Глава 6
Стефания
Белый потолок. Слишком ровный, слишком чистый, без единой трещины. И этот въедливый, бьющий в ноздри запах хлорки, спирта и чего-то приторно-сладкого, от чего к горлу мгновенно подкатила тошнота.
Я резко открыла глаза и тут же зажмурилась от режущего, люминесцентного света. Голова отозвалась глухим, тяжелым ударом где-то в районе затылка, будто туда залили расплавленный свинец. В ушах стоял тонкий, непрекращающийся гул.
— Где я?.. — голос прозвучал как чужой, хриплый скрежет.
Я попробовала пошевелиться, но руки и ноги казались налитыми чугуном. На правом запястье что-то натянулось. Скосив глаза, я разглядела тонкую прозрачную трубку, уходящую от иглы в моей вене к пластиковому флакону капельницы. На мне была чужая, безразмерная больничная рубашка из грубого хлопка.
Память возвращалась кусками, рваными, болезненными вспышками. Автобус. Вокзал Юнион-Стейшн. Влад... Его издевательская ухмылка, холодный блеск наручников на спинке кровати, розовая комната, которая должна была стать моей тюрьмой. Мой безумный бег по лестнице, крики сзади, глухой двор, ледяной тропический ливень, бьющий по лицу, и ослепительный, разрезающий ночную тьму свет фар. Ревущий черный байк, остановившийся в каком-то несчастном сантиметре от моих коленей. И парень... Парень с невероятно четкими, резкими чертами лица и глубокими карими глазами, в которые я посмотрела перед тем, как окончательно провалиться во тьму.
«Он привез меня сюда. Я в больнице», — пронеслась спасительная мысль. Влад не догнал меня. Я в безопасности.
Эта мысль придала сил. Страх, что Влад все еще может пробраться сюда, заставил меня действовать вопреки слабости. Я судорожно, до боли зажав зубами нижнюю губу, дернула правую руку. Игла с противным хрустом выскочила из вены. На кожу тут же брызнула пара капель темной крови, но мне было плевать. Я перекинула ноги через край кушетки. Стоило босым ступням коснуться холодного линолеума, как по телу прошла крупная дрожь. Меня бил сильнейший озноб, зубы стучали друг о друга так, что челюсти сводило судорогой.
Ухватившись за металлическую стойку капельницы, чтобы не рухнуть в первую же секунду, я сделала шаг к двери. Палата была пуста. За незашторенным окном по стеклу все еще стекали редкие капли — ливень почти утих, превративсь в нудную ночную изморось. На часах, висевших над дверью, было три часа ночи.
Я осторожно толкнула тяжелую деревянную дверь палаты. Она поддалась без звука. Я выскочила в длинный, погруженный в полумрак коридор. Здесь было тихо, лишь где-то на посту у стойки регистрации тихо бубнил включенный телевизор. Я пошла вперед, прижимаясь плечом к стене, чувствуя себя абсолютно голым, беззащитным зверьком. Мне нужно было найти кого-то из персонала.
Проходя мимо соседней палаты, дверь которой была приоткрыта настежь, я услышала тихий, надрывный шорох и тяжелое, хриплое дыхание. Инстинкт самосохранения велел бежать мимо, но что-то заставило меня остановиться и заглянуть в щель.
В палате на широкой медицинской кровати лежал парень. Его голова была плотно забинтована, на щеке виднелась глубокая ссадина, а к груди тянулись десятки проводов от мониторов. Но он не спал. Он отчаянно, до хруста в суставах тянулся правой рукой к прикроватной тумбочке, на которой стоял пластиковый стакан с водой. Его пальцы буквально в миллиметре застывали от пластика, комбинезон на его плече натягивался, а из горла вырывался глухой, злой рык бессилия.
Я не думала в этот момент. Просто увидела чужую боль, которая на секунду заглушила мой собственный страх.
Осторожно, стараясь не шуметь босыми ногами, я перешагнула порог его палаты. Парень резко вскинул голову. Его глаза, дикие, затуманенные лекарствами и болью, уставились на меня. Но он ничего не сказал — у него просто не было сил.
— Подожди... Я помогу, — тихо, одними губами прошептала я.
Я подошла к тумбочке, взяла стакан. Мои руки дрожали так сильно, что пара капель расплескалась по полу. Я аккуратно протянула стакан ему, слегка наклоняясь над кроватью, чтобы парню не пришлось тянуться. Он судорожно перехватил стакан своими крупными, сбитыми в кровь пальцами, жадно припал к краю и сделал несколько крупных, шумных глотков.
— Спасибо... — прохрипел он, откидывая голову обратно на подушку и закрывая глаза. Стакан остался зажат в его руке. — Вода... как в аду побывал.
— Тебе нужно лежать, — так же тихо сказала я, делая шаг назад к выходу. — Ты в порядке?
— Бывало и лучше, — парень попытался криво усмехнуться, но тут же поморщился от боли в затылке. — Чертов Крей... устроил мне занос.
Его слова ни о чем мне не говорили. Я просто закивала, собираясь выйти обратно в коридор, чтобы продолжить свои поиски врачей. Выскользнув из его палаты, я быстрым шагом направилась к разветвлению коридора. Мне нужно было дойти до стойки регистрации, найти хоть одну живую душу.
Я стремительно повернула за угол и... застыла.
Мир вокруг меня словно рухнул, рассыпавшись на миллионы ледяных осколков. Все звуки, гудение приборов, далекий бубнеж телевизора — все исчезло. Прямо передо мной, преграждая путь в глубине этого нового коридора, выросла массивная фигура.
Влад.
На нем был все тот же дорогой темный плащ, воротник поднят, а волосы слегка влажные от уличной измороси. Его лицо, обычно гладкое, уверенное, сейчас казалось маской из серого камня. На его лице красовалась черная медицинская маска. В глазах не было ни капли удивления. Только холодная, расчетливая, хищная злоба.
— Вот ты где, птичка, — тихо, почти ласково произнес он, и от этого шепота у меня внутри все отмерло. — А я всю больницу обошел. Думал, ты уже копам сказки рассказываешь. А ты тут... с моим сыном развлекаешься?
Мой мозг отказался воспринимать последнюю фразу. Его сын? Этот раненый парень в палате? Но времени на размышления не было. Влад шагнул ко мне, его тяжелая рука мертвой хваткой вцепилась в мое левое предплечье. Пальцы сжались подобно стальным тискам, проминая плоть до костей.
— Заткнись, — процедил он сквозь зубы, когда из моего горла вырвался первый испуганный вскрик. Он резко дернул меня на себя. — Не вырывайся. Не здесь. Не вынуждай меня делать тебе больно прямо у дверей больницы, идиотка. Иди молча.
Он поволок меня обратно по коридору.
— Помогите! — голос мой окончательно сорвался, превращаясь в жалкий, тонкий писк. — Кто-нибудь! Охранник! Пожалуйста!
