ГЛАВА 10
Лес встретил их густой прохладой и влажным запахом земли, мха и старой листвы. Высокие деревья стояли так плотно, будто кто-то давно отдал им негласный приказ сомкнуть ряды и скрыть всё, что происходит внутри этого зелёного лабиринта. Тонкие лучи света пробивались сквозь переплетение ветвей, ложась на тропу бледными, дрожащими полосами, словно следы призрачных пальцев. Где-то в глубине тихо шуршали кусты, перекликались птицы, а ветер, едва касаясь крон, напоминал далёкий, почти забытый шёпот древних духов.
Ная шла чуть впереди, молча, с привычной собранностью во взгляде. Но мысли её были совсем не спокойны. Она уже начинала представлять, как Альберт обнаружит её исчезновение: сначала — звенящая тишина, потом — его взгляд, острый, как клинок, пронизывающий пространство; следом — то самое выражение лица, в котором смешаются раздражение, тревога и нечто куда более опасное, первобытное. От этой мысли у неё невольно сжались пальцы, а дыхание стало чуть прерывистым. Ей не хотелось признавать, но где-то внутри уже зрело беспокойство: она слишком хорошо знала, как он умеет злиться, когда считает, что его обошли, как будто само мироздание нарушило установленный им порядок.
Офелия, идущая рядом, время от времени бросала на Наю короткие, изучающие взгляды, будто всё ещё пыталась понять её до конца. Она заговорила негромко, с той осторожностью, с какой делятся не фактами, а лишь слухами — полусказанными словами, дошедшими неизвестно от кого, обросшими домыслами. В её голосе звучала неуверенность, словно и она сама не знала, насколько можно верить тому, что передаёт.
— Говорят, — начала Офелия, понижая голос почти до шёпота, — Что они оповестили всех ведьм в мире...
Она сделала небольшую паузу, словно прислушивалась к лесу, а не к собственным словам, будто боялась, что деревья могут подслушать и донести.
— Не всё ясно, — добавила она, нахмурив брови. — Кто-то видел, как они долго переговаривались, будто плели сеть заговора. Кто-то говорил, будто твоё имя звучало слишком часто, как заклинание, как удар молота. А ещё... — она слегка нахмурилась, подбирая слова, — Ходят слухи, что у них есть доступ к артефактам. Древним, запретным, способным менять ход истории.
Эти слова повисли между ними, размытые и неясные, как туман между стволами деревьев. Не было ни точных имён, ни уверенных обвинений — только обрывки, догадки и тревожные полутона, которые резали слух острее, чем звон стали.
Ная не ответила сразу. Она лишь сильнее сжала губы, костяшки пальцев побелели, а взгляд скользнул в сторону, туда, где между корней спряталась тень, древняя и неподвижная. Слухи не были для неё чем-то новым, но в этот раз они звучали особенно неприятно. Не потому, что были ясными — наоборот, именно своей неопределённостью они создавали самую страшную угрозу. Когда опасность нельзя увидеть целиком, когда она клубится в воздухе, как ядовитый дым, она кажется ещё опаснее.
Лес продолжал молчать вокруг них — высокий, тёмный, внимательный, словно живой страж. Девушки шли дальше, будто каждая несла в себе собственную тень, и эта тень тянулась за ними по влажной листве.
Девушки молча вышагивали в неизвестную сторону, и только самой Офелии было известно, куда они держат путь. Тишина длилась долго, нарушаемая лишь шорохом листьев под ногами — этот звук не давал полному молчанию превратиться в беззвучный вакуум, в пустоту, которая могла бы поглотить их самих.
Наконец, напряжение стало невыносимым, и Офелия резко остановилась, обращаясь к Наи.
— Почему ты решила пойти со мной? — спросила она, и в её голосе прозвучала сталь. — Если это ловушка, ты ведёшь меня на войну.
Ная выдержала взгляд, её губы дрогнули, но она ответила твёрдо:
— Потому что твои намерения были совсем не вражеские. Тем более, если ты решила меня так завести в ловушку, я — ведьма, живущая долгие годы, и не абы какая. Если я захочу, я не только свою расу уничтожу, а весь мир... — последние слова прозвучали тихо, почти шёпотом, но в них было столько ледяной уверенности, что сомнений быть не могло.
Офелия прищурилась, обдумывая ответ. Затем перевела тему, задав вопрос, который её действительно волновал:
— Но как ты собираешься войти к этим ведьмам? Некоторые же тебя видели и могут узнать. А странная ведьма в плаще и капюшоне может вызвать слишком много подозрений.
На это Ная позволила себе лёгкий, едва уловимый смешок. Она стянула с себя капюшон, слегка повернув голову, и глянула на Офелию краем глаза. Её взгляд был насмешливым, будто она смеялась не только губами, но и глазами, в которых плясали искорки магии.
Не спеша, она подняла руку и щёлкнула пальцами.
Мир вокруг будто замер. В воздухе сверкнула тонкая, едва заметная искра трансформации.
Её волосы — густые, тёмные, с глубоким отливом воронова крыла — ниспадали тяжёлыми волнами ниже пояса. Локоны казались живыми, они шевелились от малейшего дуновения ветра, обрамляя лицо призрачным ореолом. Лицо было бледным, почти фарфоровым, с тонкими, аристократичными чертами, словно вырезанными из лунного камня. Но больше всего поражали глаза — они светились неестественным ярко-голубым светом, словно в глубине зрачков тлели магические угли. Взгляд был пронзительным, спокойным и чуть отстранённым, будто она смотрела сквозь пространство, видя то, что скрыто от других.
Одежда подчёркивала её статус и силу. Она была облачена в тёмное платье сложного кроя, украшенное тончайшим кружевом и узорами, напоминающими паутину или магические руны, вытканные самой тьмой. На груди сиял крупный кулон, повторяющий цвет её глаз и камней в шляпе. Он пульсировал мягким светом, словно в нём билась живая энергия, заключённая в хрустальный плен.
Дополняли образ длинные серьги с голубыми кристаллами, которые покачивались при каждом движении, отбрасывая на кожу холодные блики, похожие на осколки льда.
