Глава 3
После того поцелуя у лестницы Когтеврана время словно ускорилось.
Они не стали держаться за руки на глазах у всей школы – Слизерин и Когтевран всё ещё оставались разными полюсами, но теперь их взгляды в Большом зале стали длиннее, а записки, оставляемые между страниц библиотечных книг, – короче и теплее.
В четверг вечером Эвелин прислала Тео короткую записку: «На Астрономической башне сегодня видно Сатурн. Придёшь посмотреть, как я замерзаю ради науки?»
Конечно же Тео придёт. А пока не наступила ночь, он решил провести время в гостиной Слизерина, с книгой в руках.
— Ты опять завис, — лениво заметил Блейз, развалившись в кресле слизеринской гостиной. — И, дай угадаю, причина всего этого блондинка с прекрасными глазами?
Теодор перевернул страницу книги, даже не посмотрев в его сторону.
— Отстань.
— Не могу. Это слишком интересно.
Драко, сидевший рядом, усмехнулся:
— Никогда не думал, что доживу до момента, когда Нотт влюбится.
Теодор раздражённо сказал:
— Я не влюбился.
— Конечно, — одновременно ответили Блейз и Пэнси.
Астория тихо хихикнула, а Дафна только покачала головой.
— Он буквально начал выглядеть как человек, — заметил Блейз. — Это уже серьёзно.
— Забини, ещё слово и я...
— И что? Убьёшь меня взглядом?
Теодор лишь закатил глаза и снова опустил взгляд на книгу.
— Господи, Тео, расслабься. Мы просто впервые видим, что тебе не всё равно, — сказала Пэнси, ткнув друга локтем.
— Вы драматизируете.
— Нотт, — протянул Блейз, — ты вчера пять минут смотрел в одну точку, пока Эвелин разговаривала со своим одногруппником.
— Я не смотрел.
— Конечно, — одновременно ответили Дафна и Пэнси.
Блейз ухмыльнулся шире:
— А ещё ты впервые в жизни улыбаешься, когда ловишь ее взгляд на себе.
Книга захлопнулась с глухим стуком.
— Забини, тебе когда-нибудь говорили, что ты раздражаешь?
— Постоянно. Но сейчас не об этом.
Несколько секунд Теодор молчал, явно пытаясь решить, стоит ли вообще продолжать этот разговор. И именно эта пауза выдала его сильнее любых слов.
Дафна тихо усмехнулась:
— О нет.
Пэнси медленно расплылась в улыбке:
— Он даже не отрицает.
***
Нотт пришёл. Причём на полчаса раньше, заранее наложив на площадку согревающие чары. Ему не хотелось, чтобы его когтевранка превратилась в ледышку.
Когда Эвелин поднялась по винтовой лестнице, кутаясь в объёмный шарф, Теодор лениво сидел на парапете, глядя на запретный лес.
— Знаешь, — вместо приветствия сказала она, подходя ближе и вглядываясь в огромный телескоп, — в Шармбатоне астрономию преподавали на открытой террасе с видом на море. Там пахло солью и жасмином.
— А здесь пахнет сыростью, грядущим снегопадом и разочарованием профессора Синистры, — хмыкнул Тео, протягивая ей термос. — Держи. Там чай.
Горячий. Я усвоил урок.
Эвелин удивлённо приняла термос, сделала глоток и зажмурилась от удовольствия.
— Ого. С корицей. Нотт, ты меня пугаешь. Ты точно чистокровный слизеринец, а не замаскированный пуффендуец, крадущий еду с кухни?
— Если ты кому-нибудь об этом расскажешь, мне придётся тебя заавадить, — абсолютно серьёзно ответил Тео, хотя в темноте блеснули его глаза. — Моя репутация безжалостного мизантропа строилась годами.
— Твоя репутация держится на том, что ты слишком ленив, чтобы со всеми ругаться, — парировала Эвелин, устраиваясь рядом с ним на каменном выступе. — Но Сатурн ты мне так и не настроил. Смотри, кольца почти не видны.
Она наклонилась к окуляру, и Теодор невольно залюбовался тем, как лунный свет падает на её профиль. Ветер слегка растрепал её светлые волосы, и одна прядь прилипла к губам.
Тео потянулся и осторожно убрал её за ухо. Эвелин замерла, перестав смотреть в телескоп, и повернула к нему голову.
Непринуждённость, которая обычно защищала их как щит, начала медленно таять, уступая место звенящей ночной тишине.
— Почему ты перевелась, Эвелин? — тихо спросил Тео. — На самом деле. В Шармбатоне было безопаснее. Франция сейчас далеко от... всего этого.
Эвелин опустила взгляд на термос, крутя его в руках. Кольцо на её пальце, которое она всегда нервно перебирала, тихо звякнуло о металл.