Понимание того, что спасения не будет, взорвалось во мне диким, первобытным импульсом. Когда мы уже почти миновали очередной поворот коридора возле дверей реанимации, я, собрав всю оставшуюся в теле ярость и страх, со всей силы рванулась в противоположную сторону и одновременно полоснула ногтями свободной руки по его лицу, срывая маску.
Влад на долю секунды ослабил хватку от неожиданности. Этого мгновения хватило. Я вырвалась.
Тяжело дыша, я бросилась вперед, петляя за угол. Ноги заплетались, лихорадка сжигала изнутри, но я бежала. И прямо там, за следующим поворотом, я с размаху, на полной скорости влетела в чью-то широкую грудь.
Я не успела даже сообразить, что происходит. Мои тонкие пальцы намертво, до побелевших костяшек, вцепились в жесткую кожу чужого комбинезона. Подняв глаза, я обомлела. Это был он. Тот самый парень-байкер с резкими чертами лица, который спас меня на дороге. Он замер от неожиданности, глядя на меня сверху вниз.
— Пожалуйста... умоляю, спрячь меня! — закричала я, захлебываясь слезами и собственным хрипом, сжимая его комбинезон на груди. — Спрячь! Он найдет меня! Я не могу здесь оставаться, слышишь?! Помоги мне!
Я видела, как он оцепенел. Мои ладони горели от лихорадки, я вся дрожала, умоляюще всматриваясь в его глубокие карие глаза. Но вдруг его выражение лица изменилось. Он как-то странно затряс головой, словно пытался заглушить невыносимую боль или какой-то внутренний шум. Его взгляд на секунду стал отсутствующим, а затем резко полыхнул раздражением и холодом.
— Эй, отпусти меня! — жестко сказал он, перехватывая мои тонкие запястья. — Отпусти, я сказал!
Он силой убрал мои руки со своей груди, разжимая пальцы один за другим. Я попыталась снова ухватиться за него, закричать, воззвать к его жалости, но он сделал шаг назад, разрывая дистанцию, поворачиваясь ко мне спиной. Он просто пошел прочь, ускоряя шаг, бросая меня одну посреди коридора.
В ту же секунду сзади, из-за угла, послышались тяжелые, резкие, страшные шаги. Влад преследовал меня. Дверь отделения, из которого я только что сбежала, с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Тень Влада накрыла меня, и коридор больницы прошил мой пронзительный, полный отчаяния крик:
— Нет! Отпустите!
Он поволок меня по коридору, в сторону вестибюля и выхода. Деловито, спокойно, как тащат сломанную тележку из супермаркета. Гранитные ступени, мелькавшие впереди, казались ледяными. Все плыло: автоматические двери, мокрый асфальт стоянки за ними, размазанные фонари.
Но Лос-Анджелес ночью глух. Несколько редких прохожих у входа в клинику — какая-то парочка и мужчина в капюшоне — бросили в нашу сторону короткий, равнодушный взгляд и тут же отвернулись. Моя больничная рубашка, босые грязные ноги, капли крови на подбородке — для них это было просто очередной пьяной драмой, семейной разборкой, в которую лучше не лезть.
Черный седан Влада стоял у самого края тротуара, метров в десяти от входа. И каждый шаг к этой машине отдавался в моей груди новой, удушающей волной паники. Я слишком хорошо знала, что ждет меня там, за густым тонированным стеклом. Я знала, что если эта тяжелая железная дверь сейчас захлопнется за моей спиной — второй раз я уже не вырвусь. Не будет ни постера на стене, который можно сорвать, ни пилочки для ногтей, ни щели в полу. Это будет конец. Полный и окончательный.
— Влад, пожалуйста... — я попыталась зацепиться взглядом за хоть что-то человеческое в его лице, найти хоть тень, хоть намек на жалость или сомнение. — Я никому ничего не скажу, я обещаю! Я просто уеду обратно, я забуду все, я...
— Заткнись, — оборвал он, даже не глядя на меня. Голос был ровным, уставшим, будто я была надоедливой, жужжащей над ухом мухой, а не живым человеком, которого он минуту назад силой волок по бетонным плитам. Он натянул на лицо маску и одел капюшон. — Лучше бы ты спала в комнате, как я тебе сказал. Все было бы намного проще для нас обоих. А теперь ты просто усложняешь мне работу.
Он дотащил меня до машины и одной рукой рванул на себя тяжелую заднюю дверь седана. Салон дохнул на меня запахом дорогой кожи и тем самым приторным ароматом, который я возненавидела всем сердцем. И в этот момент — именно в этот самый момент, когда холод обивки сиденья оказался буквально в сантиметре от моей обнаженной кожи, — из темноты улицы раздался звук, который я запомню, кажется, до самого конца своей жизни.
Рев двигателя.
Это не было похоже на гудение обычных машин, лениво стоящих на городских светофорах. Этот звук был совершенно другим — глубоким, рваным, яростным, почти животным, будто колоссальное и злое существо расправляло свои тяжелые крылья прямо за нашей спиной.
Влад тоже его услышал. Его пальцы на моем плече на долю секунды ослабли — чистый рефлекс, инстинктивная реакция опытного хищника на резкий, неожиданный звук угрозы. И этой секунды мне хватило. Я дернулась всем телом, вывернулась из его хватки и отшатнулась на полшага в сторону, прежде чем он снова успел выкинуть руку и перехватить меня.
Мотоцикл вылетел из темноты больничной стоянки так, будто он вообще не подчинялся обычным законам физики. На такой скорости на мокром асфальте не выживают. Я не успела разглядеть его толком — только сноп белых брызг, летящих дугой из-под переднего колеса, низкий, хищный силуэт, абсолютно черный, без единого опознавательного знака или блика, и фигуру всадника, которая казалась вплавленной в эту машину, слитой с ней в единое целое.
Он даже не притормозил, заходя на крутой разворот. Он просто крутанул руль так резко, что заднее колесо швырнуло мокрую грязь и воду веером прямо на капот седана. В следующую секунду байк намертво застыл — буквально вырос из земли, перегородив узкий проезд между мной и открытой дверью черной машины.
Влад отступил на шаг назад, так и не успев снова схватить меня за руку. Я почувствовала, как крупно вздрогнуло его тело, как напряглись его плечи под дорогим плащом — теперь уже не от раздражения, а от настоящей, мгновенно вспыхнувшей внутри тревоги.
— Какого хрена... — пробормотал он сквозь зубы, опуская руку к карману.
Парень спрыгнул с байка одним слитным движением, даже не заглушив двигатель. Мотор продолжал утробно, угрожающе рычать на холостых оборотах, выбрасывая в сырой мокрый воздух густые струйки горячего пара из хромированных выхлопных труб. Шлема на гонщике уже не было — должно быть, он оставил его там, внутри, когда я в панике бросалась к нему в коридоре. Сейчас, под прямым, резким светом высокого уличного фонаря, я наконец-то смогла увидеть его лицо целиком, без помех.
И я застыла, забыв как дышать.
