Гонка за невинностью | 18+

Стеша

Утро началось с рёва двигателя, который удалялся всё дальше от поместья, пока совсем не растаял где-то за поворотом подъездной аллеи. Я стояла у окна, кутаясь в плед, и смотрела, как чёрный внедорожник Диего выезжает за ворота, увозя Марка в клинику.

Меня разбудил не будильник, а его голос. Он был собранным, резким, каким всегда становился, когда впереди маячила неприятная официальная процедура. Марк был уже полностью одет, его пальцы привычно застёгивали ремешок часов на запястье. Я приподнялась на локте, протирая глаза.

— Ты уже уходишь? — спросила я, чувствуя, как внутри ворочается привычная тревога.

Марк на секунду замер, глядя на меня. В его взгляде было что-то особенное — не просто забота, а глухое, почти осязаемое беспокойство.

— Да, — коротко ответил он. — В клинику. Харрис настаивает ехать прямо сейчас. Анализы, кардиограмма, вся эта бюрократическая волокита. Спи, Стеша. Я вернусь к обеду.

— Может, я с тобой? — я уже хотела встать, но Марк остановил меня.

Марк подошёл к кровати, наклонился и мягко надавил на мои плечи, не давая мне подняться. Его ладони были тёплыми, а взгляд — тяжёлым.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Там будет скучно, долго и стерильно. Тебе там нечего делать. Отдыхай.

Он помедлил, а потом добавил, и голос его стал тише, почти нежнее:

— И хватит уже этого, Стеша. Перестань работать. После того, что случилось в лесу... я не хочу видеть тебя в форме горничной. Я могу обеспечить тебя всем, мне не нужно, чтобы ты убирала в этом доме. Я хочу, чтобы ты просто была рядом, понимаешь? Как... как человек, которого я люблю, а не как персонал.

Я замерла. Внутри всё сжалось.

— Марк... Я не могу просто сидеть на шее. Я хочу зарабатывать сама, мне нужно чувствовать, что я приношу пользу...

— Какую пользу? — перебил он, и в его глазах блеснуло прежнее упрямство. — Твоя «польза» — это быть в безопасности. Я не хочу, чтобы ты бегала по коридорам с тряпкой, когда ты едва не погибла от моих рук.

— Я не «бегаю с тряпкой», я работаю! — я упрямо вздернула подбородок. — И я не изменю своего решения, Марк. Это моя жизнь, и я сама решаю, чем мне заниматься. Даже если я живу в твоём доме.

Он долго смотрел на меня, его челюсть напряглась, но спорить не стал — только глубоко вздохнул и поцеловал в лоб.

— Мы договорим позже. Отдыхай. Пожалуйста.

Когда машина уехала, дом стал казаться огромным и пустым. Тишина здесь всегда была обманчивой — она не успокаивала, а будто прислушивалась к каждому моему шагу, выжидая, когда я сорвусь. Мысли о видео, о комиссии и о том, что именно сейчас в стерильных кабинетах врачи могут обнаружить что-то, что разрушит жизнь Марка, давили на виски сильнее любой головной боли.

Я не могла оставаться в кровати. Ощущение простыней, которые еще хранили тепло его тела, только сильнее бередило душу. Нужно было что-то делать. Нужно было чем-то занять руки, чтобы не дать страху окончательно парализовать меня.

Я поднялась и направилась в свою комнату. Там, в небольшом шкафу, висела моя запасная рабочая одежда. Я достала новое серое платье. Надела его, поправляя воротничок, а затем накинула сверху свежевыглаженный белый передник, завязывая широкие ленты на спине в аккуратный бант. Посмотрев в зеркало, я увидела перед собой не ту девушку, которая дрожала от ужаса в лесу, а горничную, чья единственная задача — поддерживать идеальный порядок.

Я подошла к туалетному столику, взяла расческу и тугую резинку. Мои непослушные кудрявые волосы, которые всегда лезли в глаза, я с усилием стянула в высокий, плотный хвост, открывая лицо. Теперь я выглядела собранной. Теперь я была готова встретиться с этим днём лицом к лицу.

Я вышла из комнаты и решительно направилась на кухню.

Розалинда уже была там. Она возилась с фарфоровым сервизом, расставляя чашки по местам. Увидев меня в форме, она нахмурилась, и её брови сдвинулись к переносице, образуя на лбу глубокую складку.

— Стеша, ты же должна отдыхать. Марк просил.

— Марк много чего просит, — ответила я, забирая у неё полотенце. — Но если я остановлюсь, я начну думать. А это сейчас опасно.

Розалинда вздохнула, но спорить не стала — она знала, что я такая же упрямая, как и её хозяин. Мы начали работать. Она что-то напевала себе под нос, а я, переходя из комнаты в комнату, пыталась навести идеальный порядок.

— Знаешь, — Розалинда вдруг остановилась, глядя, как я с остервенением протираю полку в гостиной. — Он ведь правда боится за тебя. Он никогда никого так не оберегал. Раньше у него был только байк, гонки и его Тень. А теперь... ты.

— Я боюсь не меньше, — призналась я, остановившись. — Клиники, врачи... А вдруг они что-то найдут? А вдруг это отстранение — только начало?

Розалинда подошла ближе, положив руку мне на плечо.

— Марк крепче, чем кажется. Он выкарабкивался из таких ям, которые другим и не снились. Если он решил, что всё будет хорошо, значит, так оно и будет.

Я кивнула, стараясь верить её словам, но внутри всё равно было неспокойно. Руки делали дело, а голова — голова крутилась вокруг одного и того же: Влад. Клиника. Вторая личность Марка, которая может вылезти в любой момент, как чёртик из табакерки, и которую я всё ещё толком не понимаю, как укротить.

— Пойдем, Стеша, — Розалинда легонько подтолкнула меня в плечо. — Сначала гостиная. Там нужно протереть полки, пыль садится быстрее, чем мы успеваем её смахивать.

Мы вошли в просторный холл. Я взяла влажную салфетку и начала методично проходиться по каждой поверхности. Мои пальцы двигались быстро, почти механически. Я протирала массивный дубовый стол, затем перешла к полкам с книгами, стараясь ни на секунду не останавливаться.

— Смотри, как здесь всё запущено, — пробормотала Розалинда, указывая на старинные часы в углу. — Давай-ка начистим их до блеска.

Я взяла специальное средство для дерева и мягкую ткань. Я делала всё профессионально: легкие, круговые движения, никаких разводов. Мои руки работали, а голова в это время пыталась разложить всё по полочкам, как я привыкла это делать, когда анализировала поведение людей.

— Знаешь, — сказала я, не оборачиваясь, — иногда мне кажется, что я просто пытаюсь сбежать от реальности в уборку. Вроде бы всё чисто, а внутри всё равно хаос.

Розалинда хмыкнула, полируя дверцу шкафа:

— Ты слишком много думаешь, милая. Иногда лучше просто делать свою работу. Это помогает выключить голову.

Я согласно кивнула. Это было правдой. Пока я была занята делом — протирала вазы, переставляла рамки с фотографиями, следила, чтобы ни одна пылинка не осталась на месте, — тревога отступала. Я рассматривала каждую вещь в этом доме как часть пазла. Марк был сложным человеком, и его особняк был под стать ему.

Закончив с гостиной, мы перешли к зеркалам.

— А Марк... — начала я, но осеклась.

— Не переживай, — перебила меня Розалинда. — Марк сейчас проходит через всё это, чтобы закрыть рты этим комиссиям. Ему нужно просто сдать эти анализы, показать, что он чист, и вернуться к своим аппаратам. Он же не может жить без этого.

— Я знаю, — тихо ответила я.

Мы молча продолжили работу. Я полировала зеркало до тех пор, пока оно не стало прозрачным, как лед. Я думала о том, что сейчас происходит в той клинике. Кардиограмма, заборы крови, эти бесконечные вопросы врачей — всё то, что для других людей было просто формальностью, для него превращалось в допрос. Он никогда не любил врачей, никогда не доверял им.

— Всё, — Розалинда хлопнула в ладоши, оглядывая комнату. — Здесь всё сияет. Теперь давай серебро, Стеша.

Я послушно пошла за ней. Мы проработали так почти три часа. К обеду дом выглядел безупречно. Я чувствовала физическую усталость, мои руки немного дрожали, но тревога, которая казалась такой удушающей утром, стала тише. Я смотрела на свою работу — на этот вылизанный до блеска интерьер — и понимала, что пока я здесь, пока я при деле, я хотя бы частично контролирую ситуацию.

