ГЛАВА 8
Вечер прошел замечательно, если не считать той неловкости, что витала между ними, и осторожного узнавания границ друг друга. Они провели время вдвоем, поговорили без капли колкости или наигранности, а когда праздник начал закругляться, направились к своим покоям. И стоило им разойтись, как Альберт сказал, что ждет девушку рано утром на тренировочном поле. После чего исчез.
И вот наступило то самое утро, когда девушка лениво открыла глаза и не спеша поднялась с постели. Тело побаливало после жесткого падения, но магия, исцелявшая ее, уже залечила значимые раны, оставив лишь легкие синяки, которые под одеждой были совсем не заметны.
Девушка неторопливо поднялась и, медленно перешагивая через сонную вялость, направилась в другую комнату, чтобы принять душ и собраться к встрече, которую так рано назначил парень.
Минут через двадцать Ная уже не спеша одевалась.
Наряд Наи выглядел как удобный, и при этом очень изящный костюм, выдержанный в насыщенных черных и темно-графитовых оттенках.
Верх был представлен приталенной блузой с воротником-стойкой и небольшим вырезом. Плечи оформлены объемно, с легким эффектом фонариков, а рукава к низу становились более узкими и заканчивались аккуратными манжетами, что делало одежду красивой, но практичной.
Поверх блузы был надет широкий корсетный пояс, который подчеркивал талию и одновременно добавлял образу строгости и собранности. Ниже — узкие кожаные брюки, заправленные в высокие сапоги. На обуви заметны защитные вставки в области колен, что придавало наряду более воинственный вид.
Образ дополняли ремни с пряжками и креплениями для оружия, а также длинная юбка-плащ с разрезом спереди. Она ниспадала почти до пола, создавая эффектный и благородный силуэт, при этом не мешая движению.
В целом одежда Наи сочетала в себе элегантность, силу и готовность к действию. Раз уж место встречи было тренировочное поле.
Раннее утро стояло тихим и прохладным, с тем особенным, еще не проснувшимся светом, который делает мир мягче и спокойнее. Воздух был свежим, трава на тренировочном поле блестела мелкой росой, а над землей еще держалась легкая дымка. Ная, собравшись без лишней спешки, направилась к месту встречи с Альбертом.
Когда она пришла, он уже был там. Альберт сидел прямо на траве, чуть согнувшись над своим мечом и неспешно протирая лезвие чистой тканью. Спиной он был повернут к ней, поэтому заметить ее не мог. На нем была темная тренировочная одежда: облегающая черная рубашка с закатанными рукавами, плотные брюки, удобные сапоги и перчатки, лежавшие рядом. В этом наряде он выглядел собранным и привычно уверенным, словно утро и тренировка были для него чем-то совершенно естественным.
Ная подошла почти вплотную и, чуть наклонившись вперед, показалась над его плечом. Только тогда Альберт слегка вздрогнул, потому что она подкралась к нему совершенно бесшумно.
— Умеешь же ты появляться так, будто тебя вообще не существует, — сказал он, и в его тоне смешались раздражение и насмешка.
Девушка тихо рассмеялась и лениво выпрямилась, а Альберт тем временем поднялся на ноги и убрал меч.
Она, зевнув, недовольно протянула:
— Обязательно было звать меня сюда так рано?
Он не ответил. Вместо этого спокойно посмотрел на нее и сказал:
— Протяни руки.
Ная моргнула, не сразу поняв, о чем он.
— Что?
— Руки, — повторил Альберт уже чуть настойчивее.
Она с сомнением вытянула перед собой ладони. Тогда он мягко взял их в свои, чуть сжал и большим пальцем медленно провел по тыльной стороне ее рук. От этого простого, почти невинного прикосновения Ная заметно смутилась, хотя и постаралась не показать этого слишком явно.
Альберт чуть улыбнулся и, не отпуская ее рук сразу, произнес:
— Кажется, теперь «усмирители» уже не имеют значения. Да и не сдерживают тебя до конца.
И с этими словами он снял заклятие.
Это не выглядело как резкий всплеск или вспышка — скорее, будто невидимые путы, долго удерживавшие нечто огромное и живое, вдруг начали растворяться. По коже Наи пробежала тонкая дрожь, воздух вокруг словно стал плотнее, тяжелее, насыщеннее. Внутри нее мгновенно зашевелилась сила, которую она слишком долго держала в узде лишь наполовину.
