Эпилог
За окном старого коттеджа равнодушно шумело море.
Теодор сидел в глубоком кресле у камина. Время почти не изменило его: те же резкие черты лица, только в его тёмных волосах начали появляться седые волосы. Во взгляде больше не было прежней мальчишеской язвительности – её сменила тихая, глубокая зрелость человека, пережившего потерю.
Напротив него, на небольшом диване, сидела шестнадцатилетняя Лилиан. Она только что вернулась на рождественские каникулы, и на её шее всё ещё красовался сине-бронзовый шарф Когтеврана.
Она смотрела на отца своими пронзительно-голубыми, ясными глазами – глазами, которые Теодор не мог забыть ни на одну секунду.
В комнате стояла тишина, прерываемая лишь треском дров, пока Лилиан вдруг не отложила книгу и не посмотрела на него с отчаянной, искренней мольбой.
— Папа... пожалуйста, — прошептала она, и её голос слегка дрогнул. — Расскажи мне о ней. Я умоляю тебя. Ты всегда молчишь, но я хочу знать всё. Какая она была? Как вы... как всё началось?
Она буквально умоляла его, и Теодор не смог отказать. Он сделал глубокий вдох, согревая пальцы о чашку с чаем, и тихо произнёс:
— Её впервые увидели за завтраком.
Лилиан замерла, боясь шелохнуться.
— Новенькая с Когтеврана сидела ближе к концу стола, спокойно листая книгу, пока рядом Чжоу увлеченно рассказывала Полумне Лавгуд о квиддиче. Пэнси тогда спросила у Драко, кто это, а Блейз ответил, что перевелась из Шармбатона. Эвелин Уитмор. Драко усмехнулся, мол, выглядит так, будто ненавидит всех вокруг. А я подумал... я подумал тогда, что она отлично вписалась бы в Слизерин. Это было первое, что я сказал за всё то утро.
Теодор замолчал, устремив взгляд в пламя камина.
В ту же секунду реальность гостиной начала медленно таять.
Нотт безвозвратно углубился в лабиринты собственных воспоминаний, уходя туда, где время ещё не успело забрать у него счастье.
Перед его мысленным взором замелькали обрывки их долгого, выстраданного пути: шотландский ветер на Астрономической башне, вкус остывшего библиотечного чая с корицей, её тихий смех в заснеженном Хогсмиде, яростный шёпот за гобеленом на седьмом курсе и тот страшный, антрацитово-чёрный туман в ночь Битвы за Хогвартс...
Он проживал каждую секунду их личной вечности заново, строчка за строчкой, год за годом – их тихий коттедж, запах выпечки, первые шаги Лили, а затем... безжалостные, ледяные трещины, которые стали забирать её память, стирая Францию, школу и его самого.
Теодор моргнул, возвращаясь из глубины шестнадцатилетних воспоминаний обратно к камину, где его всё ещё ждала дочь. Голос его стал непривычно глухим, когда он перешёл к самому концу:
— Болезнь забирала её по кусочкам, Лили. В самом конце её магия погасла окончательно, а вместе с ней исчезли и воспоминания обо мне. Она смотрела на меня как на доброго, заботливого незнакомца. И каждый вечер я садился у её кровати и рассказывал ей всю нашу историю заново. С самого первого дня. Чтобы она просто знала, кто она такая. Чтобы помнила, что её безумно любят.
Лилиан не выдержала, поднялась с дивана и опустилась на колени перед креслом отца, накрывая его ладони своими – тёплыми, живыми руками. Слезы свободно текли по её щекам.
— И она вспомнила? В самый последний раз? — прошептала девочка.
Теодор бережно протянул руку и убрал тёмную прядь волос с лица дочери, всматриваясь в её родные голубые омуты.
— В самую последнюю секунду. Она сжала мою руку, слабо улыбнулась и вспомнила Астрономическую башню. Наверное, тот самый чай с корицей, которым я пытался согреть её под шотландским небом. Она отдала всё: свою магию, свою память и свою жизнь. Ради того, чтобы жил я. И ради того, чтобы появилась ты.
Лилиан прижалась щекой к его коленям, беззвучно плача. Теодор осторожно гладил её по голове, слушая вечный, размеренный шум прибоя.
Эвелин Уитмор не исчезла бесследно.
Её хрустальный сосуд разбился, но её отражение прямо сейчас сидело перед камином. В её факультетском шарфе, в её упрямом взгляде и в абсолютной, чистой любви, которую Теодор Нотт пронёс через шестнадцать лет одиночества.
Теперь эта история была завершена, и она навсегда принадлежала им двум