Глава 7
Когда Лилиан исполнилось два года, коттедж у моря окончательно превратился в вечный двигатель, работающий на детском смехе.
Девочка росла точной копией матери по характеру: упрямая, любопытная и уже проявляющая первые признаки магического таланта.
Она умудрялась заставлять свои мягкие игрушки летать по гостиной, когда папа отказывался давать ей второе шоколадное печенье.
Теодор души не чаял в дочери. Он, когда-то считавший себя неспособным на теплоту, теперь мог часами сидеть на ковре, позволяя Лили заплетать свои темные волосы в нелепые хвостики с помощью разноцветных резинок.
— Эвелин, твоя дочь унаследовала от тебя страсть к экспериментам и полное неуважение к моим личным границам, — притворно жаловался Тео, пока малышка увлеченно пыталась надеть на него свой игрушечный чепчик.
Эвелин, стоявшая у плиты, обернулась и тепло улыбнулась.
— Она Нотт, Тео. Если бы она не пыталась подчинить себе весь мир, я бы решила, что её подменили в Святом Мунго.
Она подошла к ним, неся в руках блюдо с только что испеченными круассанами. По дому поплыл сладкий, уютный запах выпечки.
Эвелин опустилась на колени рядом с мужем, поцеловала Лили в пухлую щечку и протянула Теодору один круассан.
Именно в этот момент Теодор впервые заметил то, что заставило его сердце пропустить удар.
Пальцы Эвелин, державшие выпечку, были бледными. Настолько, что сквозь кожу просвечивали тонкие синеватые вены. А когда её рука случайно коснулась его запястья, Нотт вздрогнул. Ладонь жены была ледяной, словно она только что вернулась с прогулки по шотландскому сугробу.
— Ты в порядке? — Тео отложил игрушки Лили и перехватил руку Эвелин, пытаясь согреть её в своих ладонях. — Почему ты такая холодная?
— Ой, да просто устала немного, — легко отмахнулась она, но в её глазах на секунду мелькнула смутная тень. — В последнее время много вожусь в саду, да и Лили ночью капризничала. Всё хорошо, Тео.
Он поверил. Хотел в это верить.
Но через две недели тревога вернулась с новой силой.
Вечером, когда Лилиан уже спала в своей кроватке, Теодор зашел в гостиную и застал жену у камина.
Эвелин держала палочку, пытаясь зажечь угасающие угли. Огонек сорвался с кончика дерева, слабо мигнул и тут же погас.
Она нахмурилась, глубоко вздохнула и повторила заклинание, вкладывая в него, казалось, все свои силы.
Камин разгорелся, но Эвелин тяжело опустилась в кресло, тяжело дыша, словно только что пробежала несколько миль.
— Эв? — Тео подошел ближе и присел перед ней на корточки. — Твоя магия... она словно гаснет. Что происходит?
— Я не знаю, — тихо призналась она, и в её голосе впервые прорезался страх. — Иногда мне кажется, что внутри меня просто... пустеет. Словно колодец, из которого вычерпали всю воду. И я постоянно хочу спать.
Теодор крепко сжал её бледные руки. В его голове закружились самые страшные мысли, но он заставил себя сохранять хладнокровие.
На следующий же день они отправились к лучшим колдомедикам.
Однако многочисленные сканирующие чары и анализы в Святом Мунго раз за разом выдавали один и тот же результат: физически Эвелин была здорова. «Сильное магическое и эмоциональное истощение после военных лет». Целители разводили руками, выписывая восстанавливающие настойки.
Настоящий ужас пришел хмурым ноябрьским утром.
Теодор сидел за столом, просматривая утреннюю почту, а Эвелин наливала чай. На улице кружились редкие хлопья первого снега.
Вдруг она замерла, глядя на побелевшую веранду, и чайник в её руке мелко задрожал.
— Тео? — позвала она, и её голос прозвучал пугающе тихо, с какой-то детской, беззащитной растерянностью.
— Да, родная? — он тут же поднял на неё глаза.
— А как... как называлась та кафешка? В Хогсмиде. Ну, где мы прятались под Рождество от Блейза и Пэнси?
Теодор застыл. Воздух в комнате словно стал свинцовым.
— «Три метлы», Эв, — ответил Нотт медленно, стараясь чтобы его голос не дрогнул.
Эвелин моргнула. На её бледном лице отразилось отчаянное усилие вспомнить.
Она прижала пальцы к вискам, судорожно выдохнула, а затем на её губах появилась слабая, вымученная улыбка.
— Ах, да... «Три метлы». Конечно. Надо же, совсем из головы вылетело. Старею наверное.
Она попыталась перевести всё в шутку, как делала всегда. Но Теодор больше не улыбался. Он смотрел на её бледные, потерявшие прежний живой цвет губы, на её хрупкую фигуру в теплом свитере и понимал: трещина внутри хрустального сосуда, затаившаяся в ночь Битвы за Хогвартс, окончательно поползла во все стороны.
Проклятие, спасшее ему жизнь шесть лет назад, вернулось, чтобы забрать плату.
И эта плата была страшнее его смерти – магия Эвелин угасала, унося с собой по крупицам её драгоценные воспоминания.