Это было неправильное лицо. Не в том смысле, что оно было уродливым — наоборот, до жути правильным, почти идеальным: высокие, резко очерченные скулы, прямой, будто высеченный из мрамора нос, короткие темные волосы, полностью мокрые от дождя и липнущие ко лбу. Любая девчонка назвала бы его невероятно красивым. Но выражение этого лица... оно пугало до судорог.
Его глаза — огромные, глубокие, ставшие в этой ночной темноте почти полностью черными — смотрели на Влада без капли человеческого страха. В них не было настороженности, которая обычно появляется у людей перед лицом очевидной угрозы или драки. В них царила только спокойная, абсолютная, ледяная пустота. Так смотрит хирург на операционное поле перед тем, как сделать первый надрез. Так смотрит палач. Как человек, который внутри себя уже все решил, взвесил и привел приговор в исполнение, а теперь просто ждет, когда тело сделает шаг ближе для его удобства.
— Отойди от нее, — произнес он.
Голос прозвучал низко, пугающе ровно, без единой человеческой эмоции. От этого ледяного спокойствия у меня по спине пробежал хохот такого холода, какого не мог дать весь этот ночной ливень Лос-Анджелеса.
Влад медленно моргнул. Я увидела, как его профессиональная, годами выверенная маска уверенного в себе дельца снова натянулась на лицо — гладкая, непроницаемая, та самая, с которой он встречал меня на перроне с табличкой в руках.
— Слушай, парень, — Влад плавно выставил вперед свободную руку, ладонью вверх. Универсальный жест примирения и одновременно скрытого превосходства, который используют сильные люди. — Это не твое дело. Обычная семейная ссора. Девушка немного не в себе после... после тяжелого инцидента, ей нужна срочная медицинская помощь, я ее близкий родственник, отвожу домой, в семью. Не делай глупостей.
— Он лжет! — мой голос наконец прорвался сквозь спазм в горле, я закричала так, что сорвала связки. — Он мне не родственник! Он держал меня в плену, в запертой комнате! Он хотел меня продать, пожалуйста, не верьте ему! Не отдавайте меня ему!
Влад резко, на долю секунды повернул голову в мою сторону. В глазах метнулась такая чистая, неприкрытая, бешеная злоба, что мне показалось, будто меня ударили физически.
— Замолчи, истеричка, — выдохнул он, и его тело качнулось в мою сторону, собираясь снова перехватить мое запястье.
Парень с байка даже не удостоил его ответом. Он просто пошел вперед.
Он двигался не быстро — медленно, размеренно, шаг за шагом, будто у него в запасе было все время этого мира. Будто этот мелкий дождь, бьющие в глаза фонари, шумящий за углом проспект — все это было лишь дешевой, не имеющей значения декорацией. Его руки, обтянутые тяжелыми черными гоночными перчатками с пластиковой защитой на костяшках, висели вдоль тела абсолютно расслабленно. Это пугало больше всего. Любой человек, готовый к драке, инстинктивно сжимает кулаки, приподнимает плечи, его дыхание становится частым и прерывистым. Этот же парень выглядел так, словно шел по коридору собственного дома, чтобы поднять оброненную вещь. В нем не было человеческого напряжения — только чистая функция уничтожения.
— Я сказал, — повторил он все тем же ровным, лишенным интонаций тоном, останавливаясь ровно в трех шагах от Влада, — отойди от нее.
— Или что? — Влад попытался усмехнуться. Усмешка вышла кривой, дергающейся в правом уголке рта. Он быстро, коротко оглянулся назад — туда, где у стеклянных дверей клиники маячил силуэт охранника в форме, который лениво наблюдал за сценой на стоянке, еще не понимая, что здесь происходит что-то смертельно опасное. — Или ты что мне сделаешь, гонщик хренов? Вызовешь копов? Так давай, вызывай, я подожду. У меня все документы на нее в порядке. Ты не знаешь, с кем связался.
— Копов? — парень слегка наклонил голову набок. В этом коротком движении промелькнуло что-то нечеловеческое, птичье — так хищник прислушивается к странному звуку жертвы перед броском. — Нет. Копы — это слишком долго и скучно.
Все произошло в такую долю секунды, что мой мозг не успел зафиксировать промежуточные кадры.
Он просто сделал один короткий, взрывной шаг вперед и перехватил правую руку Влада — ту самую, которой он пытался потянуться ко мне, — прямо за запястье. Перехватил так, словно сомкнул гидравлические тиски. Влад резко, дико взвыл от неожиданной вспышки боли и инстинктивно разжал пальцы. Я резко отшатнулась назад, чувствуя, как кровь хлынула в мою освобожденную руку мучительным, горячим покалыванием. Ноги не удержали меня, и я бы растянулась на асфальте, если бы не зацепилась спиной за бетонный столб ограждения стоянки.
Влад, несмотря на боль, оказался опытным бойцом. Он мгновенно попытался нанести ответный удар свободной левой рукой — резко, наотмашь, целясь парню прямо в незащищенный висок. Но тот даже не вздрогнул. Он встретил этот удар в воздухе, перехватив кулак Влада с такой поразительной легкостью, словно ловил на лету вялую муху. А затем коротко, почти без размаха, без видимого человеческого усилия, впечатал свой правый кулак Владу точно под дых.
Звук получился глухим, плотным и страшным — так звучит удар тяжелой бейсбольной битой по туго набитому мешку с песком.
Влад мгновенно согнулся пополам, его лицо стало багрово-серым. Он судорожно ловил ртом воздух, который просто не шел в разбитые легкие, из горла вырвался хриплый, свистящий звук. Его колени подогнулись, и он медленно осел на мокрый асфальт, тяжело опираясь одной рукой о каменный бордюр, чтобы не распластаться в луже.
— Кто ты... такой... — прохрипел он через силу, давясь собственной слюной и поднимая налитые кровью глаза на гонщика. — Ты хоть понимаешь... на кого ты сейчас нарвался, идиот? Ты понимаешь, чьи это деньги? Чья она... чья она вещь?!
Парень медленно наклонился над ним. Спокойно. Так пугающе спокойно, что на секунду со стороны могло показаться, будто он просто хочет помочь упавшему человеку подняться на ноги. Но вместо этого его затянутая в черную кожу рука мертвой хваткой вцепилась в плотный воротник дорогого плаща Влада. Одним мощным, слитным движением он вздернул его обмякшее тело вверх, как тряпичную куклу, и с размаху прижал спиной к капоту его же собственного черного седана.
— Повтори, — тихо, почти шепотом сказал он. И от этого тихого, леденящего шепота мне стало гораздо страшнее, чем от любого яростного крика, который я слышала в своей жизни. — Повтори еще раз то, что ты сейчас сказал. Про то, «чья она».
Влад молчал. Он тяжело, со свистом дышал через нос. Тонкая струйка темной крови уже текла из его разбитой верхней губы, размазываясь по подбородку — видимо, при ударе о капот он сильно рассек кожу. Его глаза бешено, панически метались из стороны в сторону, ища выход, ища хоть какое-то спасение. И я с каким-то странным, диким, отстраненным чувством глубокого удовлетворения наблюдала за этим. Человек, который еще пару часов назад уверенно срывал с меня одежду, который распоряжался моей жизнью как товаром — сейчас сам крупно, мелко дрожал от первобытного, животного ужаса перед этим безжалостным парнем.