— Моя мама – англичанка, — негромко ответила она. — Когда всё... начало сгущаться, отец хотел остаться в Париже и притвориться, что ничего не происходит. А мама сказала, что бежать вечно не получится. Если буря идёт сюда, нужно встречать её дома, а не прятаться за чужими границами. Они сильно поссорились. В итоге мы с мамой вернулись.
Она посмотрела на Тео своими пронзительными голубыми глазами.
— Я знаю, что Хогвартс сейчас — не самое спокойное место. Но я не жалею, что приехала.
Теодор молчал. Он смотрел на свои руки, обтянутые тёмной тканью мантии. Внутри него боролись два человека: один кричал, что нужно перевести всё в шутку и закрыться, как он делал всегда. Второй – впервые в жизни хотел сбросить кожу.
— Мой отец – Пожиратель Смерти, — резко, без предисловий сказал Тео.
Слова прозвучали как удар топора по дереву. Тяжело и необратимо. Он ожидал, что она отстранится. Напряжётся.
Все когтевранцы были умны, и она должна была сообразить, что это значит для его будущего.
Но Эвелин даже не шелохнулась. Она продолжала смотреть на него, ожидая продолжения.
— Он был в Азкабане, — глухо продолжил Тео, и его голос стал непривычно низким, почти хриплым. — Вернулся оттуда ещё более безумным, чем раньше. Наш дом... это не дом. Это склеп, где пахнет сырой землёй и тёмной магией. Каждые каникулы я возвращаюсь туда и не знаю, застану ли я отца вменяемым или под круциатусом. Или... застану ли я там Его.
Тео судорожно выдохнул, и изо рта вырвалось облачко пара. Он крепче сжал пальцами край каменного парапета, так, что побелели костяшки.
— Драко думает, что это великая честь. Блейзу плевать, у него своя семейная драма. А я... Эвелин, я ненавижу всё это. Я ненавидел эти разговоры о чистоте крови с пяти лет, когда мне запрещали смотреть на детей маглов во дворе. Меня тошнит от этого страха, который висит в воздухе. Но у меня нет выбора. Метка – это вопрос времени. Мой отец отдаст меня Лорду, просто чтобы доказать свою верность.
Он замолчал, чувствуя, как внутри всё горит от этой внезапной, болезненной честности. Он никогда и никому этого не говорил.
На Слизерине слабость – это смертный приговор.
Тео повернулся к Эвелин, готовый увидеть в её глазах страх или жалость. Ни того, ни другого он не выносил.
Но в её глазах были только слёзы, которые она упрямо сдерживала, и какая-то бешеная, отчаянная решимость.
— Выбор есть всегда, Теодор, — тихо, но твёрдо сказала она.
— Нет, — Тео качнул головой, горько усмехнувшись. — Ты не понимаешь. Если я откажусь, он убьёт меня. Мой собственный отец. Для него идеи Тёмного Лорда важнее крови.
Эвелин поставила термос на пол, сделала шаг к нему и, не спрашивая разрешения, взяла его лицо в свои ладони. Её пальцы были тёплыми благодаря его чарам, и это тепло обожгло его холодную кожу.
— Тогда ты уйдёшь, — прошептала она, глядя ему прямо в душу. — Сбежишь. Спрячешься. Я помогу тебе. Моя мама поможет. Но ты не станешь одним из них. Я вижу тебя, Тео. Настоящего тебя. Человек, который греет для меня Астрономическую башню, не способен убивать по приказу фанатика.
Теодор замер. Сердце колотилось в груди как бешеное, выламывая рёбра.
Ему казалось, что он падает с этой башни вниз, в темноту, но её руки крепко держали его.
— Зачем тебе это? — спросил он, и в его голосе прорезалась едва заметная дрожь. — Зачем тебе связываться с сыном Пожирателя? Я – ходячая катастрофа, Эвелин. Рядом со мной ты в опасности.
— Поздно, Нотт, — на её губах появилась слабая, дрожащая улыбка, хотя одна слезинка всё-таки покатилась по щеке. — Ты уже впустил меня в свою библиотеку. Я отсюда не уйду.
Теодор больше не мог сопротивляться. Он подался вперёд, притягивая её к себе за талию, и уткнулся лбом в её плечо. Его плечи мелко задрожали. Он не плакал – слизеринцы не плачут, но это был судорожный, ломающий спазм человека, который слишком долго нёс на себе непосильный груз и, наконец, смог его сбросить.
Эвелин крепко обняла его за шею, зарываясь пальцами в его тёмные волосы, и тихо шептала что-то успокаивающее на французском.
В этот вечер Сатурн так никто и не поленился рассмотреть. Но на вершине башни, посреди холодной шотландской зимы, двое людей нашли то, что было ярче любых звёзд – абсолютное, пугающее доверие.