Запятнанный риф

Высохшая соль слёз стягивала щёки, словно напоминая о пережитом ужасе. Обессиленный, Киа поднялся с колкого песка. Словно очнувшись от кошмара, он смотрел на пещеру. Стена из ракушечника, влажная от вечного полумрака, казалась чужой, враждебной. Каждая трещина, каждый известковый нарост кричали о его заточении. Тюрьма. Вот что это место.

Вход в пещеру, размытый дрожащим маревом, дразнил воспоминаниями о жизни. Там, за узким проходом, искрился риф, полный красок и волнующих звуков. Когда-то Киа часами пропадал среди коралловых садов, теряясь в калейдоскопе солнечных зайчиков и шёпоте течений. Свобода. Теперь же эта свобода казалась недостижимой мечтой.

Последние дни Наргхос вёл себя странно. Не было привычных рыков и настойчивых требований спаривания. Даже взгляд его, обычно давящий и хищный, стал каким-то... выжидающим. Мор просто наблюдал, и это леденящее спокойствие пугало гораздо больше, чем любая грубая сила. Казалось, хищник притаился, готовясь к броску.

Однажды, собравшись с духом, Киа выглянул из пещеры. Вдали, словно мираж, мерцали знакомые силуэты Эра и Аюми, обосновавшихся на небольшом, полузаброшенном участке рифа. Дрожа всем телом, Киа спрятался за выступом багряного горгонария, украдкой наблюдая за ними.

Он видел, как Эр и Аюми слаженно охотятся, переглядываясь и без слов понимая друг друга. Видел, как Аюми с любовью украшает их дом разноцветными ракушками и перламутровыми жемчужинами, превращая грубый грот в уютное гнёздышко. Видел, как Эр нежно обнимает партнёра, прижимая к себе, словно боясь потерять, и целует в мягкие розовые волосы. Любовь. Настоящая, свободная, полная нежности и взаимного уважения. Любовь, которой не нужно добиваться силой.

Киа завидовал до боли в жабрах. Он тоже мечтал о таком — о партнёре.

Эр оказался глубинным русалом, как и Мор — но как же разительно отличалась их внешность! У Эра открытое, почти человеческое лицо с мягкими чертами, светлые, искрящиеся добротой глаза. Кожа нежного, лавандового оттенка, а длинные плавники переливались всеми цветами подводной радуги. Красив. Идеален. Полная противоположность Мору, чья внешность внушала лишь первобытный ужас и отвращение.

В этот момент, как удар молнии, Киа осознал всю глубину своей неприязни к Наргхосу. К его огромной, непропорциональной фигуре, покрытой уродливыми шрамами и бугристыми наростами. К тусклой, мертвенно-бледной коже, сквозь которую просвечивали тёмные вены. К его маленьким запавшим глазам, лишённым всякого выражения, в которых плескалась только голодная похоть. К огромному, хищному рту, усеянному острыми, как обсидиан, зубами. Чудовище. Воплощение кошмара, а не пара.

Воспоминания о прикосновениях альфы — его грубых, шершавых ладонях, скользивших по телу, словно морской ёж, холодных, бесчувственных губах, впивающихся в кожу, — вызывали тошноту и спазмы в животе. Киа больше не мог, не хотел это выносить. Он задыхался в этом кошмаре. Необходимо бежать. Сбежать любой ценой, вырваться из ледяных лап чудовища, пока он окончательно не сломал его.

***

Мор прокладывал себе путь сквозь сумрак, направляясь к дальним охотничьим угодьям. Внутри, словно бездонная пропасть, зияла пустота. Он никак не мог понять, что делает не так. Он ведь старался. Изо всех сил старался, чтобы омеге было хорошо: охранял от опасных хищников, приносил самые лакомые куски мяса, украшал мрачную пещеру самыми красивыми ракушками и искрящимися кораллами. Он даже перестал требовать спаривания, надеясь, что со временем омега сам захочет его, полюбит.

Но страх никуда не делся. Мор видел его в расширенных от ужаса глазах, чувствовал в каждом судорожном движении. Помнил, как маленький русал вздрагивал при каждом его прикосновении, как солёные слезы катились по нежным щекам. Он не понимал, почему омега плачет. Ему хотелось успокоить, приласкать, как-то показать свою любовь. Но как? Мор не умел говорить, выражать свои чувства словами. Он знал лишь грубый физический контакт, от которого его пара шарахалась.

Случайная встреча с другими русалами лишь усугубила ситуацию. Мор слышал обрывки чужого разговора, видел панический ужас в глазах своего омеги, когда тот о чём-то взволнованно говорил с другим рифовым. Он не понимал их щебечущего языка, но чувствовал — что-то не так. Мор не хотел, чтобы это хрупкое, беззащитное существо боялось его. Он хотел, чтобы тот был счастлив. Чтобы хоть раз посмотрел на него без страха.

Вернувшись в пещеру с богатой добычей: огромным, жирным тунцом, парой упитанных лобстеров и целым пучком водорослей с мерцающими люминесцентными грибами, — всем самым лучшим, что ему удалось найти, — Мор с робкой надеждой ждал, что омега оценит его старания.

Но тот даже не взглянул на еду. Свернувшись в жалкий комочек в самом тёмном углу пещеры, он смотрел в пустоту невидящим взглядом. В огромных глазах плескались лишь беспросветная печаль и отчаяние. Мор несмело подплыл ближе, осторожно коснулся дрожащего плеча. Русал вздрогнул, как от удара, и сжался в ещё меньший комок, словно желая раствориться в тени.

Мор отступил, чувствуя, как нарастает ледяная волна боли и непонимания. Он не понимал, почему его доброта и забота вызывают лишь панический ужас. Почему он такой плохой?