— Она... она моя собственность, — все-таки выдавил Влад через силу. Похоже, он решил, что глухая наглость — это последний козырь, который у него остался в этой проигранной игре. — Она куплена. И полностью оплачена. Ты влез в чужой, очень серьезный бизнес, парень. Поверь мне на слово — у этого бизнеса очень длинные и очень острые руки. Отпусти меня прямо сейчас, и я сделаю вид, что этой встречи не было. Иначе тебя найдут в канаве до конца недели...
Договорить этот бред он не успел.
Все случилось слишком быстро, в одно слитное, пугающе красивое движение, похожее на какой-то жуткий элемент балета. Парень коротко, резко дернул Влада на себя за воротник, развернул его тело в воздухе и с такой колоссальной силой швырнул лицом на железный капот седана, что у машины мгновенно сработала сигнализация.
Пронзительный, истошный, режущий уши вой разнесся по всей пустой стоянке клиники, отражаясь от высоких стеклянных стен здания. Влад дико взвыл от боли, хватаясь руками за сломанные ребра и сползая по крылу машины на землю.
— Эй! Вы там! Что здесь, черт возьми, происходит?! — наконец-то опомнился охранник у входа. Он торопливо бежал в нашу сторону по мокрым плитам, на ходу доставая из-за пояса рацию и держа руку на кобуре.
Парень с байка тут же сделал три быстрых шага назад, плавно поднимая руки на уровень груди ладонями вперед. Он не сдавался — он просто наглядно демонстрировал подошедшему представителю закона, что полностью прекращает любые действия.
И в этот же миг все движение его тела неузнаваемо изменилось. Его широкие плечи чуть опустились, жесткая, хищная посадка головы исчезла. Взгляд этих глубоких карих глаз из ледяного, смертоносного монолита Тени вдруг стал... человеческим. Это было похоже на то, как человек резко просыпается от глубокого, кошмарного сна и не сразу может сообразить, где именно он сейчас находится.
— Этот человек только что напал на девушку, — спокойно сказал парень подошедшему охраннику. Голос все еще был низким, но в нем появилась та самая живая, человеческая нотка глубокой усталости. — Попытка похищения. Вы можете прямо сейчас проверить записи с камер наблюдения у главного входа. Девушка только что выбежала из реанимационного отделения, спасаясь от него.
Пожилой охранник перевел растерянный взгляд с хрипящего, держащегося за бок Влада на капоте на меня. Я стояла, намертво прижавшись спиной к бетонному столбу, растрепанная, в грязной больничной рубашке, вся мокрая от непрекращающегося дождя, с огромным синяком на щеке, который теперь, должно быть, расцвел во всей своей уродливой красе.
— Мэм... это правда? — спросил охранник, и в его суровом голосе впервые за всю эту ночь прозвучало что-то похожее на настоящую человеческую заботу.
— Да! — выдохнула я, и слезы, которые я сдерживала изо всех сил, наконец-то прорвались наружу — горячие, частые, горькие. — Да, это правда! Пожалуйста, умоляю вас, не давайте ему уехать! Он преследовал меня прямо из палаты!
Влад, услышав мои слова, сделал судорожную попытку подняться на ноги, цепляясь пальцами за ручку двери своего седана. Он бросил на меня из-под лобья взгляд, полный такой чистой, концентрированной ненависти, что мне стало физически больно, будто мне в лицо плеснули крутым кипятком.
— Она... она сумасшедшая, — прохрипел он, давясь кровью из разбитой губы. — У нее тяжелое психическое расстройство. Она сбежала из закрытой клиники для душевнобольных на окраине. Спросите у дежурных врачей, они подтвердят... Она бредит!
— Камеры, — коротко, весомо повторил парень, не повышая голоса ни на тон. Но в этом одном единственном слове была такая сокрушительная, абсолютная уверенность человека, знающего свою правоту, что Влад мгновенно захлопнул рот.
Охранник, больше не слушая бредни раненого, быстро поднес рацию к губам и забормотал туда приказы:
— Дежурный, срочно вызов полиции на центральную парковку. У нас тут попытка похищения человека, код синий. И заблокируйте выезды, если сможете.
Влад замер у двери своей машины, лихорадочно оценивая ситуацию. Я буквально видела, как за его серым лбом бегают мысли, как он быстро прикидывает оставшиеся варианты, считает свои шансы на спасение — как холодный, циничный делец на тонущей бирже. И в какой-то момент, видимо, придя к окончательному выводу, что шансов против охраны и полиции у него здесь нет, он принял решение.
Влад резко, с силой рванул на себя дверь седана, метнулся внутрь салона и заблокировал замки. Прежде чем охранник успел сделать хотя бы шаг к машине или договорить фразу в рацию, двигатель пикапа взревел. Черная машина с диким, пронзительным визгом покрышек рванула с места, сорвав куски резины об асфальт, и на полной скорости помчалась прочь со стоянки, обдав нас всех густым облаком грязных водяных брызг.
— Эй! Куда?! Стоять! — заорал охранник, беспомощно бросаясь вслед за уезжающим автомобилем, но куда там.
Черный седан уже на бешеной скорости сворачивал за дальний угол больничного комплекса, мигая оранжевым поворотником с какой-то издевательской, холодной аккуратностью, будто его водитель не спасался только что от уголовного ареста, а просто очень сильно опаздывал на деловую встречу.
Несколько секунд на стоянке царило полное молчание. Дождь продолжал сыпать своей мелкой, нудной взвесью, уличные фонари дрожали бледными, размытыми ореолами в этой влажной ночной пелене, а истошный вой сигнализации уехавшей машины все еще слабо доносился откуда-то из глубины соседних кварталов, постепенно затихая в темноте Лос-Анджелеса.
Я стояла, все так же намертво прижавшись спиной к холодному бетону опоры, обхватив себя обеими руками за плечи, и меня трясло. Это не было обычным холодом — из моего организма просто в одну секунду вышел весь остаток адреналина, и его место мгновенно заняла какая-то жуткая, опустошающая, ледяная слабость. Колени ходили ходуном.
Охранник медленно вернулся назад, тяжело дыша и на ходу снимая со своего форменного пояса небольшое чистое полотенце.
— Мэм... вы как? Вы в порядке? Может, позвать доктора Харриса обратно наружу?
— Я... да, я вроде в порядке, — едва выдавила я, хотя мои зубы стучали друг о друга с таким сильным стуком, что слова дробились на отдельные невнятные звуки.
— Полиция уже едет, они будут здесь буквально через пять-семь минут, — мужчина аккуратно накинул мне на плечи полотенце. Оно было абсолютно сухим и еще хранило тепло его тела. От этого простого, человеческого жеста искренней заботы у меня внутри что-то окончательно сломалось — ноги подкосились, и если бы не бетонный столб за моей спиной, я бы просто распласталась на этих мокрых плитах.