Я закончила и присела в кресло, глядя в окно. Солнце поднималось всё выше, и каждая минута без вестей от Марка казалась часом.

Я вспомнила его взгляд перед уходом. Его просьбу «быть просто рядом». Может, он прав? Может, я слишком цепляюсь за эту работу, боясь признать, что теперь моя жизнь — это не просто обслуживание дома, а что-то гораздо более сложное и опасное?

— Эй, — позвала меня Розалинда из коридора. — Хватит сидеть с грустным лицом. Иди лучше пообедай, а потом я сама всё доделаю.

Я послушно поднялась и прошла на кухню. Пока шла, в голове были одни и те же вопросы: что, если врачи найдут что-то плохое? Что, если Марку станет хуже? Что, если сегодня, именно сегодня, случится что-то, с чем я не справлюсь?

Я прошла на кухню. Воздух здесь был пропитан ароматом свежего хлеба и трав, но аппетита не было вовсе. Розалинда уже ушла, оставив на столе небольшую порцию: легкий овощной суп, поджаренный тост с авокадо и чашку травяного чая.

Я села за стол, чувствуя себя неуютно в этой звенящей тишине. Ложка глухо стучала о края керамической тарелки. Суп был вкусным, но каждый кусок я проглатывала с трудом, постоянно прислушиваясь к звукам снаружи.

— Не лезет? — раздался за спиной бодрый голос с сильным акцентом.

Я обернулась. В кухню вошла Мария, вытирая руки о передник. Она только что с заднего двора, где помогала садовнику стричь кусты. На её лице — широкая, добрая улыбка.

— Опять ты мучаешь этот суп? — она подошла к холодильнику, достала воду и сделала большой глоток. — Марк скоро приехать, а ты вся бледная, как стена.

— Не голодная, — честно призналась я, отодвигая тарелку.

Мария присела напротив, с интересом глядя на меня.

— Стеша, ты сейчас как натянутая струна. Если ты не кушать, Марк сразу спросить меня: почему ты такая худая? Он сейчас за тебя сильно переживать, прямо помешался после того случай в лесу.

— Он сам нервничает, — я устало опустила голову на руки. — Мария, ты видела его утром? Как он выглядел?

Мария отставила бутылку и стала серьезной.

— Он выглядеть... как Марк. Собрано. Жестко. Диего сказал, что в машине он почти не говорить, просто смотреть в окно. Но ты же знаешь его: он никогда не показывать, если ему страшно.

— А если врачи что-то найти? — я не удержалась, хотя знала, что задаю глупый вопрос.

Мария хмыкнула и потянулась к вазе, взяв зеленое яблоко.

— Ты думать, что Марк — это хрупкая ваза, которого можно разбить одним анализом кровь? Ошибаешься. Он — как старый дуб в наш сад: снаружи может выглядеть побитый, но корни у него глубокие.

— Я просто боюсь, что корни могут гнить, — прошептала я.

Мария звонко укусила яблоко и пожевала, глядя на меня изучающим взглядом.

— Ты слишком много думать, chica. Врачи — это просто люди с бумажкой. Никто не знает Марка так, как ты сейчас. Ты видеть его там, где другие не видеть. Если ты оставаться сильный, то и он держаться.

— Я не чувствую себя сильной, — призналась я.

— А это и не нужно, — Мария поднялась, потягиваясь. — Иногда достаточно просто быть рядом и не давать ему закрыться в свой нора. Иди доесть хотя бы тост, а я пойти помочь Розалинде с бельем. И не смей плакать, а то я сказать Марку, что ты здесь голодовка устраивать!

Она подмигнула мне и, насвистывая какую-то испанскую мелодию, вышла из кухни. Я посмотрела на тост. Ее слова, простые и с ошибками, странным образом успокоили меня. Я откусила кусочек хлеба. На самом деле, сидеть и накручивать себя было худшим, что я могла сделать для Марка. Если он действительно «дуб», значит, мне нужно быть той почвой, которая его держит, а не просто еще одной веткой, которая сломается от ветра.

***

Внедорожник вернулся ближе к двум. Я услышала шум мотора и метнулась к окну, потом — вниз, в холл, чуть ли не бегом.

Марк вошёл хмурый. Не злой, но с тем особым выражением лица, которое появлялось у него после долгого сидения в замкнутом пространстве — сведённые брови, напряжённая челюсть, будто он весь этот путь домой заставлял себя не сорваться.

— Ну как? — осторожно спросила я, забирая у него куртку.

— Долго, — выдохнул он, проводя рукой по волосам. — Очень долго. Кровь взяли раз пять, будто я донор на станции переливания, а не пациент. МРТ, кардиограмма, какой-то тест на реакцию, потом снова кровь. И вопросы. Господи, эти вопросы.

— Какие вопросы?

— Всё те же. «Как часто случаются провалы в памяти», «замечаете ли вы изменение почерка», «бывают ли головные боли перед эпизодами», — он передразнил врачебный тон, устало усмехнувшись, но в глазах не было веселья. — Будто я не человек, а лабораторная крыса.

— А Харрис? Он был там?

— Мельком, — Марк пожал плечами, стягивая с себя пиджак и бросая его на спинку кресла в холле. — Заглянул, поздоровался, спросил, как я себя чувствую, и тут же ушёл — у него, видите ли, были дела. Даже поговорить толком не успели.

— Он вообще ничего не сказал? Про результаты, про то, чего ждать?

— «Пока рано делать выводы, дождёмся анализов», — Марк передразнил ровный, безэмоциональный тон Харриса почти карикатурно точно. — Знаешь, что самое противное? Он смотрел на меня так, будто я — интересный случай, а не человек. Будто я экспонат в его личной коллекции.

— Марк, он же тебе помогает...

— Я знаю, — резко бросил он, но тут же осёкся, увидев, как я невольно вздрогнула от его тона, и смягчился. — Прости. Я не на тебя злюсь. Просто... — он потёр переносицу, — просто устал быть подопытным. Устал, что каждый чёртов человек в этом городе смотрит на меня и видит либо деньги, либо диагноз. Ни разу — просто человека.

Я почувствовала лёгкое разочарование за него — Харрис был единственным врачом, которому Марк хоть немного доверял, и то, что он появился на пару секунд и исчез, явно выбило Марка из колеи ещё сильнее. А после последних событий, он вообще никому не хочет доверять.

— Иди сюда, — тихо сказала я, притягивая его за руку. Он не сопротивлялся, обнял меня в ответ, уткнувшись лицом в мои волосы, и постоял так несколько долгих секунд, будто действительно нуждался в этой простой человеческой близости больше, чем в любых врачебных заключениях.

— Слушай, — он вдруг посмотрел на меня, и в его взгляде что-то изменилось, стало живее, — я не могу сейчас находиться в четырёх стенах. Совсем не могу. Ещё час в этом доме, и я взорвусь.

— Только не гонки, — быстро сказала я, инстинктивно скрестив руки на груди. — Марк, пожалуйста, не сейчас. Только не после клиники.

— Нет-нет, — он даже руки поднял, будто сдаваясь. — Что ты, я не про это. Я... — он на секунду замолчал, будто подбирая слова, потом улыбнулся, впервые за весь разговор по-настоящему тепло. — Я очень давно хотел поехать к морю. Просто постоять у воды. Забыть на пару часов.

Что-то в груди у меня потеплело.

— Это очень хорошая идея, — искренне сказала я. — Тебе точно нужно проветриться.

Он кивнул, всё ещё улыбаясь, а потом вдруг спросил — и от этого вопроса у меня почему-то перехватило дыхание:

— Хочешь поехать со мной?

Я замерла с курткой в руках. Не ожидала. Совсем не ожидала — после всего, что творилось последние дни, после Влада, после того, что мы жили практически в осаде, я как-то отвыкла от мысли, что можно просто взять и куда-то поехать. Вдвоём. Без свиты, без напряжённых лиц охраны за спиной.

— А как же Влад? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Марк подошёл ближе, взял меня за плечи, и его голос стал спокойным, почти убеждающим:

— Пляж, о котором я думаю, находится за городом. Мы поедем не по прямым дорогам, а объездным путём — так дольше, зато там нет камер, нет постов, никто не следит за этой дорогой. Мы вернемся быстро. Сейчас ещё утро, ну обед, в общем не важно. Время у нас есть. Я хочу вырваться, Стеша. Хоть ненадолго.

Я смотрела на него и видела не гонщика, не человека с опасной второй личностью, а просто уставшего парня, который только что провёл несколько часов под капельницами вопросов и очень хочет увидеть горизонт.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Поехали.

