Глава 8
Болезнь угасания – Морвейнская чахотка, как позже Теодор всё-таки откопал в запрещённых медицинских архивах Франции, – не знала жалости.
Она не причиняла физической боли, но забирала Эвелин по кусочкам.
Сначала ушла Франция. Эвелин перестала напевать старые парижские мотивы и однажды утром искренне удивилась, обнаружив в шкафу свою шармбатонскую мантию.
Затем начал таять Хогвартс. Она забыла Дафну, Асторию, вредного Филча и вкус сливочного пива.
Её магия погасла окончательно – палочка в её руках теперь была просто куском сухого дерева.
Когда Лилиан исполнилось три года, Эвелин уже почти не вставала с постели. Её кожа стала прозрачно-белой, а губы потеряли всякий цвет.
Но самым страшным для Теодора было то, что из её пронзительных голубых глаз исчезло узнавание. Она смотрела на него как на доброго, заботливого незнакомца.
Каждый вечер, когда за окном коттеджа шумело море, Теодор укладывал Лили спать, а затем приходил в их спальню.
Он садился на край кровати, бережно брал её ледяную, хрупкую ладонь в свои руки и начинал говорить.
Это стал их личный, священный ритуал.
— Кто ты? — тихо спросила Эвелин, тускло глядя на него из-под одеяла.
Её голос был едва слышным шелестом.
— Я Теодор, — терпеливо, с мягкой улыбкой ответил он, хотя внутри него всё кричало от невыносимой, удушающей боли. — Твой муж. А ты — Эвелин Нотт. Самая упрямая когтевранка, которую когда-либо видел этот мир.
— Расскажи... — прошептала она, закрывая глаза. — Расскажи мне про нас.
Теодор сделал глубокий вдох, сглатывая подступающий к горлу ком, и начал свой рассказ. Заново. В сотый, в тысячный раз.
Эвелин на секунду приоткрыла глаза, и на её бледных губах появилась едва заметная, призрачная улыбка.
Она любила эту историю, пусть и слышала её теперь как чужую сказку.
— Мы поссорились в коридоре на седьмом курсе, — продолжал Теодор, нежно поглаживая её тонкие пальцы.
— Я пытался прогнать тебя, потому что безумно боялся за твою жизнь. А ты схватила меня за руки и сказала, что не уйдешь, даже если этот замок рухнет. Ты была очень сильной, Эв. Самой сильной из нас.
— А потом? — едва шевельнув губами, спросила она.
— А потом была ночь, когда ты спасла меня, — Теодор опустил голову, прижимаясь лбом к её прохладной ладони. — Ты закрыла меня от смертельного заклинания. Ты отдала свою магию и свои воспоминания ради того, чтобы я сейчас сидел здесь и держал тебя за руку. Ты подарила мне жизнь, Эвелин. И подарила нам Лили.
Эвелин молчала. Её дыхание становилось всё более редким, поверхностным. Силы покидали её хрустальный сосуд, который окончательно покрылся трещинами.
Вдруг она с трудом приоткрыла глаза. На мгновение – всего на одну короткую, благословенную секунду – в её голубых омутах вспыхнула прежняя, ясная, когтевранская искра.
Та самая, из школьной библиотеки. Из Астрономической башни.
Она слабо сжала его пальцы.
— Тео... — прошептала она. Это было не имя незнакомца. Она вспомнила.
У Нотта перехватило дыхание. Слеза, которую он так долго сдерживал, всё-таки скатилась по его щеке, падая на одеяло.
— Я здесь, родная. Я здесь.
— Чай... с корицей, — из последних сил улыбнулась она, глядя прямо ему в душу. — На Астрономической башне... Было так холодно. Спасибо, что... согрел меня.
Это были её последние слова. Эвелин закрыла глаза, и её рука в его ладони окончательно обмякла. Трещина поглотила всё.
Теодор не закричал. Слизеринцы не кричат, когда умирает их мир. Он просто прижал её руку к своим губам и беззвучно зарыдал, утыкаясь в край постели.
За окном коттеджа всё так же равнодушно шумело море, разбивая волны о скалы, а в комнате воцарилась оглушительная, мёртвая тишина.
Эвелин Уитмор ушла, оставив его жить в мире, который она спасла ценой самой себя.