Парень — мой безымянный спаситель — стоял в трех шагах от нас, не подходя ближе. Он молча, с каким-то странным, глубоким и сосредоточенным выражением лица наблюдал за мной из-под своих мокрых черных волос. Будто он заново оценивал всю эту ситуацию. Будто пытался внутри себя понять, действительно ли со мной теперь все будет хорошо, но просто не решался спросить об этом вслух.
— Спасибо... — тихо, глядя прямо в его карие глаза, произнесла я. Собственный голос показался мне чужим, надломленным и бесконечно слабым. — Если бы вы... если бы вы не появились здесь во второй раз... он бы меня увез.
— Заходите внутрь здания, — резко перебил он меня, не дав мне договорить слова благодарности.
Его голос снова стал отстраненным, сухим и чисто деловым. Было такое ощущение, что все те бурные эмоции и та бешеная ярость, которые мелькнули в нем секунду назад во время драки, были жестко спрятаны обратно в глубокий карман сознания.
— На улице холодно, — добавил он, отводя взгляд в сторону. — Вам категорически нельзя стоять здесь после такой высокой температуры и жара. Идите за охраной.
— А как же вы? — спросила я, буквально цепляясь своим взглядом за его лицо, как утопающий человек цепляется за последний обломок спасательной доски.
Мне было отчаянно, до физической боли в груди страшно, что он сейчас просто развернется, сядет на свой страшный черный мотоцикл и уедет в эту темную ночь. Мне казалось — стоит его байку скрыться за горизонтом, как весь этот кошмар вернется обратно. Этот парень в мокрой гоночной коже сейчас казался мне единственным нерушимым щитом между мной и смертью.
Он промолчал несколько секунд. Просто посмотрел на меня долгим, изучающим, очень тяжелым взглядом — так смотрят на страницу книги, пытаясь прочитать что-то, написанное самым мелким, неразборчивым шрифтом.
— Я буду внутри холла, — наконец глухо произнес он. — Пока полиция не приедет и не разберется со всеми показаниями для протокола. Идите в тепло.
Полицейская машина с включенными синими маячками прорезала темноту стоянки ровно через семь минут. Из нее быстро вышли двое офицеров в плотных темных дождевиках — мужчина и женщина. У обоих были те самые характерные лица людей, которые годами работают на ночных вызовах в огромном мегаполисе и которых уже практически невозможно чем-либо удивить в этой жизни.
Меня аккуратно завели обратно в просторный, теплый холл клиники, усадили в глубокое мягкое кресло прямо возле стойки регистрации и накрыли еще одним одеялом — на этот раз большим, плотным, настоящим больничным шерстяным одеялом. Дежурная медсестра торопливо принесла мне большой пластиковый стакан с горячим сладким чаем. Я обхватила его обеими ладонями, пытаясь унять эту непрекращающуюся внутреннюю дрожь, но пальцы все равно ходили ходуном, стуча по пластику.
Офицер-женщина — невысокая, крепко сбитая, с короткой стрижкой и очень уставшими, но невероятно внимательными и цепкими глазами — присела рядом со мной на корточки, доставая из кармана дождевика небольшой блокнот и ручку.
— Меня зовут офицер Дельгадо, — мягко, но профессионально четко произнесла она, заглядывая мне в лицо. — Как вас зовут, мисс? Попробуйте успокоиться, вы в полной безопасности. Здесь охрана и врачи.
— Меня... меня зовут Стефания Ланская, — едва выговорила я, чувствуя, как горячий пар от чая приятно обжигает лицо. — Можно просто... просто Стеша.
— Отлично, Стеша, — Дельгадо сделала первую пометку в своем блокноте. — А теперь, если вы в состоянии, расскажите мне по порядку, что именно произошло с вами сегодня ночью. Начиная с самого начала.
И я начала говорить. Медленно, сначала путаясь в словах, заикаясь и постоянно перескакивая с одной детали на другую, потому что в моей несчастной голове все события последних суток смешались в один сплошной, липкий, темный ком ужаса.
Я рассказывала про душный автобус, про серый перрон вокзала Юнион-Стейшн, про Влада с его фальшивой, приторной заботой и дорогим парфюмом. Рассказывала про его роскошную квартиру в Даунтауне, про то, как за моей спиной с сухим щелчком закрылась тяжелая дверь. Про наручники, пристегнутые к спинке кровати, про розовый шелк, который душил меня одним своим видом. Про то, как он ударил меня по щеке, когда я попыталась протестовать. Про свой безумный, отчаянный бег вниз по темной пожарной лестнице, про троих преследователей во дворе пятиэтажки, про холодный ливень и про то, как я выскочила на дорогу прямо под колеса мотоцикла.
Офицер Дельгадо слушала меня абсолютно молча, не перебивая ни единым словом. Ее лицо по мере моего рассказа постепенно меняло свое выражение — от привычной, чисто профессиональной отстраненности к чему-то гораздо более тяжелому, мрачному и суровому. Она быстро делала пометки в блокноте, лишь изредка останавливая меня короткими уточняющими вопросами:
— Стеша, вы запомнили номер квартиры, в которой вас держали?
— Да... да, пятьсот двенадцать. Это точно. На двери были золотые цифры. Десятый этаж, — кивнула я, делая судорожный глоток чая.
— А точный адрес этого дома вы помните? Название улицы, какие-то вывески рядом?
Я бессильно покачала головой:
— Нет... я не смотрела на знаки, когда мы приехали с вокзала. Я так радовалась, что добралась... Это точно Даунтаун, там вокруг были очень высокие стеклянные здания, небоскребы. Мы ехали от Юнион-Стейшн примерно минут пятнадцать, не больше.
— Хорошо, это не проблема, мы сможем полностью восстановить ваш маршрут по городским камерам дорожного наблюдения, — успокоила она меня, быстро записывая данные. — Теперь про этого человека. Влад. Вы знаете его полное имя? Фамилию? Документы его видели?
Горло снова сжалось от новой, горькой волны отчаяния.
— Нет... Он называл себя Леоном. Несколько месяцев в сети мы общались, он писал мне от имени Леона. А сегодня, когда привез туда, сказал, что Леон — это его младший брат, который якобы попал в больницу. А его самого зовут Влад... Но это все была ложь! Полная ложь от начала и до конца! Никакого Леона не существует в природе. Это был он сам, все это время. Я случайно увидела открытый ноутбук на его столе, там были фотографии парня, с которым я переписывалась — Влад просто отфотошопил свои фотографии, а может и скачал из интернета, чтобы заманить меня сюда.
Офицер Дельгадо на секунду замерла, а затем медленно переглянулась со своим напарником-мужчиной, который стоял чуть поодаль у стойки регистрации и что-то быстро вбивал в свой служебный планшет.
— Это полностью меняет дело, — негромко, сквозь зубы процедила женщина-коп. — Классическая, профессиональная схема "ловцов". Они выманивают молодых, наивных девчонок из провинции или других стран через фальшивые профили в социальных сетях. Обещают красивую жизнь, романтику, переезд в крупный город, работу... Стеша, мне нужно, чтобы вы сейчас это четко поняли — вы у него далеко не первая. И, к моему огромному сожалению, скорее всего, далеко не последняя, если мы не возьмем этого ублюдка в ближайшие сутки.