Его лицо расцвело такой искренней, почти мальчишеской радостью, что все мои сомнения тут же испарились.

— Тогда одевайся попроще, — сказал он, уже разворачиваясь к лестнице. — Спроси у Розалинды или у Марии, есть ли у них какие-нибудь шорты, футболка и обувь на смену. Твои вещи для пляжа не годятся.

— Хорошо, — улыбнулась я. — А ты пока жди меня в гараже, я мигом.

Он на секунду остановился на ступеньке, обернулся и подмигнул:
— Жду.

Я рассмеялась и побежала искать Розалинду.

Горничные, узнав, зачем мне нужна одежда попроще, засуетились, будто это была спецоперация государственной важности. Мария притащила из своей комнаты простую белую футболку и джинсовые шорты, а Розалинда отыскала где-то плетёные сандалии, почти новые, по размеру подходившие впритык.

— Спасибо огромное, — искренне поблагодарила я, переодеваясь тут же, за ширмой в прачечной.

— Você vai ficar linda, — заулыбалась Мария, разглядывая меня, а потом, спохватившись, перевела: — Ты будешь выглядеть великолепно.

Я не стала делать хвост — просто тряхнула головой, и волосы упали на плечи свободными волнами. В зеркале отразилась девушка, совсем не похожая на ту напряжённую, вечно настороженную Стешу последних недель. Обычная девчонка в джинсовых шортах и белой футболке, с растрёпанными волосами и лёгкой улыбкой.

В гараже пахло бензином, кожей и чем-то смутно тревожным — тем самым запахом опасности, который я уже давно научилась ассоциировать с Марком. Он стоял у чёрного мотоцикла — того самого, хищного, с зеркальным визором на шлеме, который лежал сейчас у него подмышкой, — и о чём-то тихо разговаривал с Диего.

— ...пары часов, максимум трёх, — донеслись до меня слова Марка. — Едем в объезд, через лес, к Малибу. Камер там нет. Если что — звони мне лично, не через кого-то ещё. Лично мне.

Диего кивал, но по его лицу было видно, что ему всё это категорически не нравится.

— Марк, может, хотя бы Сэм с вами? Одна машина позади, издалека...

— Нет, — твёрдо отрезал Марк. — Диего, я понимаю твою тревогу, правда понимаю. Но именно сопровождение и привлекает внимание. Два байкера — это просто два байкера. Байкеры плюс внедорожник со стеклом в палец толщиной — это уже цель. Поверь мне, всё будет хорошо.

Диего вздохнул, но спорить не стал — видимо, давно понял, что Марка переспорить невозможно, если он что-то решил.

— Готова? — Марк заметил меня и расплылся в улыбке, окинув взглядом мой пляжный наряд. — Смотрю, горничные тебя неплохо приодели.

— Твой заказ выполнен, — я развела руками, изображая подиумный разворот. — Шорты, футболка, сандалии. Всё как ты просил.

Он рассмеялся, но я видела, что где-то на дне его глаз всё ещё плещется та самая напряжённость после клиники. Мне очень хотелось, чтобы море её смыло.

Пока мы шли к мотоциклу, я не могла отделаться от тревожной мысли, которая крутилась в голове с самого утра. Он ведь не просто человек с непростым характером — там, внутри, живёт кто-то ещё. Кто-то, кого я видела лишь мельком, и то в самые страшные моменты. А что, если стресс от клиники, от всех этих анализов и вопросов, станет спусковым крючком? Что, если посреди дороги, на скорости, эта вторая личность вдруг решит проявиться?

— Ты какая-то притихшая, — заметил Марк, беря шлем в руки. — О чём думаешь?

— О тебе, — честно призналась я. — Переживаю. Ты же после клиники, после всего этого напряжения... что, если...

Он понял меня без лишних слов.

— Не переживай, — тихо сказал он, подойдя вплотную и коснувшись ладонью моей щеки. — Именно поэтому я и хочу к морю, Стеша. Не потому что мне скучно, а потому что мне нужно выпустить пар мирным способом. Я хочу вести мотоцикл, хочу ветер, хочу воду — то, что успокаивает меня по-настоящему, а не подгоняет к краю. Обещаю, я в порядке.

Я кивнула, хотя тревога никуда не делась — просто спряталась чуть глубже.

— Ладно, — сказал он, подсаживая меня на заднее сиденье. — Держись крепче.

Я села позади него, обхватила руками его талию, прижавшись щекой к спине, и вдохнула знакомый запах его футболки, смешанный с чем-то дорогим и терпким — его одеколоном. Марк надел шлем, щёлкнул застёжкой, завёл двигатель — тот утробно взревел, эхом отразившись от бетонных стен гаража, — и через мгновение мы уже выезжали за ворота поместья, в сторону дороги, которая петляла в объезд, минуя все посты и камеры.

Он включил навигатор. Он высветил маршрут, изгибающийся зелёной лентой через лесной массив, — и мы понеслись.

Дорога и правда шла через лес. Плотные ряды сосен и эвкалиптов смыкались над трассой, свет пробивался сквозь листву дрожащими пятнами, скользил по асфальту, по нашим рукам, по чёрному боку мотоцикла. Воздух здесь был другим — прохладным, пахнущим хвоей и влажной землёй, совсем не похожим на раскалённый воздух города. Марк вёл уверенно, но без той бешеной, пугающей скорости, к которой я привыкла на гонках, — размеренно, будто действительно наслаждаясь дорогой, а не гнался за адреналином.

Я прижалась к нему крепче, закрыла глаза и просто слушала — рёв мотора, свист ветра в ушах, редкие крики птиц где-то в кронах. Впервые за много дней я позволила себе не думать ни о Владе, ни об опасности, ни о том, что нас может кто-то преследовать. Просто ехала. Просто дышала.

На середине пути Марк неожиданно сбросил скорость и свернул на небольшую смотровую площадку, вырубленную в скале — отсюда открывался вид на долину, тонущую в утренней дымке.

— Зачем остановились? — крикнула я, снимая шлем, который он заставил меня надеть перед выездом.

— Хочу посмотреть, — просто ответил он, тоже снимая шлем и вешая его на руль. — И хочу, чтобы ты тоже посмотрела. Иди сюда.

Он подошёл к самому краю ограждения, и я встала рядом, опираясь на тёплый металл поручня. Отсюда лес расстилался внизу бескрайним зелёным морем, а где-то за холмами уже угадывалась синяя дымка океана.

— Красиво, — выдохнула я.

— Я иногда приезжал сюда один, — тихо сказал Марк, не отрывая взгляда от горизонта. — Давно, ещё до всего этого. Просто садился на байк и ехал куда глаза глядят, пока не находил место, где можно было подумать в тишине.

— А сейчас находишь такие места?

Он повернулся ко мне, и в его глазах промелькнуло что-то грустное.

— Реже, чем хотелось бы. — Потом улыбнулся, будто отгоняя тяжёлые мысли. — Но сегодня, кажется, нашёл. Идём, нас ждёт море.

Он снова надел шлем и мы вернулись на дорогу.

— Смотри! — крикнула я Марку в спину, стараясь перекричать ветер, и указала рукой вперёд.

Он чуть повернул голову, коротко кивнул — видел, конечно, видел, но улыбка, которую я почувствовала даже сквозь шлем по тому, как расслабились его плечи, сказала мне всё без слов.

Через несколько минут мы съехали с трассы на небольшую грунтовую дорожку, которая привела нас к специальной парковке у самой кромки пляжа — деревянному настилу, где обычно оставляли машины и мотоциклы редкие местные, приезжавшие сюда покататься на волнах ранним утром. В этот час здесь было почти безлюдно — только вдалеке маячило несколько силуэтов на пляжных подстилках.

Марк заглушил двигатель, аккуратно поставил байк на подножку и снял шлем, взъерошив волосы свободной рукой. Он повернулся ко мне, протянул руку, и я, всё ещё немного пошатываясь от долгой дороги, соскользнула с высокого сиденья вниз.

— Ну как ощущения? — спросил он, убирая с моего лица растрепавшуюся ветром прядь.

— Невероятные, — честно ответила я, оглядываясь вокруг. Океан раскинулся до самого горизонта, огромный, живой, дышащий волнами, и я вдруг почувствовала, как что-то внутри меня, что было сжато в тугой узел с самого начала этой истории, чуть-чуть, самую малость, но ослабло.

Я наклонилась, стянула сандалии и взяла их в руку.

— Пойдём пешком, — предложила я. — Хочу почувствовать песок ногами.