Офелия остановилась, удивлённо смотря на девушку, которая так легко поменяла свою внешность, словно стёрла старую маску. Она только и смогла, что открыть рот от изумления, но слова застряли где-то на полпути.
— Ведьма алхимии, — слегка на ходу покрутившись, проговорила Ная, а на лице её заиграла лёгкая, почти хищная усмешка. — Думаю, выгляжу подходяще.
— А ты умно придумала... Но... Аура? — наконец выдохнула Офелия, придя в себя.
— Какая аура у алхимических ведьм? — с вызовом спросила Ная.
— Хм... Ну... От твоей силы это примерно кувшин небольшой, — задумчиво протянула Офелия, пытаясь оценить масштаб.
Ная слегка задумалась, взгляд её устремился в сторону, к вершинам деревьев, где небо уже начинало сереть от надвигающихся сумерек. Затем она медленно закрыла глаза, сосредоточилась, и её аура начала угасать, словно пламя свечи, которое осторожно задувают. Оставалась лишь тонкая, едва заметная дымка — ровно столько, сколько свойственно для алхимической ведьмы, не вызывающей подозрений.
Прошло уже несколько часов с тех пор, как они углубились в дикие, безлюдные земли. Лес вокруг начал редеть, уступая место каменистым тропам, обрывам и холодному дыханию гор. Воздух стал суше, резче, пропитался запахом сырого камня, хвои и далёкого снега. Деревья здесь росли реже, кривые и упрямые, словно и сами выживали назло ветрам, цепляясь корнями за трещины в скале.
Сумерки подкрадывались медленно, затягивая небо тяжёлой серостью, будто свинцовые тучи готовились пролиться дождём. Когда среди скал и зарослей они наконец увидели дом, Ная почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от ощущения древней, забытой магии.
Он стоял на окраине горного склона так, будто был забыт не только людьми, но и самим временем. Невысокий, с покосившейся крышей и стенами из почерневшего дерева, дом казался почти вросшим в землю, слившимся с каменистой почвой. Каменный фундамент местами треснул, словно кости старого зверя. Узкие окна были мутными, затянутыми пылью, а одно и вовсе оказалось заколочено изнутри грубыми досками.
На крыльце висела перекошенная дверь, изъеденная влагой и ветром, с железной ручкой, потемневшей до цвета старой крови. Над входом болтался ржавый колокольчик, но даже ветер, гуляющий среди скал, не мог заставить его звенеть — он словно утратил свой голос много лет назад.
Они вошли внутрь осторожно, и дом встретил их сухим, затхлым холодом, который пробирал до костей. Внутри пахло пылью, давно остывшим пеплом, сырой древесиной и чем-то еще — слабым, неуловимым, будто в этом месте когда-то жгли травы, но запах въелся в стены слишком глубоко, чтобы исчезнуть совсем. Комната была небольшой, почти пустой на первый взгляд. У стены стоял тяжелый деревянный стол с царапинами и темными пятнами, рядом — два разномастных стула, один из которых едва держался на ножках. В углу чернел старый очаг, над которым висел крюк для котелка, а на каминной полке лежал слой пыли такой толщины, что под ним не сразу угадывались мелкие предметы: оплавленная свеча, бронзовая ложка, треснувший флакон.
Слева виднелась узкая лестница на чердак, скрипучая и шаткая. За занавеской из выцветшей ткани скрывалась крошечная спальня с жесткой кроватью, набитой соломой, и сундуком без замка. На стенах местами отслаивалась штукатурка, открывая почерневшие доски. Всё казалось просто старым, заброшенным и бедным, но не опасным. Скорее, печальным. Как место, где кто-то когда-то жил одиноко и долго, а потом ушел, не оглянувшись.Офелия осмотрела комнаты внимательно, медленно, с привычной настороженностью. Ее взгляд скользнул по окнам, по печи, по полу, по потолочным балкам. Потом она чуть нахмурилась, но, не найдя ничего явного, спокойно сказала:
— В принципе, на ночлег нам подойдёт, — проговорила Ная, осматривая эту развалину. Она медленно повернулась, окинув взглядом комнату, и невольно вздохнула: место выглядело ветхим, но хотя бы укрывало от ветра и дождя.
— Да, я схожу на охоту. Поесть всё же надо, — решительно сказала Офелия, застёгивая пояс с ножом.
— Может, с тобой пойти? — уточнила Ная, невольно делая шаг вперёд.
Офелия обернулась и приподняла бровь, в её глазах мелькнула усмешка:
— А ты мне не доверяешь?
Ная слегка покраснела и покачала головой:
— Правильно. Но в этих горах могут водиться не только олени и зайцы. Здесь могут быть и сильные существа, способные учуять магию за мили.
— Со мной Лилар, — уверенно ответила Офелия - Он учует опасность раньше, чем она к нам приблизится.
Едва сняв плащ и убедившись, что внутри можно переждать ночь, Офелия направилась к выходу. Перед тем как переступить порог, она обернулась:
— Не шали тут без меня, — подмигнула она.
Дверь скрипнула, и Ная осталась одна.
Сначала тишина показалась ей почти приятной. После долгой дороги дом давал укрытие, пусть и сомнительное. Она медленно прошлась по комнате, провела пальцами по краю стола — дерево было шершавым, покрытым царапинами и пятнами, будто пережило не одну бурю. Затем подошла к мутному окну, за которым темнели скалы, и на мгновение замерла, вглядываясь в сгущающиеся сумерки.
Но вскоре скука, смешанная с беспокойством, начала подтачивать её терпение. Ожидание всегда действовало на неё хуже, чем действие. Чтобы занять себя, Ная снова принялась осматривать дом уже внимательнее, будто надеялась, что во второй раз он откроет ей что‑то иное.
Она заглянула в сундук — там оказались лишь истлевшие тряпки и пустой мешочек с вышитым знаком, почти стёртым от времени. Осторожно потрогав ткань, Ная почувствовала, как под пальцами рассыпается гниль.