Эти слова ударили мне в грудь таким страшным, ледяным холодом, какого не мог дать весь этот ночной тропический ливень. Не первая... Сколько еще таких же глупых, доверчивых девчонок, как я, поверили в эти глянцевые неоновые фотографии пентхаусов, в эти сладкие обещания, что "весь мир откроется тебе с другой стороны"? Сколько их прямо сейчас сидит в таких же запертых комнатах с розовым шелком в Даунтауне Лос-Анджелеса или других городов, пристегнутые к кроватям и покорно ожидающие своей страшной участи? Где те девушки, которых я нашла у него в ноутбуке?...
— Офицер... — я замялась, чувствуя, как губы снова начинают дрожать, а голос падает до едва слышного шепота. — Там было кое-что еще. Когда я сидела в той комнате, я слышала, как Влад говорил с кем-то по телефону из гостиной. Он... он сказал этому человеку, что «товар полностью готов к отправке». Сказал, что меня продадут... что я чистая, девственница, и за это они получат какую-то тройную цену от первоначальной. Он использовал слово... «аукцион».
Офицер Дельгадо резко подалась вперед, ее лицо в один миг стало жестким, сосредоточенным и пугающе серьезным. Она буквально впилась взглядом в мои губы.
— Стеша, это принципиально важно, — ее голос стал тихим, но в нем зазвенел металл. — Постарайся вспомнить как можно точнее. Хоть одно имя, название города, дату, любые специфические термины из этого разговора. Что еще он говорил?
Я крепко зажмурила глаза, до боли сжав кулаки, пытаясь в деталях воспроизвести в своей памяти тот глухой, уверенный голос Влада, доносившийся сквозь полуприкрытую дверь розовой спальни.
— Он сказал... кажется, что-то про «портфолио». Что завтра утром он пришлет им новые фотографии. И еще... — я нахмурилась, изо всех сил цепляясь за ускользающие обрывки ночных воспоминаний. — На его ноутбуке, когда я заглянула в экран, была открыта какая-то таблица. Там были профили разных девушек, но вместо имен стояли цифры. Я четко запомнила одну строчку, верхнюю: "Лот номер четырнадцать — Даллас". И рядом стояла огромная сумма в долларах. Что-то такое...
Дельгадо быстро, лихорадочно застрочила ручкой в своем блокноте, и я увидела, как окончательно изменилось ее лицо. Это была та самая особая, охотничья сосредоточенность, с которой смотрят люди, внезапно понявшие, что они случайно напали на след огромной, разветвленной и смертельно опасной преступной организации, а не просто столкнулись с единичным случаем домашнего насилия.
— Это неоценимые данные, Стеша. Спасибо тебе, ты огромная молодец, что запомнила это, — Дельгадо тепло, ободряюще коснулась моей руки. — Нам обязательно нужно будет, чтобы ты поехала с нами в центральный участок, дала официальные показания под протокол и, возможно, позже посмотрела базу данных фотографий для опознания. Но это не прямо сейчас — только после того, как дежурные врачи клиники тебя полностью осмотрят, проведут все тесты и официально подтвердят, что ты в состоянии это сделать. Хорошо?
Я покорно кивнула, сильнее прижимая стакан с уже остывающим чаем к своей груди, словно это было единственное теплое и осязаемое вещество, которое вообще осталось у меня в этом разрушенном мире.
— Офицер, а мой телефон... — вдруг вспомнила я, и новая волна паники ударила в голову. — Мой мобильный телефон остался там. В его машине, на заднем сиденье, когда он меня тащил. Мне отчаянно нужно узнать, как там моя бабушка! Она осталась совсем одна, она старая, больная, у нее могут закончиться лекарства...
— Мы обязательно внесем твой телефон в официальный список улик и разыскиваемых вещей, как только найдем автомобиль этого Влада, — мягко, успокаивающе произнесла Дельгадо, видя, как я снова начинаю задыхаться от слез. — А пока — у тебя есть возможность вспомнить этот номер наизусть? Мы можем позвонить прямо сейчас.
— Да... Да, я помню его наизусть! — воскликнула я.
— Отлично. Мне нужно еще опросить твоего второго свидетеля, который задержал подозреваемого до нашего прибытия.
Офицер быстро на листочке записала цифры, которые я ей продиктовала. Затем, она коротко кивнула головой в сторону противоположного конца просторного холла. Там, привалившись широким плечом к массивной бетонной колонне, стоял он. Парень с мотоцикла.
Он так и не уехал, несмотря на то, что его миссия была полностью завершена. Он стоял, скрестив руки на груди, в своем черном, насквозь промокшем гоночном комбинезоне, с которого на чистый больничный линолеум все еще лениво стекали редкие крупные капли воды. В этом стерильном, ярко освещенном белом пространстве клиники он со своим мрачным, хищным видом казался каким-то нелепо чужим, опасным элементом, случайно занесенным сюда ночным ураганом. Его мокрые черные волосы прядями висели на лбу, частично закрывая глаза.
Я молча, не отрывая взгляда, наблюдала за тем, как офицер Дельгадо быстрыми шагами подошла к нему, доставая блокнот. Я видела, как он отвечал на ее вопросы — коротко, односложно, едва заметно качая головой и при этом... ни на секунду не отводя своего пристального, глубокого взгляда от меня. Это не был подозрительный или угрожающий взгляд. Скорее рассеянный, сосредоточенный и очень странный — будто он внутри себя непрерывно проверял, на месте ли я, не исчезла ли, не растворилась ли в воздухе, как ночной туман.
Через пару минут ко мне подошел второй офицер-мужчина. Он присел на соседнее свободное кресло, держа в руках свой служебный планшет, и посмотрел на меня с легкой, усталой и немного ироничной улыбкой:
— Мисс Ланская, ваш таинственный спаситель наотрез отказался называть свое настоящее имя для официального полицейского протокола. Просил записать его в базу данных просто как «анонимный свидетель». Сказал, что все необходимые юридические показания готов дать позже, через своего личного адвоката, если в этом возникнет крайняя необходимость. Что ж, такое часто бывает с людьми... скажем так, публичными или очень обеспеченными в этом городе. Они категорически не хотят, чтобы их имена всплывали в утренней криминальной хронике или новостях. Вы его случайно не знаете? Может, видели где-то раньше?
— Нет, — тихо, почти прошептала я, чувствуя, как какое-то совершенно новое, незнакомое и смутное чувство сжимает мою грудь — что-то среднее между огромной благодарностью и легким, не до конца понятным мне самой разочарованием. — Я увидела его впервые в жизни сегодня ночью. Совершенно случайно. Я просто в панике выбежала прямо на дорогу из того двора, прямо перед его мотоциклом.