Марк несколько раз внимательно обвёл взглядом парковку, дорогу, по которой мы приехали, — привычка, въевшаяся, видимо, глубже, чем сам он хотел бы признавать, — и, убедившись, что вокруг никого подозрительного, взял тяжёлый шлем подмышку.

— Никаких хвостов, — тихо сказал он, будто самому себе. — Чисто.

А потом сделал то, чего я совсем не ожидала — протянул мне руку.

Я замерла на секунду, глядя на его открытую ладонь, а потом вложила свою руку в неё. Пальцы Марка сомкнулись вокруг моих — тепло, уверенно, без всякой сдержанности, которая обычно проскальзывала в его жестах на людях. Мы пошли вдоль кромки воды, и я чувствовала, как влажный песок холодит ступни, а солёный ветер треплет волосы.

— Всё хорошо? — спросила я, искоса поглядывая на него.

— Лучше, чем когда-либо, — отозвался он, и в его голосе не было ни капли фальши.

— Ты точно в порядке? Голова не болит, ничего такого?

Он тихо рассмеялся.

— Стеша, я предупреждаю тебя заранее: если ты будешь спрашивать меня «всё ли хорошо» каждые пять минут, я за себя не ручаюсь — утащу тебя прямо в океан вместе с одеждой, чтобы ты перестала волноваться и начала смеяться.

— Я просто переживаю, — смущённо улыбнулась я.

— Я знаю, — он остановился, повернулся ко мне, и его взгляд вдруг стал очень серьёзным. — И я благодарен тебе за это, правда. Но сегодня — только сегодня — давай просто побудем здесь. Просто ты и я. Хорошо?

— Хорошо, — прошептала я, и он, будто в награду, легонько коснулся губами моего лба.

Мы побрели дальше вдоль прибоя. В какой-то момент я не выдержала и, отпустив его руку, с восторженным визгом побежала к воде, позволяя волнам обхватывать щиколотки. Было холодно, солоно, свежо — и невероятно, оглушительно свободно. Я смеялась в голос, как маленькая девочка, разбрызгивая воду ногами, а Марк стоял чуть поодаль и смотрел на меня с таким выражением лица, какого я у него прежде не видела — мягким, обезоруженным, будто на секунду с него слетела вся броня.

— Знаешь, о чём я подумала? — крикнула я, оборачиваясь к нему через плечо, пока волны лизали мне щиколотки.

— О чём? — Марк подошёл ближе, закатывая штанины, чтобы тоже зайти в воду.

— Что за последние недели я ни разу вот так не смеялась. По-настоящему, без причины, просто потому что вода холодная и щекотная.

— Тогда будем чаще так делать, — серьёзно сказал он, беря меня за руку. — Обещаю. Не только когда прижмёт, не только вырываясь из клиники. Просто так. Ты заслуживаешь этого гораздо больше, чем всей той тьмы, в которую я тебя утащил.

— Ты меня никуда не утаскивал, — возразила я, сжимая его пальцы. — Я сама осталась. По собственной воле.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, будто хотел сказать что-то ещё, но не находил слов, и вместо этого просто притянул меня ближе, обнимая обеими руками. Я еще раз крепко его обняла, отпустила и побежала ближе к воде.

— Иди сюда! — крикнула я ему, протягивая руки.

— Намочу шлем, — со смехом отозвался он, приподнимая свою ношу.

— Так поставь его на песок!

Он послушался — аккуратно опустил чёрный шлем на сухой песок повыше, подальше от воды, и уже почти подошёл ко мне, когда позади нас раздался оглушительный детский вопль:

— Полундра!

Мы с Марком синхронно обернулись. К нам уже неслась на всех парах маленькая девочка в розовых кроссовках, размахивая снятой с себя капитанской фуражкой, а следом за ней — маленький той-терьер, заливисто лающий на всё побережье.

— Мама, папа, глядите! Черный дракон прилетел! — вопила она на бегу.

Марк инстинктивно шагнул вперёд, прикрывая меня плечом, и покрепче перехватил тяжёлый шлем — рефлекс, въевшийся за годы, когда любое резкое движение вокруг означало потенциальную угрозу. Я почувствовала, как его рука напряглась, прежде чем он понял, что к нам несётся не опасность, а самая настоящая ракета в человеческом обличье — маленький ребёнок.

За девочкой, отплёвываясь от песка, бежал мужчина в бирюзовых шортах, а следом, будто материализовавшись из ниоткуда, показались двое крепких парней в чёрных очках — судя по выправке, охрана. Замыкали шествие мужчина и женщина и маленький мальчик, спешившие следом с явным выражением родительской паники на лицах.

— Кажется, это не по нашу душу, — тихо усмехнулся Марк, чуть расслабляясь, но шлем всё равно не выпустил.

Девочка добежала до нас первой, резко затормозила, подняв облако белой пыли, и замерла, разглядывая нас во все глаза. Она открыла рот, а потом неуверенно затараторила, отчаянно жестикулируя руками вокруг головы, изображая шлем:

— Э-э-э... Hello! Синьор рокер! Дай... плиз... гив ми... вот эту черную кастрюлю! Ай нид... короче, шлем плиз!

Марк удивлённо моргнул, глядя то на решительную малышку, то на здоровяка-охранника, выросшего у неё за спиной как скала, то на тяжело дышащего мужчину, который, судя по всему, был её отцом.

— Извините? Все хорошо? — осторожно спросил по-английски Марк.

Женщина — видимо, мать девочки — подбежала следом, запыхавшаяся, и торопливо заговорила по-английски, извиняясь за поведение дочери, объясняя, что та без ума от шлема и плохо ещё говорит по-английски.

Я взглянула на этот хаос — растерянного отца, охрану, пса, крутящегося вокруг всех волчком, — и почувствовала, как губы сами собой расползаются в улыбке. После стольких дней напряжения, слежки и постоянной готовности к худшему эта картина — обычная, живая, до смешного домашняя суматоха — показалась мне глотком чистого воздуха.

— О, всё в порядке! Не переживайте, — сказала я, мягко тронув Марка за плечо. — Я немного говорю по-русски. Она... очень милая девочка. Хотеть примерить?

Мама девочки на секунду опешила, услышав русскую речь, но тут же с облегчением выдохнула.

— Боже, какое счастье! — рассмеялась она. — Да, она у нас как увидит что-то крутое — всё, пиши пропало.

Я повернулась к Марку, легонько коснувшись его плеча:

— Все в порядке, давай дадим ей примерить. Она хочет увидеть твой шлем.

Марк расслабил плечи, широко улыбнулся и присел на корточки перед девочкой.

— Хорошо, маленький капитан, давай. Он тяжелый, — добродушно сказал он, протягивая ей массивный шлем.

— Ого! Настоящий трофей! — обрадовалась она, хватая шлем обеими ручонками.

Для маленького ребёнка шлем оказался совершенно гигантским. Она всё равно, с упорством истинного викинга, нахлобучила его на голову — и утонула в нём целиком, так что снаружи торчали только тонкие руки да розовые кроссовки.

— Эй! Кто выключил свет в Америке?! — раздался приглушённый голос из недр шлема. — Меня атаковала чёрная дыра! Капитан теряет управление!

Она сделала пару слепых шагов, покачнулась и мягко повалилась лицом в песок, воткнувшись зеркальным визором прямо в белую пыль. Мужчина рядом с женщиной поймал ее за руку, сдерживая смех, а она уже вовсю прыснула в кулак, наблюдая, как из песка торчат только задняя часть шлема и две брыкающиеся ножки.

Через несколько секунд девочка перевернулась на спину, рывком вытащила голову из ловушки — лицо всё в песке, кудряшки взрывом во все стороны и провозгласила:

— Пять минут, полёт нормальный! Приземление совершено в штатном режиме!

Мы все расхохотались — Марк смеялся в голос, я прикрывала рот ладонью, отец девочки утирал слёзы, сидя прямо на песке. Даже суровый охранник позволил себе сухую, но тёплую усмешку.

Девочка поднялась, отряхнула коленки и решительно направилась к отцу, дёргая его за край плавательных шорт:

— Папа! Короче, разговор есть. Серьёзный. Купи мне точно такой же!

Он рассмеялся, присел перед ней, вытер песок с её носа:

— Мирослава, если я куплю тебе такой байк и такой шлем, наш Громов уволится на следующий день. Тебе до этого шлема ещё расти лет десять, гонщица ты моя.

— Ну па-а-ап! Ну хотя бы шлем! Я в нём буду спать!

— Нет, Мира, — с улыбкой сказала мать, забирая у дочери шлем и аккуратно вытряхивая из него песок вместе с забытой внутри фуражкой.