Мор вдруг вспомнил, как маленький русал заворожённо разглядывал найденные им ракушки и кораллы, как загорались его огромные глаза от малейшей красоты, и решил сменить тактику. Значит, нужны украшения.

Без колебаний отправившись на поиски самого красивого жемчуга, Мор обыскал все близлежащие рифы, перерыл каждый укромный уголок, пока не нашёл то самое — огромную, переливающуюся всеми цветами радуги жемчужину размером с его кулак. Он уже как-то приносил омеге жемчуг, но тот, видимо, был недостаточно хорош, ведь от дара с отвращением отказались. В этот раз он нашёл самое лучшее. Его паре нужно только самое лучшее.

Полный надежды, Мор вернулся в пещеру, протянул жемчужину омеге и замер в мучительном ожидании — хотя бы маленькой искры радости, хотя бы мимолётного интереса.

Но омега даже не прикоснулся к подарку. Он лишь окинул его презрительным взглядом, полным неприкрытого отвращения, и отвернулся.

Надежда рухнула, разбившись на тысячи осколков. Мор не знал, что ещё сделать, чтобы избавить этого маленького рифового омегу от гнетущего страха. Он готов был на всё, отдать всё, что у него есть, лишь бы хоть раз увидеть его счастливым.

Ночью уснуть не удалось. Лёжа рядом с омегой, Мор слушал его тихое, прерывистое дыхание, следил за каждым вздохом, стараясь не потревожить его. Он долго смотрел на его нежное, беззащитное лицо, мечтая хоть на мгновение прикоснуться, обнять, прижать к себе, защитить от всех бед. Но страх снова пересилил, сковав тело ледяной хваткой. Он вновь не посмел.

***

Солнечные лучи едва проникали в полумрак пещеры, но и этого тусклого света было слишком много. После ухода Наргхоса в пещере осталась лишь гнетущая, давящая тишина и липкое, парализующее ощущение страха. Нужно было двигаться. Что-то делать. Занять себя хоть чем-нибудь, чтобы не сойти с ума от ужаса и одиночества.

Поддавшись внезапному порыву, Киа поплыл к рифу, где обитали Эр и Аюми, отчаянно нуждаясь в поддержке, в живом участии и в возможности выговориться, излить свою боль хоть кому-то.

Достигнув скрытой, увитой водорослями норы, Киа застал Аюми, увлечённо плетущего тонкую сеть из морских водорослей. Заметив незваного гостя, омега одарил его искренней, приветливой улыбкой и тут же отложил работу.

— Киа! Какая неожиданность! Как ты здесь оказался? Всё ли в порядке? — Аюми подплыл ближе, обеспокоенно заглядывая в глаза.

Киа опустил взгляд, не зная, с чего начать. Ком подступил к горлу, сковывая речь.

— Мне... нужна твоя помощь, — наконец выдавил он дрожащим голосом.

Аюми жестом пригласил его в их с Эром уютный дом, надёжно сокрытый глубоко под землёй. Эр был на охоте, и они остались одни. Бережно усадив Киа на мягкую подстилку из шелковистых морских анемонов, Аюми участливо спросил:

— Что случилось? Расскажи мне все.

И Киа, захлёбываясь в рыданиях, поведал о своей кошмарной жизни с Мором, о всепоглощающем страхе и отвращении, о непреодолимой невозможности выносить его прикосновения. Рассказал о своей гложущей зависти к Аюми и Эру, об их светлой и чистой любви, о которой сам мог только мечтать.

Аюми слушал внимательно, не перебивая, лишь время от времени участливо поглаживая по плечу, словно пытаясь разделить его боль. Когда Киа закончил свой мучительный рассказ, в маленькой пещере повисла давящая тишина.

— Я понимаю, — тихо произнёс Аюми. — Мне тоже было страшно... когда-то.

Киа вскинул голову в изумлении.

— Тебе? Но... вы с Эром выглядите такими счастливыми...

Аюми вздохнул и отвёл взгляд в сторону, словно погружаясь в далёкое прошлое.

— Это долгая и непростая история, Киа. Когда-то давно нас поймали жестокие люди и заточили в тесный, грязный водоём. Эр был другим... сломленным, ожесточённым, долгое время пребывающим в полном одиночестве. Он принуждал меня, как это делает твой Мор. Я боялся его, ненавидел...

Киа был потрясён, не в силах представить Эра в подобном обличье.

— Но всё изменилось, — продолжил Аюми, заметно смущаясь. — Мы сблизились, помогали друг другу выжить. А потом... произошла трагедия. Нас выпустили обратно в океан, когда люди поняли, что я беременен. Но выпустили в разных местах, и я остался один... с тремя яйцами, нашими будущими детьми. Я был слаб и не смог бы их защитить. Однажды на запах крови приплыла акула, и единственное, что мне оставалось — закопать яйца в песок и бежать. Эр нашёл меня и, не раздумывая, бросился на защиту, рискуя жизнью. Победил акулу, но потерял руку... и одно наше яйцо.

Голос Аюми дрогнул, и он умолк на мгновение, собираясь с силами. Затем тихо добавил:

— Тогда я понял, насколько сильно он любит меня и наше будущее потомство. Он пожертвовал бы собой ради нас. И я... ответил ему взаимностью.

В глазах Аюми заблестели слёзы, но он продолжал говорить твёрдым голосом:

— Любовь не всегда приходит сразу, Киа. Иногда требуется время, чтобы увидеть истинную суть существа перед тобой, понять его душу. Но если ты чувствуешь лишь животный страх и непреодолимое отвращение... тогда, наверное, бегство — единственное спасение. Беги, Киа. Беги и не оглядывайся.