— Что ж, очень удачное совпадение, мисс, — пробормотал офицер, быстро вбивая мои слова в планшет. — Хотя, если говорить откровенно, не такое уж и удачное лично для него — на такой скорости и в такой ливень он мог просто разбиться насмерть вместе с вами, если бы вовремя не затормозил. Повезло вам обоим, причем крупно. Настоящее чудо.
Я снова перевела свой взгляд на парня у колонны. Он уже не смотрел в мою сторону — отвернулся, потому что к нему быстрыми шагами подошел доктор Харрис. Харрис о чем-то очень тихо, но крайне настойчиво и серьезно втолковывал гонщику, периодически кивая головой в сторону дальнего левого крыла коридора — туда, где, как я теперь понимала, лежал раненый парень с забинтованной головой. Сын Влада.
Доктор Харрис протянул гонщику небольшое чистое полотенце и какую-то простую, сухую серую футболку — судя по всему, из дежурных запасов клиники для персонала. Парень коротко, едва заметным движением головы поблагодарил врача, перехватил вещи, а затем... прямо там, у колонны, быстрым движением расстегнул молнию и скинул мокрый верх своего тяжелого кожаного комбинезона до самого пояса, завязав рукава на бедрах.
Я невольно замерла, не в силах отвести взгляд. Его торс был широким, мускулистым, но весь — буквально весь — испещрен старыми, тонкими белесыми шрамами вдоль ребер и на плечах. Это были явные, страшные следы прошлых тяжелых аварий на гоночном треке, падений на огромной скорости. Он быстро вытер мокрые волосы полотенцем и натянул через голову сухую серую футболку.
Я торопливо отвернулась обратно к своему стакану с чаем, чувствуя, как щеки и шею внезапно заливает совершенно неуместный, дикий в данной ситуации жар. Я мысленно, со всей злостью обругала себя за это. Стеша, ты нормальная вообще?! После всего того кошмара, который ты пережила сегодня вечером, после грязных рук Влада в той спальне, после того первобытного ужаса во дворе пятиэтажки, любое проявление мужского тела должно было вызывать у тебя только глухое отторжение, панику и тошноту! Но почему-то здесь, рядом с этим парнем, этого отторжения не было. Было только странное, пугающее чувство абсолютной безопасности. И это пугало меня едва ли не сильнее, чем все остальное.
Офицер Дельгадо вернулась ко мне примерно через четверть часа. Ее лицо снова стало более спокойным, собранным и по-деловому сосредоточенным. Она мягко присела на край подлокотника моего кресла:
— Стеша, я только что поговорила с дежурным врачом. Он говорит, что тебе нужно побыть у них в палате под наблюдением еще как минимум до утра из-за сильного переохлаждения и перенесенного шока, но в целом твоя жизнь вне опасности, состояние полностью стабильное. И... я только что дозвонилась до твоей соседки через нашу диспетчерскую службу.
Мое сердце в эту секунду буквально подскочило к самому горлу, перекрыв дыхание. Я выронила стакан, благо он был уже пустым, и он с тихим стуком покатился по полу.
— Бабушка?! Она... с ней что-то случилось?! — в панике вскрикнула я, хватая Дельгадо за рукав дождевика.
— Тихо, тихо, успокойся, все хорошо, — быстро, очень мягко произнесла женщина-коп, перехватывая мои дрожащие пальцы и крепко сжимая их в своих ладонях. — С твоей бабушкой все в полном порядке, выдохни. Эта миссис Бейкер — очень милая женщина. Она сказала, что лично заходила к ней в трейлер и утром, и буквально пару часов назад, вечером. Принесла ей горячий обед, проследила, чтобы она вовремя приняла все свои лекарства для сердца, которые вы оставили на столе. Миссис Бейкер просила передать, что она будет неотлучно приглядывать за ней и дальше, сколько потребуется, пока ты сама не выйдешь на связь. Так что за это можешь вообще не переживать.
Крупные, горячие слезы — на этот раз слезы такого глубокого, невыразимого облегчения — снова хлынули по моим щекам, и я даже не пыталась их вытирать или сдерживать. Я просто закрыла лицо руками и тихо, беззвучно заплакала. Господи, спасибо... Хоть одна хорошая, чистая новость за весь этот безумный, кошмарный день, который, казалось, длился уже целую вечность. Хотя на самом деле не прошло еще и суток с того момента, как я сидела на скрипучем деревянном стуле в нашем старом трейлере, с замиранием сердца листая сообщения от несуществующего Леона.
— Спасибо... — прошептала я сквозь слезы, поднимая глаза на офицера. — Спасибо вам огромное... Вы не представляете, что это для меня значит.
— Это моя работа, Стефания, — Дельгадо тепло, очень искренне улыбнулась мне, и эта простая улыбка на ее уставшем лице показалась мне в тот момент самым прекрасными вещью на свете. — А теперь давай сделаем так. Сейчас дежурная медсестра оформит тебя в палату на оставшуюся часть ночи, тебе нужно поспать и согреться. Завтра утром, ближе к десяти, мы пришлем за тобой служебную машину из участка, заберем тебя для официального оформления всех показаний. Скажи, у тебя с собой остались хоть какие-то личные вещи? Деньги? Документы? Паспорт?
Я бессильно покачала головой, чувствуя, как на месте облегчения снова начинает подниматься смутная тревога:
— Нет... Вообще ничего нет. Все мои вещи, абсолютно все, остались там, в квартире Влада. Мой старый рюкзак, паспорт, одежда, в которой я приехала и копейки.
Я невольно издала короткий, хриплый и очень нервный смешок этой нелепости. Эти жалкие пару долларов, на которые я собиралась прожить первую неделю в огромном Лос-Анджелесе, сейчас казались мне каким-то немыслимым состоянием, которое я, оказывается, так глупо потеряла вместе со всей своей прошлой жизнью.
— Без паники, девочка, — Дельгадо ободряюще похлопала меня по плечу, поднимаясь на ноги. — Как только наши оперативники найдут точный адрес этой квартиры и судья подпишет ордер на обыск, все твои личные вещи, документы и рюкзак будут официально изъяты как вещественные доказательства. Мы зафиксируем их и вернем тебе в целости и сохранности под расписку. А пока — не переживай, администрация клиники предоставит тебе все необходимое на эту ночь. Договорились? Спать. Это сейчас твой главный приказ.
Я покорно кивнула, чувствуя, как все мое измученное тело наконец-то начинает окончательно обмякать и расслабляться под тяжелым шерстяным одеялом. Было такое ощущение, что из меня прямо сейчас выдернули последний стальной гвоздь, на котором держалось все это дикое, безумное напряжение последних суток. Глаза закрывались сами собой.
В холл вернулась медсестра, катя перед собой небольшое медицинское кресло-каталку. Она настойчиво требовала, чтобы я пересела в него, несмотря на мои слабые, вялые протесты, что я вполне могу дойти до палаты своими ногами. Когда меня уже усадили и начали медленно разворачивать кресло в сторону темного больничного коридора, я в самый последний раз бросила короткий взгляд через весь холл.