Она протянула шлем Марку:

— Спасибо большое! Вы очень добры. Вот ваш шлем в целости и сохранности.

— Все хорошо, — ответила я, принимая шлем вместе с Марком. — Она очень смешная, прям как маленькая звезда.

Марк дружески помахал девочке рукой, подмигнул:
— Вырастай поскорее, маленькая гонщица!

— Гудбай, черные драконы! — крикнула она нам вслед, снова водружая на голову свою многострадальную фуражку.

Семья ещё раз тепло улыбнулась нам и неспешно побрела дальше вдоль прибоя — отец нёс дочь на плечах, мать смеялась, держа за руку сына, пёс носился кругами, а охрана держалась поодаль, стараясь выглядеть незаметно, что при их комплекции было довольно безнадёжной затеей.

— Никогда не думал, что меня когда-нибудь так штурмуют из-за шлема, — со смехом сказал Марк, глядя им вслед и пристраивая шлем повыше на сухой песок.

— А мне понравилось, — призналась я, всё ещё улыбаясь. — Как будто на пару минут мы просто обычные люди на пляже. Никто не знает, кто мы. Никакой охраны, никакой Пирамиды, никакого Влада. Просто парень с девушкой и смешной ребёнок, который хочет шлем.

Марк посмотрел на меня внимательно, и что-то в его лице смягчилось.

— Хочешь ещё немного побыть обычными людьми? — спросил он.

— Да, — выдохнула я. — Очень хочу.

Мы отошли ещё немного и опустились прямо на тёплый сухой песок, глядя на океан. Марк вытянул ноги, откинулся на локти, а я устроилась рядом, положив голову ему на плечо.

— Знаешь, что мне понравилось больше всего? — сказала я, следя за тем, как чайка кружит над водой в поисках добычи. — То, как ты испугался. Ну, когда девочка на нас неслась.

— Я не испугался, — фыркнул Марк с притворным возмущением. — Я оценивал угрозу.

— Ты закрыл меня плечом от маленького ребёнка, — со смехом напомнила я.

— Профессиональная деформация, — он картинно вздохнул. — Знала бы ты, скольких людей я оцениваю как потенциальную угрозу в среднем за день. После такого девочка на полной скорости — вполне себе повод для тревоги.

— Мне нравится, что ты умеешь смеяться над собой, — тихо сказала я, разглядывая его профиль на фоне сверкающей воды. — Не все это умеют.

— Это ты меня научила, — он повернул голову и посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. — До тебя я, кажется, вообще забыл, как это делается.

Мы посидели ещё немного в комфортной тишине, слушая шум прибоя, и постепенно во мне снова начала подниматься та лёгкость, тот азарт, который заставил меня недавно броситься к воде. Я поднялась, отряхивая песок с шорт, и потянула Марка за руку.

Мы пошли дальше, оставляя семью позади. Волны лениво накатывали на берег, оставляя кружевную пену у самых наших ног. Я то и дело оборачивалась — не из паранойи, а просто чтобы полюбоваться цепочкой наших следов, тянущейся по мокрому песку.

— Знаешь, — сказала я, — я, кажется, уже и забыла, каково это — просто гулять. Без цели, без плана, без того, чтобы постоянно проверять, нет ли кого-то за спиной.

— Я тоже забыл, — тихо признался Марк. — Последний раз я вот так гулял по пляжу... даже не помню когда. Может, вообще никогда.

— Никогда? — я удивлённо взглянула на него.

Он пожал плечами, и в этом жесте была какая-то непривычная, почти детская незащищённость.

— У меня как-то не было на это времени. Сначала Невада, потом гонки, потом всё это, — он неопределённо повёл рукой, явно имея в виду весь тот тёмный мир, в котором жил. — Гулять по пляжу без причины казалось непозволительной роскошью.

Я остановилась, взяла его свободную руку обеими своими и сжала.

— Тогда сегодня у тебя первый раз, — сказала я мягко. — И я рада, что он случился со мной.

Он посмотрел на меня долгим взглядом — таким, что у меня внутри что-то сжалось и одновременно расправилось, — а потом вдруг улыбнулся совсем иначе, озорно, почти мальчишески.

— Догоняй! — крикнула я, не выдержав этой внезапной волны нежности, и, вырвав руку, бросилась бежать вдоль кромки воды, оставляя на мокром песке цепочку быстрых следов.

— Эй! — рассмеялся Марк позади. — Так нечестно, я с шлемом!

— Отговорки! — крикнула я через плечо, смеясь во весь голос, чувствуя, как ветер треплет волосы, а солёные брызги оседают на коже.

Он быстро нагнал меня — ноги у него были куда длиннее моих, — и когда его рука обхватила меня за талию, я взвизгнула от неожиданности и восторга. Марк закружил меня прямо там, у самой кромки воды, на фоне бескрайнего сверкающего океана. Мир вокруг превратился в размытое пятно синего и золотого — небо, вода, песок, — и посреди всего этого был только он, его смеющиеся глаза, его крепкие руки, удерживающие меня так, будто он никогда не собирался отпускать.

Когда он наконец поставил меня на ноги, у меня кружилась голова — то ли от вращения, то ли от него самого. Мы стояли, тяжело дыша, лицом к лицу, так близко, что я чувствовала тепло его дыхания.

— Стеша, — тихо произнёс он, и в его голосе было что-то новое, незнакомое мне прежде — не напряжение, не тревога, не привычная сдержанность, а чистая, ничем не замутнённая нежность.

— Что? — прошептала я, глядя в его карие глаза, в которых сейчас отражалось море.

— Спасибо, что поехала со мной, — сказал он просто.

Я улыбнулась и, привстав на цыпочки, коснулась губами его губ — легко, невесомо, будто боясь спугнуть этот момент. Он ответил на поцелуй, притянув меня ближе, и в эту секунду весь остальной мир — просто перестал существовать. Остались только мы, солнце, солёный ветер и шум волн, которые с завидным постоянством продолжали накатывать на берег, стирая наши следы и оставляя новые.

Впервые за очень долгое время, за все эти недели опасности, подозрений и постоянного напряжения, я почувствовала себя по-настоящему живой. Не жертвой обстоятельств, не пешкой в чьей-то опасной игре, а просто девушкой, которая стоит на берегу океана рядом с человеком, которого любит, и которому, кажется, впервые за долгое время удалось выдохнуть.

Мы снова опустились на песок, уже мокрые по колено, но это никого из нас не волновало. Марк стряхнул капли воды с волос, как большой пёс после купания, чем рассмешил меня до слёз, а потом улёгся на спину, закинув руки за голову, и уставился в бескрайнее синее небо.

— Расскажи мне что-нибудь, чего я о тебе не знаю, — попросила я, ложась рядом и подпирая голову рукой.

— Например?

— Например, кем ты хотел стать в детстве. До того, как стал тем, кем стал.

Он усмехнулся, не открывая глаз.

— Пилотом. Смешно, да? Мечтал летать на самолётах, а вырос — и стал гонять на мотоциклах по земле. Видимо, тяга к скорости у меня врождённая, просто высота поменялась.

— А почему не стал пилотом?

— Отец сказал, что это несерьёзно, — Марк открыл глаза и повернул голову ко мне. — «Ты не летаешь, ты управляешь», — так он говорил. Мне было лет шесть, и я запомнил эту фразу на всю жизнь, хотя тогда даже не понимал её толком.

Он вдруг осёкся, будто сболтнул лишнее, и я заметила эту заминку, но решила не давить — просто мягко улыбнулась и продолжила разговор.

— А я в школе подрабатывала официанткой в ужасной пиццерии, где хозяин экономил на всём, даже на туалетной бумаге, — призналась я, чтобы сгладить неловкость. — Однажды уронила поднос с восемью пиццами прямо на юбилей какого-то местного политика. Меня чуть не уволили, но потом оказалось, что политик был настолько пьян, что даже не заметил.

Марк расхохотался так искренне, что несколько чаек испуганно взмыли в воздух неподалёку.

— Восемь пицц?

— Восемь, — гордо подтвердила я. — Рекорд заведения, между прочим. До сих пор не побит.

— А мороженое какое любишь? — вдруг спросил он с совершенно серьёзным лицом, будто это был вопрос государственной важности.

— Фисташковое, — не задумываясь, ответила я. — А ты?

— Клубничное. Классика, — он пожал плечами. — Хотя, если честно, я лет пятнадцать не ел мороженого просто так, без повода. Всегда были дела важнее.