Подошла к очагу, тронула холодный камень. Тот был гладким, но на одной стороне виднелись выцарапанные символы — три пересекающихся круга и полумесяц. Она провела по ним пальцем, и кожу слегка покалывало, будто камень всё ещё хранил остатки магии.
Потом её взгляд зацепился за узкую полку у стены, на которой стояло несколько книг. Они были такими пыльными, что сливались с досками, будто тоже были частью стены. Корешки потрескались, кожа потемнела, а на одном ещё держалась застёжка из тусклого металла.
Ная протянула руку к ближайшей книге. Та была тяжёлой, кожа переплёта потрескалась, а края страниц затёрлись до лохмотьев. Стоило ей потянуть её на себя, как внутри стены что‑то глухо щёлкнуло.
Звук был тихим, но слишком отчётливым для старого дома. Затем раздался второй — глубже, тяжелее. Пол под ногами едва заметно дрогнул. Изнутри стен, из‑под половиц, из очага, из самой древесины будто прокатился низкий, вибрирующий стон, словно дом вздохнул после долгого сна.
Ная резко отступила, и в ту же секунду дом начал меняться.
Пыль, которая годами лежала неподвижно, поднялась в воздух серым вихрем, но вместо того чтобы осесть, словно растворилась в темноте. Потолочные балки выпрямились, дерево на стенах потемнело и заблестело, будто его только что натёрли маслом. Трещины затянулись на глазах, старый очаг вспыхнул зеленоватым огнём без искры и дыма. Мутные окна очистились, но стекло в них стало иным — с фиолетовыми разводами, словно внутри были заперты сумерки. Где недавно висела выцветшая ткань, теперь колыхались тяжёлые занавеси цвета засохшей сливы.
Воздух наполнился запахом воска, горьких трав, железа и чего‑то сладкого, почти приторного, как у цветов, что растут только на могилах.
Комната стала шире, чем была прежде, и глубже. Пространство как будто раскрылось изнутри. У стен выросли высокие шкафы, заставленные банками с мутными жидкостями, засушенными травами, связками корней, костями мелких животных и стеклянными сосудами, в которых плавали странные тёмные нити, похожие на жилы.
На столе, ещё недавно пустом и грубом, теперь лежала чёрная скатерть с вышивкой серебряной нитью. На ней появились: ступка из тёмного камня; серебряные иглы; нож с костяной рукоятью; блюдца с пеплом и солью; чаша, наполненная водой, в которой не отражался свет.
По стенам проступили знаки. Не нарисованные, а будто выжженные изнутри самого дерева. Символы изгибались, переплетались, напоминали узоры проклятий, старые обеты, печати и запреты. Некоторые слабо светились багровым, другие — тусклым золотом, как затухающий янтарь.
В углу стояло высокое зеркало в почерневшей раме, затянутое изнутри лёгкой серой дымкой. Оно не показывало комнату как есть: в нём всё выглядело чуть иначе, чуть мрачнее, словно отражало не настоящий дом, а его память.
Лестница на чердак преобразилась тоже. Её перила обвила сухая лоза с тонкими шипами, а на ступенях появились следы воска, будто кто‑то поднимался туда со свечой сотни раз.
Из спальни веяло уже не затхлостью, а холодной, сосредоточенной силой. Кровать стала похожа на алтарное ложе с тёмным балдахином, ткань которого отливала сине‑чёрным. Над изголовьем висели связки амулетов, перья, чёрные нити, маленькие мешочки с неизвестным содержимым. Сундук теперь был закрыт замком с выгравированным знаком полумесяца, перечёркнутого тонкой линией.
И во всём этом доме ощущалось не просто колдовство, а особое, тяжёлое ремесло. Это было место ведьмы проклятия. Не той, что варит безобидные отвары на любовь или сон, а той, что работает с обидами, клятвами, изменой, завистью и расплатой. Дом хранил это в каждой детали: в медных блюдах с чёрным воском; в тонких куклах из ткани и нитей, подвешенных у очага; в шкатулках, полных чужих волос, колец, обломков печатей, высохших лепестков, писем без подписей.
Даже свет здесь был живым и недобрым: свечи сами вспыхнули на полках, но их пламя дрожало не от ветра, а будто от чьего‑то дыхания.
Ная застыла, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Дом больше не казался заброшенным — он был бодрствующим. И, кажется, теперь он смотрел на неё.
Теперь дом не выглядел заброшенным. Он выглядел ожидающим — будто хозяйка лишь на время вышла за порог и могла вернуться в любой миг. В воздухе витала едва уловимая напряжённость, словно само пространство затаило дыхание.
Ная замерла посреди комнаты, чувствуя, как по спине проходит холодок, от которого волоски на руках встали дыбом. Здесь всё было красивым — пугающе красивым. Резные узоры на стенах, мерцание зеленоватого пламени в очаге, тяжёлые драпировки, отливающие фиолетовым... Но этой красоте нельзя было доверять. В ней было слишком много тайны, слишком много чужой воли. Дом словно смотрел на неё со всех сторон сразу — изучал, узнавал, вспоминал. И в этой тишине, нарушаемой только потрескиванием зелёного огня и далёким гулом горного ветра, стало ясно: они нашли не просто укрытие.
Они вошли в место, где когда‑то рождались проклятия.
— Блэкрам... — раздался тихий голос, низкий и вибрирующий, будто доносившийся из‑под земли.
Ная резко обернулась, рука инстинктивно метнулась в сторону. В комнате никого не было. Её взгляд заметался по углам, выискивая малейшее движение, тень, намёк на присутствие. Вокруг девушки сгустилась тьма, готовясь отразить любую атаку, что могла произойти. Ная сжала кулаки, готовая в любой момент призвать Цербера.
— Ведьма, на кого свои же объявили охоту... — снова прозвучал голос, теперь уже ближе, почти у самого уха.
— Да где ты?! — выкрикнула Ная, голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, расправила плечи.