Парень — мой безымянный спаситель — все так же неподвижно стоял у той самой дальней бетонной колонны. Доктор Харрис уже куда-то ушел по своим врачебным делам, и гонщик остался один. Он держал в своей крупной руке тяжелый черный шлем, рассматривая его тонированное стекло с таким глубоким вниманием, словно видел эту вещь впервые в своей жизни, и о чем-то очень тяжело, напряженно думал, судя по глубокой складке, прорезавшей его лоб между бровей.
Мне отчаянно, до щемящей боли в самой глубине груди захотелось встать с этого кресла, подбежать к нему через весь этот стерильный зал. Сказать ему что-то еще. Что-то гораздо более важное и весомое, чем то жалкое, тихое "спасибо", которое прозвучало из моих уст несколько минут назад и совершенно не отражало той бури чувств, что бушевала у меня внутри. Спросить хотя бы его настоящее имя. Узнать, кто он такой.
Но в этот самый момент он вдруг медленно поднял свою голову — будто физически почувствовал мой отчаянный взгляд через все это огромное пространство холла. Наши глаза снова встретились. На одну короткую, застывшую в воздухе секунду в его глубоких карих глазах промелькнуло что-то очень странное, темное и глубоко тревожное. Было такое чувство, что он сам в этот момент не понимал, почему он до сих пор не уехал отсюда, почему он продолжает стоять здесь, в три часа ночи, в насквозь сырой гоночной одежде посреди чужой клиники вместо того, чтобы давно спать в своей теплой постели.
А затем он коротко, почти незаметно для окружающих кивнул мне головой — то ли беззвучно прощаясь со мной навсегда, то ли давая какое-то тайное, невысказанное вслух обещание. Он резко развернулся, толкнул плечом тяжелые автоматические двери и вышел наружу, растворяясь в дождливой ночи Лос-Анджелеса, даже не дождавшись, пока медсестра увезет мое кресло вглубь коридора.
Белые стеклянные створки дверей с тихим, шипящим звуком съехались за его спиной.
Я продолжала неотрывно смотреть на эти закрывшиеся двери еще очень долго после того, как они заперлись. Смотрела, пока медсестра везла мое кресло по длинному, полутемному коридору крыла клиники — мимо приоткрытой палаты, где на кровати лежал раненый гонщик Зейн Конти, мимо закрытого кабинета доктора Харриса, прямо к широким дверям грузового лифта, который должен был поднять меня на верхний этаж, в отделение обычной терапии.
И только сейчас, в этой абсолютной, бесцветной больничной тишине, нарушаемой лишь тихим поскрипыванием колес каталки, до меня начало по-настоящему, в полной мере доходить: я жива. Я выжила. Что тот старый одноглазый ворон на кладбище и та безумная старуха со своими страшными проклятиями на автобусном вокзале оказались правы лишь наполовину. Да, беда действительно случилась со мной, и случилась беда страшная, грязная и смертоносная. Но кто-то... кто-то совершенно невероятный, появившийся из глухого ночного ливня на ревущем черном байке, просто вырвал меня своей сильной рукой прямо из ее окровавленных зубов.
Кто он такой? Откуда он взялся именно в эту секунду, именно на этом Богом забытом перекрестке Даунтауна, словно его вызвала из темноты сама моя судьба? Что заставило этого профессионального, судя по всему, гонщика — потому что только настоящий мастер мог так ювелирно управлять тяжелой машиной на скользком, залитом водой асфальте, — остановиться ради незнакомой, полуголой и грязной девчонки, выскочившей под его колеса? А потом вернуться назад, отбросив все свои важные дела и секреты, чтобы силой вытащить ее из рук опасного человека, грозившего "длинными руками" своего подпольного бизнеса?
У меня не было ни одного ответа на эти вопросы. Но я знала одно, четко и бесповоротно: впервые с того самого момента, как я сошла с подножки душного автобуса на пыльный асфальт перрона Юнион-Стейшн, этот огромный, чужой и фальшивый город Лос-Анджелес перестал казаться мне абсолютно враждебным монстром.
Палата, в которую меня в итоге привезли, оказалась совсем небольшой, чистой, рассчитанной всего на двоих пациентов. Но вторая медицинская кровать у окна была пуста. Медсестра приглушила яркий верхний свет, оставив лишь мягкое, приятное зеленоватое свечение небольшого ночника над моей головой. Она аккуратно помогла мне перебраться на мягкую постель, укутала в теплое одеяло, подключила новую пластиковую трубку к капельнице на моем запястье, еще раз измерила температуру тела — она все еще была повышенной, но уже далеко не такой критической, как час назад. Женщина тихо пожелала мне спокойной ночи и вышла из палаты, плотно притворив за собой тяжелую дверь.
Я лежала неподвижно, уставившись глазами в белый потолок, слушала мерное, монотонное гудение сложной аппаратуры за стеной и думала о своей далекой бабушке. О том, как она сейчас, в эту самую минуту, должно быть, беспокойно ворочается на своей узкой кушетке в нашем старом трейлере, даже близко не подозревая, что ее единственная внучка чуть было не стала живым "товаром" на каком-то жутком подпольном аукционе, чуть не оказалась задушена в темном грязном дворе чужого города. Я думала о Хлое, о Калебе, о своем сгоревшем доме... и эта мысль теперь почему-то больше не отзывалась в моем сердце прежней, разрывающей на части болью. Слишком многое, слишком страшное случилось со мной после этого. Все старые раны казались мелкими и незначительными на фоне этой новой, глубокой ночной бездны, в которую я едва не рухнула.
Но больше всего на свете, как ни странно, я думала о той паре глубоких карих глаз. Глаз, которые смотрели на меня сквозь пелену ночного ливня с такой ледяной, нечеловеческой, пугающей решимостью, что в первую секунду мне показалось, будто передо мной стоит вовсе не человек, а какой-то древний, безжалостный дух, спрятанный за красивой человеческой маской. И о том, как уже через мгновение это страшное выражение полностью исчезло, сменившись растерянной, почти детской и очень уязвимой неуверенностью, когда он одиноко стоял у бетонной колонны больничного холла, не зная, что ему делать дальше — остаться здесь со мной или уехать прочь.
«Кто ты?..» — подумала я, медленно закрывая свои тяжелые веки и чувствуя, как долгожданный, спасительный сон наконец-то накрывает мой измученный мозг плотной, теплой и тяжелой волной. — «Кто ты такой, мой человек без имени, который появился из глухой ночной тьмы и забрал меня у смерти дважды за одну эту ночь?»
Я уснула, так и не дождавшись никакого ответа от этой тишины.
Но там, на самом глубоком дне моего засыпающего сознания, в той же темной глубине, где до сих пор жили кошмары о горящем доме, одноглазом вороне, теперь навсегда поселилось совершенно новое, незнакомое мне ранее чувство. Маленькая, хрупкая, почти невозможная в этом жестоком мире надежда. Надежда на то, что эта страшная ночь была вовсе не концом моей маленькой жизни... а лишь самым началом чего-то огромного, тайного и могущественного, что должно было полностью, без остатка перевернуть всю мою дальнейшую судьбу.
Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