— Значит, сегодня наверстаем, — решительно сказала я, поднимаясь на ноги и отряхивая песок с шорт. — Видела ларёк у парковки. Пойдём, пока не уехали.

Мы дошли до маленького деревянного киоска у самой границы пляжа, где сонный подросток в бейсболке продавал мороженое туристам, и купили два рожка — фисташковое для меня и клубничное для Марка. Мы съели их, сидя прямо на деревянном настиле парковки, болтая ногами, как двое подростков, сбежавших с уроков, и, честное слово, за все недели, что я знала Марка, я ни разу не видела его таким расслабленным, таким по-настоящему счастливым.

Мы ещё долго гуляли вдоль берега, разговаривая обо всём и ни о чём. Ни слова о делах. Ни слова об опасности. Просто двое людей, ворующих у судьбы час чистого, ничем не омрачённого счастья.

От автора

Больничная палата пахла хлоркой и несвежими цветами — букет, который кто-то из деловых партнёров отца прислал ещё три дня назад, давно пора было выбросить, но никто не удосужился. Зейн Конти сидел на краю кровати, морщась от боли в рёбрах, и с ненавистью смотрел на инвалидное кресло, стоявшее у двери, будто оно было его личным врагом.

— Мистер Конти, я понимаю ваше нежелание, — терпеливо, в третий раз за утро, повторяла врач, невысокая женщина с уставшими глазами и стопкой документов подмышкой, — но правила клиники требуют, чтобы пациента до машины сопровождающего вывозили в кресле. Дальше — пожалуйста, костыли, врачи не возражают, перелом голени срастается хорошо, трещины в рёбрах заживают по графику. Но до выписки — кресло.

— Отлично, — сухо бросил Зейн, стиснув зубы. — Обожаю правила.

— Держать вас дольше смысла нет, — добавила врач, листая карту. — Сотрясение прошло без осложнений, швы на голове сняли, лёгкие чистые. Честно говоря, вам повезло — с такой скоростью, на которой вас нашли, обычно везут совсем в другое отделение.

Зейн промолчал.

— Когда за вами приедут? — спросила врач, сверяясь с часами.

— Отец должен быть с минуты на минуту, — коротко ответил Зейн, глядя в окно.

Он и сам понимал, что злится не на кресло и не на врача. Он злился на всё сразу — на аварию, которую до сих пор помнил урывками, на потерянное время, на бесконечные капельницы и уколы, но больше всего — на то ледяное молчание, с которым отец появлялся в палате раз в два дня, задерживался на пять минут, спрашивал дежурное «как самочувствие» и уходил, оставляя после себя лишь запах дорогого одеколона и ощущение, что сына навещают по расписанию, между двумя деловыми встречами.

Именно поэтому, когда за пятнадцать минут до выписки в коридоре зазвонил отцовский телефон, Зейн напрягся мгновенно — так собака напрягается за секунду до грозы, ещё не слыша грома, но уже чувствуя перемену в воздухе.

Дверь в палату была прикрыта неплотно. Отец, видимо, решив, что сын ещё спит после укола обезболивающего, вышел в коридор отвечать на звонок, но встал слишком близко — буквально в паре метров от щели.

— ...да, я в курсе, — раздался приглушённый голос отца, ровный, деловой, без единой эмоции. — Нет, вопрос не в этом. Аль-Файед хочет ясности по срокам, я понимаю. Передайте ему, что товар будет готов к следующей поставке, задержек не планируется.

Зейн замер, боясь даже дышать.

— Нет, — продолжал отец после паузы, явно слушая собеседника на том конце линии. — Насчёт Стеши вопрос ещё не закрыт. Марк слишком... привязался. Это осложняет ситуацию, но не отменяет её. Я разберусь.

Сердце Зейна колотилось так гулко, что он испугался, не услышит ли отец этот стук через стену. Товар. Поставка. Аль-Файед. И — Стеша. Девушка Марка? Видимо, та самая девушка, с которой Зейн виделся мельком, когда она помогла ему в больнице — тихая, настороженная, но с добрыми глазами, совсем не похожая на тех расчётливых охотниц за деньгами, которых обычно таскали за собой сыновья влиятельных семей.

Он не понимал пока всей картины — но кожей, инстинктом, тем самым звериным чутьём, которое достаётся детям таких отцов вместе с фамилией, чувствовал: то, что он только что услышал, не имело никакого отношения к легальному бизнесу.

Отец закончил разговор, и через несколько секунд дверь распахнулась. Зейн едва успел сделать безучастное лицо, уставившись в потолок с видом человека, только что очнувшегося от дрёмы.

— Собирайся, — коротко сказал отец, даже не взглянув на него толком. — Машина ждёт внизу.

— Доброе утро и тебе, — процедил Зейн, но отец либо не услышал сарказма, либо предпочёл его не заметить.

Спуск на кресле до машины прошёл в полном молчании. Отец шёл рядом, глядя куда-то вперёд, отвечал односложно на редкие реплики санитара, ни разу не посмотрел на сына. Зейн разглядывал его профиль — знакомый, но будто чужой — и впервые в жизни по-настоящему задумался, кто такой на самом деле его отец. Не «глава семьи», не «влиятельный бизнесмен», о котором с придыханием писали деловые издания, а вот этот конкретный человек, сидящий сейчас рядом с ним в машине и глядящий в окно с тем же ледяным спокойствием, с каким он полчаса назад обсуждал по телефону чью-то жизнь как «товар».

Машина тронулась не в сторону города, а свернула на трассу, ведущую за его пределы, к поместью.

— Мы куда? — спросил Зейн, прервав затянувшееся молчание. — Моя квартира в другой стороне.

— Мы едем в поместье, — так же ровно ответил отец, не отрывая взгляда от окна.

— Почему не в квартиру?

— Я её продал.

Зейн повернул голову так резко, что задетые рёбра тут же отозвались острой болью.

— Что ты сделал?

— Продал, — повторил отец с той же интонацией, с которой обычно сообщал о смене поставщика или закрытии сделки. — Тебе будет спокойнее восстанавливаться в поместье, под присмотром. Квартира больше не актуальна.

— А мои вещи? — голос Зейна дрогнул от возмущения, хотя, если честно, дело было вовсе не в вещах. — Там же вся моя жизнь, отец! Фотографии, вещи мамы, всё, что...

— Ничего страшного, — перебил его отец, впервые за весь разговор посмотрев прямо на него, и этот взгляд был таким пустым, таким лишённым всякого сочувствия, что Зейну стало не по себе. — Куплю тебе новые.

— Отец, — тихо позвал Зейн, всё ещё глядя в окно, — тебе вообще есть дело до того, что я чувствую? Хоть немного?

Отец наконец повернул голову, и на секунду в его лице мелькнуло что-то похожее на усталость — не вину, именно усталость, будто вопрос сына был очередным пунктом в бесконечном списке дел, требующих его внимания.

— Я привёз тебя из больницы лично, а не отправил водителя, — произнёс он ровно. — Разве это не забота?

— Это протокол, — с горечью бросил Зейн. — Не забота. Ты за всю дорогу ни разу не спросил, как я себя чувствую. Ни разу не спросил, что я помню про аварию. Только про квартиру и то, что «купишь новую».

Отец промолчал, снова отвернувшись к окну, и это молчание было красноречивее любых слов.

Зейн отвернулся к окну, стиснув зубы так, что заболела челюсть. Новые вещи. Будто можно купить новые фотографии матери. Будто можно купить заново детство, которое хранилось в той квартире в старых коробках.

В этот момент, глядя на проносящийся за окном лес, он окончательно понял: что-то в его семье прогнило гораздо глубже, чем он привык думать. И, кажется, был только один человек, который мог знать больше и которому Зейн, как ни странно, доверял чуть больше, чем собственному отцу, — Марк.

***

Позвонить Марку напрямую Зейн не рискнул — телефон отца давно приучил его к параноидальной осторожности, а уж после сегодняшнего разговора в коридоре паранойя разрослась до размеров настоящего страха. Вместо этого он дождался вечера, дождался, пока в поместье уляжется суета, выбрался на костылях в сад под предлогом «подышать воздухом» и позвонил Марку с телефона одного из младших охранников, которого предварительно, не объясняя причин, попросил об одолжении и щедро заплатил за молчание.

Марк ответил после третьего гудка.

— Слушаю?

— Привет, Марк. Это Зейн Конти.

— Зейн? Ты как вообще, я слышал, тебя выписали.

— Выписали, — коротко бросил Зейн, оглядываясь на тёмные окна поместья за спиной. — Марк, нам нужно поговорить. Лично. Не по телефону.