— Я? — лёгкий смех разнёсся по всей комнате, эхом отражаясь от стен, будто смеялись сразу со всех сторон. В дальнем углу мелькнула тень — едва заметное колебание воздуха, сгущение сумрака.
— Меня ты явно видишь, — прозвучало насмешливо.
Но на вопрос Наи неизвестная личность лишь снова рассмеялась, оставляя его без ответа.
Она возникла словно из тумана — не ступая по земле, а паря над ней невесомым облаком пепла и памяти. Это была не живая женщина, а её дух, оболочка древней ведьмы проклятий, чья плоть истлела столетия назад, но воля осталась столь же острой, как лезвие кинжала.
Её облик был соткан из сумрака и старинных тайн. Лицо, бледное, как лунный камень, казалось вырезанным из мрамора — ни кровинки, ни тени усталости, лишь вековая мудрость и холод в чертах. Кожа мерцала призрачным светом, будто под ней светились забытые руны. Губы, тронутые фиолетовым оттенком, были плотно сжаты, а в уголках рта таилась едва заметная, пугающая усмешка, в которой читалась насмешка над всем бренным.
Волосы, длинные и серебристо‑пепельные, струились вокруг головы, словно дым от затухающего костра. Они не касались плеч, а зависали в воздухе, удерживаемые неведомой силой, и в их прядях иногда вспыхивали искры — отголоски древних заклятий, тлеющие угли забытой магии.
Её одеяние было призрачной копией роскоши ушедшей эпохи, сшитой не из ткани, а из воспоминаний и теней: Шляпа — высокая, с широкими полями, отливающая чёрным бархатом. На тулье, словно живой цветок, пульсировал фиолетовый лотос, излучающий тусклый свет. Он шевелился, будто дышал, и от него исходил запах тлена и запретных трав — сладковато‑горький, дурманящий. Корсет — туго перетянутый чёрными шнурами, подчёркивал хрупкость призрачного тела. Он казался сделанным из лакированной кожи, но при движении ткань мерцала, становясь прозрачной, обнажая мерцающие линии рун. Рукава — широкие, многослойные, с оборками, напоминающими крылья ночной птицы. Они колыхались, будто подхваченные ветром, которого не существовало. На запястьях висели серебряные кольца, звенящие при каждом движении, словно отголоски погребальных колоколов. Юбка — длинная, серая, с оборками по подолу. Она не касалась пола, паря в паре дюймов над ним, и в складках ткани иногда вспыхивали синие искры — знаки наложенных проклятий, готовые сорваться с ткани. Украшения — на груди сверкали нити жемчуга, холодные и полупрозрачные, как слёзы. Они не лежали на коже, а витали над ней, удерживаемые магией, пульсируя в такт невидимому ритму.
В правой руке она сжимала тонкий кинжал с изогнутым лезвием. Рукоять была оплетена цепочками, а острие мерцало призрачным светом. Это был не просто клинок, а инструмент её ремесла — с его помощью она ткала нити проклятий, которые опутывали души живых, сковывали волю, обращали силу во тьму.
Она смотрела сквозь пространство, видя то, что скрыто от смертных глаз. Её присутствие наполняло воздух запахом старых книг, сырого камня склепа и неизбежности. Это была старинная ведьма, чей дух стал опаснее, чем её плоть когда‑то.
— Так значит, дух... — осторожно произнесла Ная, стараясь не выдать волнения.
— Какой я тебе дух, я в самом рассвете сил! — возмутилась ведьма, метнув на девушку острый, как бритва, взгляд. Её фигура чуть дрогнула, и вокруг неё на мгновение вспыхнуло призрачное сияние.
— Прости, прости, старая корга, — поспешно добавила Ная, но тут же прикусила язык, стараясь сдержать свое раздражение.
Выражение лица старой ведьмы мгновенно стало недобрым. Она закатила глаза, скрестила руки на груди и, громко цокнув языком, дёрнула головой чуть в сторону.
— Вся в мать... — процедила она.
— Что?! — удивление настигло Наю мгновенно. Она сделала шаг вперёд, вглядываясь в призрачные черты. — Ты знала мою мать?
— Знала, — наконец бросила ведьма, и в её голосе зазвучали тяжёлые, гулкие ноты, будто эхо из древних склепов. — Кто в те времена не знал твою мать? Она была не просто ведьмой — она была Наследницей Предков. Сильнейшей из всех, кто держал в руках могущественную силу, способную менять ткань мироздания.
Девушка затаила дыхание, впитывая каждое слово. Её сердце забилось чаще, в груди поднялась волна противоречивых чувств — старая боль, злость на весь мир и в тоже время желание услышать о своей матери с других уст.
— Её имя внушало трепет даже королям, — продолжала ведьма, и в её тоне проступила странная смесь восхищения и страха. — Она была как буря: если кто‑то осмеливался тронуть её или её близких, он исчезал без следа. Земля под ним чернела, а ветер выл от горя. Никто не решался встать у неё на пути. Её сила была не просто магией — это был гнев древних, заключённый в одном теле, пламя, которое не гасло веками.
— Это я знаю и без тебя, — бросила Ная.
Старая ведьма криво усмехнулась, её губы скривились в горькой улыбке, в которой мелькнуло что‑то очень человеческое.
— Она ушла на тот свет, — коротко ответила та. — Ушла так, как и подобает Наследнице: громко, величественно и оставив после себя пустоту, которую никто не смог заполнить. Мир вздохнул с облегчением, но и содрогнулся от потери.
Она выдержала паузу, внимательно изучая лицо собеседницы, словно пытаясь прочесть в её чертах то, что скрыто глубоко внутри, увидеть в них отражение той, кто когда‑то внушал страх и благоговение.
— А потом родилась ты, — неожиданно мягко, почти шёпотом произнесла ведьма. — Ная. И знаешь, что самое удивительное?
Девушка замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар. В груди что‑то сжалось, дыхание стало прерывистым.
