегда. А где-то в недрах закрытого особняка, принадлежавшего семье Конти, человек, которого мир знал как влиятельного спонсора Мото ГП Роберта Конти, медленно набирал заграничный номер на одноразовом телефоне, готовясь объяснить своим деловым партнерам, почему сорвалась очередная сделка и куда подевался "Влад и Леон" — личности, которые он использовал вот уже третий год для выманивания доверчивых девушек из глухих американских городков да и не только, прежде чем те исчезали на бортах частных самолетов, летящих в сторону Персидского залива.
Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