В трубке повисла короткая пауза — Марк, видимо, уловил в его голосе что-то, что заставило его насторожиться.

— Что случилось?

— Не по телефону, — повторил Зейн твёрже. — Завтра. Найди повод, чтобы приехать без охраны. Это важно, Марк. Очень.

Они встретились на следующий день в маленьком неприметном кафе на окраине, куда Зейн добрался на такси, соврав охране, что едет к врачу на контрольный осмотр. Марк уже сидел за угловым столиком, в тёмных очках и простой кепке — минимальная маскировка, которая, впрочем, срабатывала лучше, чем можно было подумать: люди редко ожидают увидеть миллиардера в дешёвой забегаловке с кофе за два доллара.

— Ты выглядишь так, будто увидел призрака, — заметил Марк, разглядывая бледное, напряжённое лицо Зейна, пока тот неловко опускался на стул, прислоняя костыли к столу.

— Хуже, — тихо сказал Зейн, наклоняясь ближе. — Марк, я услышал разговор отца. Случайно, в больнице. Он не знал, что я не сплю.

— И?

— Он говорил с кем-то про поставку. Про товар. Упомянул имя — Аль-Файед. И потом... — Зейн сделал паузу, будто всё ещё не веря собственным словам, — потом он сказал: «Насчёт Стеши вопрос ещё не закрыт. Марк слишком привязался. Это осложняет ситуацию».

Лицо Марка изменилось мгновенно — вся расслабленность, всё напускное спокойствие слетели, будто кто-то щёлкнул выключателем. Челюсть напряглась, глаза потемнели.

— Дословно, — жёстко произнёс он. — Повтори дословно, слово в слово, ничего не упусти.

Зейн повторил, стараясь вспомнить каждую интонацию, каждую паузу. Марк слушал, не перебивая, сцепив пальцы в замок перед собой так крепко, что костяшки побелели.

— Он произносил её имя раньше? — спросил Марк, когда Зейн закончил. — В деловом контексте, я имею в виду. Ты когда-нибудь слышал, чтобы твой отец обсуждал Стешу как... — он запнулся, будто самому было противно произносить это вслух, — как актив? Как объект сделки?

— Нет, — честно ответил Зейн. — Никогда раньше. Но, Марк... я не думаю, что это разовая история. У меня такое чувство, что мой отец роет под тебя уже давно. Может, не один месяц. И я не думаю, что он делает это в одиночку.

Марк молчал долго, глядя куда-то в пространство между ними, будто складывая в голове пазл из разрозненных кусков — подозрительные звонки, странные встречи, недомолвки, которые он списывал на обычную деловую скрытность отца Зейна.

— Кто-то целенаправленно копает под меня, — произнёс он наконец, тихо, почти самому себе. — Я это чувствовал давно. Утечки информации, которые невозможно объяснить случайностью. Слишком точное знание моих маршрутов. Я думал, это Влад один. Но если твой отец в это замешан...

— Это может быть кто-то ближе, чем ты думаешь, — вырвалось у Зейна прежде, чем он успел взвесить слова.

Марк резко поднял на него взгляд.

— Что ты имеешь в виду?

Зейн замялся, отвёл глаза, теребя край скатерти.

— Я не знаю точно. Правда не знаю. Но я слышал ещё кое-что, раньше, ещё до аварии — обрывки разговоров, которые тогда не показались мне важными. Имена, которые всплывали слишком часто рядом с именем моего отца. Люди из твоего окружения, Марк. Я не хочу называть имена, пока сам не удостоверюсь, потому что если я ошибусь — это будет стоить кому-то очень дорого. Но ты должен понимать: угроза не только снаружи. Она может быть где-то рядом с тобой. Внутри твоего дома.

Марк молчал, и в этом молчании было что-то пугающее — не гнев, а холодная, методичная работа мысли человека, который уже начинает пересчитывать в уме всех, кому доверял.

— Мне нужны доказательства, — сказал он наконец. — Не догадки, не обрывки разговоров. Доказательства, Зейн. Иначе я не смогу ничего сделать, только сорвусь и наломаю дров, а это опаснее всего остального.

— Я понимаю, — кивнул Зейн. — Я попробую найти что-то. Аккуратно.

— Зейн, — Марк перегнулся через стол и понизил голос почти до шёпота, — ты понимаешь, на кого ты идёшь? Это твой отец. Если тебя поймают за поиском доказательств против него — это не просто семейный скандал. Это может стоить тебе жизни. Ты правда готов на это?

Зейн посмотрел на свои руки, на костыли, прислонённые к столу, вспомнил ледяной голос отца в машине: «Куплю тебе новые» — и вдруг с пугающей ясностью понял, что уже давно готов.

— Я не могу больше делать вид, что не слышал этого разговора, — тихо сказал он. — Не могу притворяться, что моя семья — это просто бизнес с непонятными закулисными сделками. Если мой отец действительно в этом замешан, если он действительно говорит о живом человеке как о товаре — я не хочу быть частью этого. Даже если для этого придётся пойти против него. Тем более, он чуть не убил меня до этого, соврав, что на меня напали случайные люди прямо в больнице.

Марк посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались уважение, тревога и что-то похожее на вину — будто он винил себя за то, что втягивает младшего парня в эту опасную игру.

— Будь осторожен, — сказал он наконец. — Предельно. Если что-то пойдёт не так — звони мне немедленно, в любое время. Не геройствуй в одиночку.

— Обещаю, — кивнул Зейн, хотя оба понимали, что это обещание держится на очень тонком льду.

Марк на секунду замолчал, вглядываясь в лицо Зейна, будто пытаясь разглядеть в нём что-то ещё, помимо тревоги.

— Почему ты вообще это делаешь? — спросил он тихо. — Мог бы просто промолчать. Забыть, списать на случайность. Жить дальше в своём мире, не зная того, что знаешь сейчас. Зачем тебе рисковать ради меня?

Зейн долго молчал, глядя в свою нетронутую чашку кофе.

— Потому что ты единственный, кто хоть раз в жизни разговаривал со мной как с человеком, а не как с наследником фамилии, — сказал он наконец. — Отец видит во мне продолжение бизнеса. Ты — просто видел меня. Это глупо звучит, наверное.

— Не глупо, — тихо возразил Марк. — Совсем не глупо. Хоть мы и конкуренты, но я переживал за тебя, когда Крей сделал это с тобой.

— И ещё, — добавил Зейн, стиснув пальцами край стола, — если то, что я услышал, правда — если мой отец действительно торгует людьми, как товаром, — я не смогу с этим жить. Не важно, чей это отец. Это неправильно, Марк. Это просто неправильно.

Марк кивнул, и в этом кивке было что-то очень похожее на уважение.

Ночь опустилась на поместье Конти рано — плотная, безлунная, идеальная для того, что задумал Зейн. Он лежал в своей новой комнате, глядя в потолок, слушая, как дом постепенно затихает: сначала смолкли голоса прислуги на первом этаже, потом погасли последние полоски света под дверьми, потом даже привычные скрипы старого паркета сменились полной, звенящей тишиной.

Кабинет отца находился в соседнем крыле, за массивной дубовой дверью, которую Зейн видел закрытой ровно два раза в жизни — оба раза случайно, когда отец забывал её захлопнуть после позднего визита кого-то из деловых партнёров.

Он выждал до половины второго ночи, натянул тёмную толстовку, сунул телефон в карман и, стараясь не опираться всем весом на сломанную ногу, взял один костыль вместо двух — медленнее, зато тише, без характерного двойного стука резиновых наконечников по паркету.

Коридор тонул в темноте, разбавленной лишь тусклым светом ночников у лестницы. Зейн двигался вдоль стены, считая шаги, вспоминая расположение скрипучих половиц по тем редким случаям, когда ребёнком он тайком пробирался на кухню за печеньем — тогда это казалось верхом опасности, детской шалостью. Сейчас на кону было нечто несравнимо большее.

Дверь кабинета оказалась заперта, но замок был старым, ещё дедовским — Зейн помнил, что отец давно грозился поменять его на электронный, да так и не собрался. Дрожащими от волнения пальцами Зейн вставил в скважину тонкую металлическую пилку, позаимствованную из набора для маникюра одной из горничных, — трюк, которому его в шутку научил приятель по гоночной команде ещё в университете, — и после нескольких мучительно долгих секунд почувствовал, как механизм поддаётся с тихим щелчком.

Он на секунду замер на пороге, прислушиваясь к тишине дома за спиной, и только убедившись, что нигде ни звука, шагнул внутрь, аккуратно прикрыв за собой дверь — не до конца, на пару сантиметров, чтобы не щёлкнул замок и чтобы, если понадобится, можно было выскользнуть без лишнего шума.