— Ты унаследовала не только её имя, — ведьма наклонилась чуть ближе, и в её глазах вспыхнули искры древней силы, яркие, как звёзды в ночном небе. — Ты унаследовала их силу. Силу Предков. Она спит в тебе, как дракон в горе, но однажды проснётся. И тогда... — она резко выпрямилась, и её голос зазвучал твёрдо, непреклонно, — тогда тебе придётся решить: будешь ли ты бурей, сметающей всё на своём пути, или научишься направлять эту мощь, чтобы не разрушить мир вокруг себя.
В воздухе повисла тяжёлая тишина, наполненная отголосками веков и отблесками великой силы. Но там было и недоумение, от которого у Наи слегка приподнялась бровь.
— В нашем роду всегда передавалось Наследие Предков, — сказала она, стараясь говорить уверенно. — Ты не открыла для меня ничего нового.
— Ты ошибаешься, Ная, — голос ведьмы стал глубже, в нём зазвучала древняя мудрость. — Если ты думаешь, что полностью знаешь свою силу...
— О чём ты? — настороженно спросила Ная, делая шаг вперёд и вглядываясь в призрачные черты ведьмы. Её пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь ухватить ускользающие нити разговора.
— Особенность твоей силы это... — начала ведьма, и её голос зазвучал глубже, наполняясь древней силой, а глаза вспыхнули багровым светом.
Но не успела она договорить, как её фигура вдруг замерцала, словно отражение в потревожённой воде. Воздух вокруг задрожал, наполнившись тихим звоном, похожим на звук разбивающегося стекла. Ведьма растворилась в воздухе за долю секунды — не с хлопком или вспышкой, а плавно, будто дым, развеянный порывом ветра.
В тот же миг дверь тихо скрипнула, и по комнате прокатился сквозняк, шевеля пепел в очаге. За считанные секунды дом преобразился обратно: зеленоватый огонь в очаге погас, оставив лишь серый пепел; тяжёлые драпировки снова превратились в выцветшие тряпки; резные узоры на стенах потускнели, а магические символы исчезли без следа. Всё вернулось к прежнему виду ветхой, заброшенной хижины — ни намёка на то великолепие и древнюю мощь, что только что предстало перед глазами Наи.
Ная застыла на месте, тяжело дыша. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Она протянула руку туда, где только что стояла ведьма, но пальцы схватили лишь холодный, неподвижный воздух.
Девушка уже хотела окликнуть исчезнувшую собеседницу, сформулировать хоть какой‑то вопрос, как вдруг дверь распахнулась, и на пороге появилась Офелия. В руках она держала свежедобытую дичь — пару кроликов с ещё подрагивающими лапами, — и небольшой пучок горных трав с фиолетовыми цветами. Её плащ был слегка запылённым, а на щеке виднелась полоска грязи, но глаза сияли удовлетворением удачной охоты.
Офелия удивлённо посмотрела на Наю. Та стояла посреди комнаты, бледная, с расширенными глазами и слегка дрожащими руками — явно растерянная, будто только что увидела что‑то совершенно невозможное.
— У тебя такой взгляд, будто тебе привиделся призрак, — усмехнулась Офелия, входя внутрь и стряхивая с плаща несколько сосновых иголок. Она бросила добычу на стол, и тот скрипнул под тяжестью.
Ная слегка дёрнулась от звука голоса, будто очнувшись от транса. Она моргнула несколько раз, глубоко вдохнула и постаралась взять себя в руки. Её пальцы разжались, плечи опустились, а дыхание выровнялось.
Она посмотрела на Офелию и отрицательно покачала головой, стараясь изобразить спокойствие. Губы дрогнули в слабой улыбке — слишком неестественной, чтобы быть убедительной. Затем она подняла руку в успокаивающем жесте, говоря молча: «Не бери в голову, ничего не случилось».
Офелия прищурилась, внимательно изучая союзницу. Она хорошо знала этот взгляд — когда Ная что‑то скрывала. Но вместо того чтобы настаивать, она лишь хмыкнула и направилась к очагу.
— Ладно, — бросила она через плечо, — тогда помоги разделать добычу, пока мясо ещё свежее. А то я так проголодалась, что готова съесть даже этот старый стол.
Ная кивнула, сделала ещё один глубокий вдох и направилась к столу. Её взгляд на мгновение скользнул к тому месту, где только что стояла древняя ведьма, а пальцы едва заметно дрогнули. Но она быстро взяла себя в руки, достала нож и принялась помогать Офелии, изо всех сил стараясь не думать о словах, которые так и остались недосказанными.
***
Утро для Альберта начиналось не с покоя, а с обязанности. Стоило первым лучам коснуться высоких окон с витражными узорами, как его уже окружали бумаги, доклады, печати и люди, ожидающие его решения. Солнечные блики дробились на полированной поверхности стола, играли на золочёных печатях и пергаментных свитках, но Альберт не замечал этой игры света — его взгляд был сосредоточен на делах государства.
Он сидел за массивным дубовым столом с прямой спиной, почти неподвижно, и только взгляд выдавал, насколько сильно он погружён в работу. Перед ним один за другим сменялись вопросы, требующие холодного расчёта: распределение припасов между городами, распоряжения стражам на границах, дела двора, донесения о передвижениях посланников, просьбы о встречах, которые нельзя было откладывать. Альберт слушал внимательно, отвечал коротко и точно, не позволяя себе лишних слов. В его голосе звучала привычная власть — спокойная, твёрдая, не допускающая возражений.
Но даже в самые напряжённые минуты его мысли время от времени соскальзывали к другому. К Нае. К тому, как она выглядела вчера — бледная, с тёмными тенями под глазами, но с этой упрямой искрой в взгляде, которая всегда его восхищала. К тому, как легко могла скрыть усталость за молчанием. К тому, как странно и остро он чувствовал её присутствие в замке, словно оно успокаивало в нём не только человека, но и того зверя, что жил глубоко внутри — древнего, могущественного, беспокойного.
Он почти незаметно отложил очередной документ в сторону, провёл ладонью по лицу и на миг задержал взгляд в пустоте перед собой, будто мысленно уже решал, как проведёт с ней ближайший час. Представлял, как они будут сидеть у камина, как она улыбнётся — по‑настоящему, без масок и притворства, — и напряжение последних дней отступит, хотя бы ненадолго.
Когда пришло время завтрака, Альберт отодвинул бумаги и наконец встал из‑за стола. Движение было ровным, но в нём ощущалась усталость человека, который слишком долго держал на себе чужие заботы. Он потянулся, разминая затекшие плечи, и бросил взгляд в окно — день обещал быть ясным, с лёгкой дымкой облаков на горизонте.
Альберт решил зайти к Нае сам — без приглашения, без церемоний, просто чтобы увидеть её и предложить позавтракать вместе. Ему хотелось не только разделить с ней трапезу, но и убедиться, что с ней всё в порядке. Эта мысль казалась ему почти простой, даже будничной, и именно поэтому он не ожидал, что столкнётся с тревогой так быстро.
Комната Наи оказалась пустой.
Альберт остановился на пороге чуть дольше, чем следовало. Его взгляд скользнул по креслу у окна, по небрежно уложенным вещам на кровати, по закрытой книге на столике — "Ока рассвета" было запечатано и надежно, словно кто‑то прервал чтение на полуслове и ей пришлось обратно запечатать книгу.
Тишина в комнате показалась ему подозрительно плотной, почти осязаемой. Внутри всё сжалось, но он ещё сохранял внешнее спокойствие, когда позвал слугу. Тот появился почти сразу и, заметив выражение лица хозяина, мигом выпрямился, вытянулся по струнке.
— Где Ная? — спросил Альберт низким, ровным голосом, но в этой ровности уже таилась угроза.
Слуга немного замялся, опустил глаза и поспешно ответил, что госпожа ещё утром ушла в зал встреч. С тех пор её не видели.
Альберт молчал всего мгновение, но этого хватило, чтобы в его лице что‑то изменилось. Брови едва заметно сдвинулись, взгляд потемнел, а пальцы, лежавшие на рукояти перчатки, чуть напряглись, побелели на костяшках.
Зал встреч.
Его первая мысль была почти раздражённой: значит, всё ещё там. Всё ещё говорит с той ведьмой. Всё ещё тратит время, которое могла бы провести в безопасности. И всё же сейчас в его груди зашевелилось не только раздражение, но и куда более глубокое, болезненное беспокойство — словно кто‑то сжал сердце огненной рукой.
Он направился в зал встреч быстро, почти стремительно, не позволяя себе признать, насколько сильно ускорился его шаг. Длинные коридоры замка, обычно привычные и спокойные, теперь казались слишком тихими, слишком пустыми. Каждый поворот отдавался в нём всё более тяжёлым предчувствием. Он уже представлял, как распахнёт двери, увидит Наю и, не скрывая недовольства, заберёт её с собой. Это было почти естественным продолжением утра: найти её, убедиться, что она жива и рядом, и вернуть порядок в то странное напряжение, что поселилось между ними.
Но когда он вошёл в зал, его ожидало не то, чего он ждал.
Пустота.
Слишком явная. Слишком настораживающая.
В комнате не было никого. Лишь холодный свет, проникающий из высоких стрельчатых окон, да едва заметное ощущение чужого присутствия, ещё не успевшего раствориться окончательно. Альберт замер у входа, и в этот момент его дракон внутри резко поднял голову, расправил крылья, пробуждаясь от дремоты. Ноздри мужчины дрогнули. Он медленно втянул воздух, словно пытаясь уловить то, что не заметит обычный человек.
И уловил.
След Наи.
Очень слабый, но ещё живой, ещё свежий. Тонкая частица её ауры держалась в воздухе, как едва заметный шлейф после прикосновения ветра — с нотками лаванды и чего‑то неуловимо тёплого, что было только её. Но вместе с ней он ощутил и что‑то ещё — намёк на движение, на недавнее присутствие, на то, что она была здесь совсем недавно, а теперь исчезла.
Альберт сделал ещё несколько шагов вперёд, и его взгляд медленно скользнул по пустому пространству — по полу с выцветшим орнаментом, по стенам с гобеленами, по креслам с резными спинками. Он словно пытался одним усилием воли заставить комнату ответить ему, выдать свою тайну.
Не ответила.
Тогда он начал искать.
Сначала спокойно, почти методично. Проверил соседние помещения, комнаты, коридоры, переходы. Позвал стражу, распорядился осмотреть двор, внутренние галереи, двери, ведущие в сад и к служебным ходам. Он говорил коротко и чётко, но чем больше получал отрицательных ответов, тем сильнее в нём сгущалось напряжение. С каждой минутой его шаг становился тяжелее, а взгляд — холоднее, почти остекленевшим. Он обошёл всё, что только можно было обойти: каждую нишу, каждый зал, каждый проход. И чем дальше заходил, тем яснее становилось одно: Наи нигде нет.
Эта мысль ударила в него не сразу — сначала как неприятное подозрение, потом как ледяная уверенность, растекающаяся по венам. Альберт остановился посреди коридора, у окна с видом на замковый двор. На мгновение он просто стоял, не двигаясь, и в этой неподвижности было больше опасности, чем в любой вспышке гнева. Внутри него что‑то хрустнуло, будто тонкая, слишком долго натянутая нить, удерживающая зверя на цепи.
И тогда дракон пришёл в бешенство.
Мышцы напряглись под кожей, в висках застучала кровь. Альберт сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В глазах вспыхнул голубой огонек. , зрачки сузились, превращаясь в вертикальные щели. Он резко выдохнул, и воздух вокруг задрожал от сдерживаемой силы. Где‑то глубоко внутри зародился низкий, утробный рык — не человеческий, древний, звериный.
«Его драгоценный алмаз пропал».
Эта мысль билась в висках, перекрывая все остальные. Ная была для него не просто спутницей — она была центром его мира, сияющим камнем, который нельзя было потерять. А теперь она исчезла, растворилась в воздухе, и никто не мог сказать, где искать осколки.