Внутри кабинет встретил его запахом кожи, сигар и чего-то холодного, металлического — сейф, догадался Зейн, оглядываясь. Лунный свет, пробивавшийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, очерчивал контуры массивного стола, стеллажей с папками, старинного глобуса в углу.

Он подошёл к столу, включил фонарик телефона, прикрыв его ладонью, чтобы свет не пробивался наружу через окно, и начал методично перебирать документы, разложенные в аккуратных стопках. Большинство было скучной легальной документацией — контракты на поставку оборудования, налоговые отчёты, письма от юристов. Но в нижнем ящике, запертом на отдельный маленький замочек, который Зейн вскрыл той же пилкой, обнаружилась папка с грифом, от которого у него похолодело внутри: список имён, цифры, географические координаты, и среди прочего — несколько страниц с грузовыми накладными, где вместо привычных наименований товара стояли странные, обезличенные коды.

Он пробежал глазами по одной из страниц — список из полутора десятков имён, напротив каждого стояла дата и короткий буквенно-цифровой код: «SR-14», «AL-09», «MC-22». Ни одна фамилия ничего ему не говорила, кроме одной, ближе к концу списка, от которой у него на мгновение остановилось сердце: рядом с именем «С. Ланская» стоял код «MC-22» и пометка карандашом — «финал. согласование с Аль-Файед».

Зейн долго смотрел на эту строчку, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Он не знал наверняка, кто такая «С. Ланская» — мало ли Ланских на свете, — но интуиция, та самая, отцовская, унаследованная вместе с фамилией, кричала ему, что совпадение здесь ни при чём.

Он начал фотографировать — быстро, лихорадочно, стараясь не задерживаться на одном листе дольше пары секунд, чтобы успеть охватить как можно больше. Руки дрожали, сердце колотилось так, что казалось, его стук разносится по всему дому.

И именно в этот момент, когда он переворачивал очередную страницу, снаружи, в коридоре, послышались тяжёлые, уверенные шаги.

Зейн замер, чувствуя, как кровь отливает от лица. Шаги приближались — не суетливо, не крадучись, а с той спокойной уверенностью, с которой ходит человек, знающий, что имеет полное право находиться здесь в любое время суток. Гэри. Он узнал бы эту тяжёлую поступь где угодно — начальник охраны того самого подпольного «коттеджа», о существовании которого в семье не принято было говорить вслух, появлялся в поместье редко, но всегда неожиданно, и всегда — как немой укор всем, кто хоть на секунду забывал о истинном роде деятельности семьи Конти.

Зейн выключил фонарик, сунул телефон в карман толстовки и метнулся — насколько вообще можно метнуться с одним костылём и загипсованной ногой — за тяжёлые бархатные шторы у окна, вжавшись в простенок между стеной и подоконником, стараясь дышать бесшумно, хотя лёгкие, казалось, вот-вот разорвутся от напряжения.

Дверь кабинета скрипнула, открываясь. Зейн сквозь щель между шторами увидел, как в комнату входит массивный силуэт Гэри, освещая себе путь фонариком — таким же, каким минуту назад пользовался сам Зейн.

Луч фонарика прошёлся по столу, по стеллажам, скользнул совсем рядом с шторами — Зейн зажмурился, будто это могло сделать его невидимым, — и на мгновение замер на приоткрытом нижнем ящике стола, том самом, с которого Зейн, в панике, забыл до конца задвинуть папку внутрь.

Сердце Зейна ухнуло куда-то вниз. Сейчас. Сейчас его найдут.

Но телефон в кармане Гэри вдруг громко, требовательно зазвонил, разрывая тишину кабинета резкой мелодией. Охранник вздрогнул, чертыхнулся, поднёс трубку к уху.

— Да, — буркнул он в темноту. — Что? Сейчас иду. — Он бросил последний, равнодушный взгляд в сторону стола — видимо, не заметив ничего подозрительного в полумраке, — и, не задвинув до конца дверь, вышел обратно в коридор, торопливо удаляясь в сторону лестницы.

Зейн простоял за шторами ещё, наверное, целую вечность, хотя на деле прошло не больше минуты, боясь пошевелиться, боясь даже вдохнуть слишком громко. Только когда звук шагов Гэри окончательно стих где-то в глубине дома, он позволил себе выдохнуть — судорожно, дрожащим, беззвучным выдохом.

Дрожащими руками он выбрался из-за штор, на автопилоте задвинул ящик стола обратно, убедился, что дверца сейфа, если он вообще успел её заметить, не тронута, и, стараясь двигаться максимально тихо, выбрался из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Вернувшись в свою комнату, он рухнул на кровать, чувствуя, как трясутся руки, как колотится сердце где-то в горле. Он вытащил телефон, дрожащими пальцами открыл галерею — на экране одна за другой появились фотографии: списки имён, координаты, накладные с обезличенными кодами товара. Доказательства. Настоящие, весомые доказательства того, что его отец занимается чем-то куда более тёмным, чем легальный бизнес.

Он смотрел на эти фотографии долго, до боли в глазах, и в голове крутился только один вопрос, от которого некуда было деться: отправить это Марку — значит окончательно, бесповоротно предать отца. Возможно, разрушить всё, что осталось от его семьи. Возможно, подвергнуть смертельной опасности не только отца, но и самого себя.

Но не отправить — значит остаться в стороне, пока где-то в этих списках, среди безликих кодов и координат, может быть, значится имя живого человека. Возможно, имя женщины, которую Марк любит больше жизни.

Зейн закрыл глаза, вспомнил ледяной голос отца в машине — «куплю тебе новые», — вспомнил тепло квартиры, которой больше не существовало, вспомнил фотографии матери, пропавшие в неизвестном направлении вместе с проданными стенами.

И, не позволяя себе передумать, открыл переписку с Марком.

Он выбрал шесть самых чётких фотографий, приложил короткое сообщение — всего три слова: «Ты был прав» — и, затаив дыхание, нажал «отправить».

***

Марк сидел в своём кабинете, когда телефон на столе тихо завибрировал. Было уже далеко за полночь — Стеша давно спала наверху, и дом погрузился в ту особенную, плотную тишину, которая наступает только глубокой ночью в большом поместье.

Он открыл сообщение, ожидая увидеть что-то незначительное. Но, увидев имя отправителя, тут же напрягся.

Шесть фотографий загружались одна за другой. Марк смотрел на экран, и с каждой секундой его лицо каменело всё сильнее — челюсть сжалась, брови сошлись в одну жёсткую линию, а в глазах появился тот особый, ледяной блеск. Он изучал каждую фотографию долго, вчитываясь в списки имён, в координаты, в непонятные коды рядом с датами поставок. Некоторые имена в этом списке он узнал сразу — люди, которых он привык считать союзниками.

Пальцы Марка сжались вокруг телефона так крепко, что побелели костяшки. Он подумал о Стеше, и решил — твёрдо, без колебаний, — что она не узнает об этом. Он не станет рассказывать ей, пока сам не поймет, насколько глубоко прогнила земля у них под ногами.

В голове крутилось одно имя, мелькавшее в комментариях к отчётам — Роберт Конти.

Марк разблокировал ноутбук, пальцы быстро застучали по клавишам. Поисковик выдал сотни результатов. «Роберт Конти — крупный бизнесмен, меценат, главный спонсор MotoGP, где выступают Марк и Зейн». На экране появилось фото: солидный мужчина в дорогом костюме, с безупречной укладкой и холодным взглядом.

Марк долго смотрел на этот снимок. Что-то было не так. Внутри что-то отозвалось странным, болезненным узнаванием. Он будто уже видел этого человека раньше, в другом месте, при других обстоятельствах. Он пытался сосредоточиться, напрягал память, но силуэт на фото расплывался, превращаясь в нечеткое пятно, словно само сознание Марка блокировало это воспоминание, не давая увидеть правду.

Он выключил экран ноутбука. Темнота кабинета не принесла облегчения. Звенела одна-единственная мысль: игра только началась, и теперь он не знал, кому в этом мире можно верить.

Он подошёл к окну, глядя на тёмный сад. Впервые за долгое время он чувствовал себя по-настоящему одиноким, даже зная, что Стеша спит этажом выше. Тайна, которую он только что взвалил на свои плечи, отныне принадлежала только ему. И он уже чувствовал, как где-то глубоко внутри Тень, до этого момента молчавшая, начала медленно просыпаться, предвкушая предстоящую охоту.

Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