Его редким, хрупким, бесценным сокровищем, которое он инстинктивно хотел беречь, прятать от чужих рук, от опасности, от мира, способного её разрушить. И теперь этот алмаз исчез. Растворился. Был вырван из его поля зрения, оставив после себя только пустоту и звериную ярость, от которой темнело в глазах, а в груди разрасталась ледяная пустота.
Альберт медленно сжал кулаки. Костяшки побелели, вены на руках вздулись от напряжения. На скулах проступило жёсткое, почти скульптурное очертание мышц. Взгляд стал жёстким, почти хищным — зрачки сузились, в глубине голубых глаз заплясали искры гнева. Он чувствовал, как ярость поднимается в нём волнами, и каждая следующая была горячее предыдущей, обжигала изнутри, подстёгивала инстинкты.
Ему хотелось рушить стены, требовать ответа, заставить весь дворец заговорить — каждое каменное изваяние, каждый гобелен, каждый камень в полу. Хотелось вырваться на воздух, расправить огромные чешуйчатые крылья и прочесать землю в поисках её следа, пока не найдёт. Пока не убедится, что она жива. Пока не вернёт.
И в то же время он злился и на себя. На то, что не уследил. На то, что позволил ей уйти из поля зрения, доверился её самостоятельности, когда следовало быть рядом, защищать, оберегать. Он медленно вдохнул сквозь стиснутые зубы, пытаясь удержать зверя внутри, загнать его обратно в клетку разума. Но успокоения не было. Только глухая, нарастающая угроза, гул крови в ушах, дрожь в кончиках пальцев. Альберт уже не просто тревожился — он был на грани. На грани того, чтобы сорваться. На грани ярости, которую больше нельзя будет спрятать за холодным лицом правителя, за маской невозмутимости, которую он носил годами.
И если Наи действительно не окажется нигде в замке, если кто‑то посмел прикоснуться к его сокровищу, он не простит этого никому. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах.
Коридор, в котором стоял Альберт, казался слишком узким для того напряжения, что исходило от него волнами — воздух будто сгустился, стал плотным, тяжёлым, почти осязаемым. Даже тишина стала настороженной, как если бы сам замок понимал: сейчас лучше не вмешиваться. Каменные стены словно замерли, гобелены перестали шелестеть, даже пыль повисла в воздухе, боясь потревожить бурю.
Именно в этот момент по галерее прошла его мать.
Она сразу заметила сына — не по тому, как он стоял, а по тому, как он дышал: прерывисто, глубоко, с едва уловимым шипением на выдохе. По напряжённым плечам, окаменевшим под тяжестью невидимой ноши. По неподвижности, в которой уже не было спокойствия, а лишь затишье перед бурей. По опасной, почти звериной тени в его лице — той, что появлялась, когда просыпался дракон.
Она остановилась на полпути, внимательно посмотрела на него и без лишнего шума подошла ближе, ступая бесшумно, как тень.
— Альберт, — произнесла она мягко, почти осторожно, и в её голосе прозвучала материнская тревога, которую она не смогла скрыть. — Что случилось?
Он не ответил сразу. Лишь медленно повернул голову. Взгляд у него был такой, что любой другой человек счёл бы за лучшее отступить — в нём читалась угроза, первобытная сила, готовая вырваться наружу. Но мать не отступила. Она знала его слишком хорошо — с самого детства, когда он впервые обнаружил в себе дракона, когда учился контролировать его.
— Наи нигде нет, — глухо произнёс он, и в этих трёх словах уже слышалась буря, готовая разразиться. — Я искал её везде. Весь замок обошёл. Её нет нигде.
Мать чуть нахмурилась, но голос её остался ровным, успокаивающим, как в те дни, когда маленький Альберт боялся своих первых превращений.
— Возможно, она просто отошла по делу. Или задержалась. Ты же знаешь Наю, она не всегда предупреждает о каждом шаге.
Альберт резко усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья — только горечь и отчаяние.
— Не в этот раз, — он сделал шаг вперёд, и мать невольно ощутила, как от него идёт жар — не телесный, а внутренний, драконий, с трудом сдерживаемый. Кожа Альберта чуть засветилась, будто под ней пульсировала лава. Что совсем не похоже на повелителя морей.
— Она была в зале встреч, — продолжил он, уже жёстче, голос зазвучал ниже, глубже, почти рыком. — С этой ведьмой. С Офелией. И та, как выяснилось, предложила ей союз. Не мне. Не нам. Ей. А потом я узнаю, что на Наю объявили охоту.
Мать на миг замолчала. Её лицо осталось спокойным, но в глазах мелькнула тень понимания, а пальцы чуть дрогнули, прежде чем она их сжала. Она осторожно склонила голову, подбирая слова.
— Если это так, то, возможно, она решила не поднимать панику и сама разобраться с ситуацией. Ты же знаешь, Ная не из тех, кто прячется за чужими спинами. Может быть, она просто ушла, чтобы...
— Чтобы что? — резко перебил Альберт. Голос его сорвался, и в коридоре это прозвучало почти как удар, от которого задрожали витражи в окне. — Чтобы ждать, пока её найдут? Пока на неё выйдут охотники? Пока кто‑то решит, что может коснуться её безнаказанно?
Он стиснул зубы, костяшки пальцев побелели ещё сильнее. В следующую секунду уже не сдерживал себя почти совсем — вокруг него заклубился едва заметный дымок, а воздух затрещал от его воздействия.
— Я полечу искать её. Сейчас же.
Мать шагнула к нему, подняв ладонь в успокаивающем жесте, но не касаясь — она знала, что прикосновение сейчас может спровоцировать взрыв.
— Альберт, нет. Ты не можешь просто бросить всё. У тебя обязанности. Замок. Люди. Стража. Ты не должен поддаваться одному лишь порыву. Я уверена, Ная вернётся.
Он резко повернулся к ней, и в его взгляде полыхнула такая ярость, что воздух между ними будто дрогнул, а свечи в канделябрах мигнули.
— Вернётся? — почти прорычал он, и от этого звука стены отозвались глухим гулом. — Ты говоришь это так, будто речь о прогулке. А если она не успеет вернуться? А если её найдут раньше? А если она погибнет?
Мать не отступила, хотя его голос и задел её сильнее, чем она показала. Она выпрямилась, глядя ему прямо в глаза, и в её взгляде появилась та же непреклонность, что и у сына.
— Не забывай, кто такая Ная, — сказала она твёрже, но всё ещё спокойно, и в её голосе прозвучала нотка уверенности, которую она пыталась передать сыну. — Она не беззащитна. Она умеет постоять за себя. Если уж кто и способен выбраться из подобного, так это она. В ней есть та же сталь, что и в тебе, Альберт. И та же воля.
— Это не повод ждать! — взорвался Альберт.
Его голос эхом разлетелся по коридору, отражаясь от каменных стен и витражных окон. Несколько слуг вдалеке замерли, переглянулись и тут же поспешили скрыться за поворотом, почувствовав, что оказались слишком близко к чужой буре. Даже факелы в канделябрах дрогнули, будто испугавшись его гнева.
— Ты слышишь себя? — продолжил он, уже не скрывая злости. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а на шее проступила вена, пульсирующая в такт учащённому сердцебиению. — Охота. Союз. Ведьма. Исчезновение. И ты предлагаешь мне просто стоять здесь и надеяться? Сидеть за столом, подписывать бумаги и делать вид, что всё в порядке?
Мать выдохнула медленно, пытаясь удержать разговор в спокойных рамках. Она сделала шаг вперёд, но не слишком близко — знала, что сейчас любое резкое движение может спровоцировать взрыв. Её взгляд оставался твёрдым, но в нём читалась глубокая материнская тревога.
— Я предлагаю тебе не терять голову, — произнесла она ровным, размеренным тоном, словно успокаивала разбушевавшуюся стихию. — Если ты сейчас улетишь в таком состоянии, ты можешь сделать только хуже. Ная не простит, если ты из‑за неё разрушишь то, что должен беречь. Замок. Людей. Мир, который ты обещал защищать.
Это было, пожалуй, последней каплей.
Альберт резко отвернулся, затем снова повернулся к ней — слишком быстро, почти срываясь с места. В его лице не осталось ничего мягкого. Только гнев, сдерживаемый уже на пределе, и боль, которую он пытался спрятать за яростью. Его глаза сверкнули голубизной, а дыхание стало прерывистым.
— Хватит, — сказал он низко, почти шёпотом, но от этого его голос звучал ещё страшнее. — Хватит говорить мне, что я должен делать, когда её может не быть в живых. Когда я не знаю, где она, что с ней...
Он замолчал на секунду, тяжело дыша. Грудь вздымалась, как после долгого бега. Потом, уже тише, но куда страшнее, добавил:
— Я найду её. Даже если мне придётся перевернуть весь мир. Даже если придётся сжечь его дотла.
Мать посмотрела на него с тревогой. Она видела: спором его не успокоить. Напротив — он только глубже уходит в ярость, где уже нет места доводам и разуму. Дракон внутри него рвался наружу, и лишь тонкая нить самоконтроля удерживала его от превращения.
Мать медленно опустила руку, понимая, что сейчас любое слово может только сильнее распалить его. Но она всё же сделала ещё одну попытку — тихую, почти ласковую.
— Ты не видишь, как срываешься, — сказала она. — И именно поэтому тебе нельзя искать её в таком состоянии. Если Ная в опасности, тебе нужен ясный разум, а не ярость. Ты не сможешь помочь ей, если сам потеряешь контроль.
Альберт коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья — только горечь и отчаяние.
— Ясный разум? — повторил он. — Когда речь о ней? Когда её след исчезает у меня из‑под носа? Нет. Сейчас мне нужен не разум. Сейчас мне нужен след. Её запах, её аура, её присутствие — что угодно, что приведёт меня к ней.
Он резко развернулся и сделал шаг к выходу, но мать остановила его последним словом:
— Альберт. Если ты уйдёшь один, ты можешь не только не найти её, но и потерять себя.
На миг он замер.
Эти слова попали точнее, чем всё сказанное до этого. В груди болезненно отозвалось что‑то древнее, звериное, почти неудержимое. Он медленно повернул голову, и в полутьме коридора его глаза казались светлее обычного, почти как сверкающий драгоценный камень, с едва заметным отблеском более темных оттенков в глазах.
— Я уже теряю себя, — произнёс он глухо. — С того самого момента, как понял, что не могу отыскать её сразу. С того мгновения, как осознал, что она может быть в опасности, а я не рядом.
Тишина повисла тяжёлая, как камень. Воздух между ними будто сгустился, наполнившись напряжением.
Мать смотрела на него с тревогой и бессилием. Она знала: сейчас он не услышит ни осторожности, ни увещеваний. И потому сменила тон — стала говорить тише, но твёрже, с той мудростью, что приходит с годами и пережитыми испытаниями.
— Тогда возьми стражу, — сказала она. — Не всю. Двух‑трёх самых надёжных. Тех, кто умеет ходить тихо и не лезет с вопросами. И не лети в слепую ярость. Если её след ещё жив, ты найдёшь его быстрее, когда не будешь рвать всё вокруг себя. Ты найдёшь её, если сохранишь голову холодной.
Альберт на мгновение сжал челюсть так сильно, что на скулах выступили острые линии. Его пальцы дрогнули, словно он боролся с самим собой. Потом коротко, почти неохотно, кивнул.
— Двух, — отрезал он. — И если они будут мешать, я оставлю их позади.
— Главное, чтобы ты не оставил позади себя самого, — тихо ответила мать, и в её голосе прозвучала мольба, которую она редко позволяла себе.
Он ничего не сказал. Только развернулся и зашагал прочь, уже на ходу отдавая приказ слуге вызвать стражников, которых можно было поднять немедленно. Его шаги отдавались гулким эхом, а плащ развевался за спиной, как крылья готовящегося к полёту дракона.
И в тот же миг дракон внутри него снова поднял голову.
След Наи был слабым, но он был. А значит, ещё оставалась надежда. И ещё оставалось время.
Пока что...