Ная едва заметно дернулась. Привычка сдерживать свою мощь была слишком глубокой, и внезапный прилив собственной необузданной энергии на миг выбил ее из равновесия. Казалось, что все внутри нее расширилось, наполнилось жаром и движением, а тело на секунду просто не успело за этим всплеском. Она невольно напряглась, чуть стиснула пальцы и шумно выдохнула, пытаясь привыкнуть к тому, что теперь сила снова принадлежит ей целиком.
Ная сделала несколько осторожных шагов по тренировочному полю, словно проверяя, как именно теперь откликается ее тело на вернувшуюся силу. Сначала это ощущалось непривычно: движения казались чуть резче, воздух — плотнее, а внутри будто снова стало слишком много энергии, которую приходилось удерживать не привычкой, а вниманием. Она чуть повела плечами, медленно сжала и разжала пальцы, потом выдохнула, словно собираясь с мыслями. И только после этого подняла взгляд на Альберта.
— Давай дуэль, — сказала она спокойно, но с той самой искоркой, которая сразу выдавала в ней азарт.
Альберт моргнул, на миг явно удивившись.
— Опять? — спросил он с легким недоверием, хотя в голосе уже слышалась усмешка.
Ная только кивнула, подтверждая, что не шутит, и направилась к деревянным стойкам. Там лежали тренировочные клинки. Она взяла один меч себе, потом второй — и, не глядя, кинула его Альберту. Он поймал его на лету без спешки, привычным уверенным движением, словно подобные жесты были для него чем-то совершенно обыденным. Затем так же спокойно пошел ей навстречу, не торопясь, как человек, который никуда не опаздывает и точно знает, что бой все равно начнется в его ритме.
— Правила простые, — проговорил он, слегка покачивая мечом. — Не калечим друг друга, не используем настоящую магию, если только не договоримся отдельно. И не жалуемся потом, что кто-то слишком хорош.
— Значит, тебе уже заранее есть что сказать в оправдание? — лениво отозвалась Ная, принимая стойку.
— Я просто люблю быть честным, — ответил Альберт.
Она усмехнулась и первой сделала выпад. Движение вышло быстрым, но не агрессивным — скорее пробным, как приглашение к танцу. Альберт легко отвел удар в сторону, и деревянные клинки негромко стукнулись друг о друга. Их дуэль сразу стала похожа не на схватку, а на разговор, который велся на языке стали: осторожные шаги, точные повороты корпуса, короткие стремительные атаки и такие же мягкие отступления.
Они оба владели оружием слишком хорошо, чтобы пытаться давить силой. Никто не спешил загонять другого в угол. Наоборот, в их движениях ощущалось почти ленивое удовольствие от самого процесса. То Ная уходила в сторону, заставляя Альберта разворачиваться за ней, то он перехватывал ее выпад и вынуждал ее отступить на пару шагов. В промежутках между атаками они продолжали разговаривать так естественно, будто не были на тренировке, а просто гуляли по полю.
— Как ты себя чувствуешь после того падения? — спросил Альберт, легко отражая очередной выпад Наи. — Ты выглядела так, будто решила проверить землю на прочность.
Ная ловко уклонилась; ее движения стали плавными и быстрыми, как у кошки, вернувшей себе когти.
— Всё нормально. Осталось только пара синяков, — бросила она и в ее глазах блеснул вызов. — Но даже не вздумай поддаваться мне из-за этого.
Обходя его по кругу, она улучила момент и, вместо удара мечом, просто ловко толкнула его плечом, заставив Альберта чуть покачнуться. Он негромко рассмеялся, и этот звук был полон искреннего веселья.
Спокойный ритм дуэли начал нарастать: движения стали короче, выпады — опаснее, а диалог перешел в более рискованную зону.
Альберт резко сменил тактику. Он пошел в стремительное нападение, сокращая дистанцию до минимума. Его меч прижал ее клинок к груди, заставляя Наю отступить, пока их лица не оказались совсем рядом.
— Леди Блэкрам, вы так прекрасны, как и всегда, — вкрадчиво произнес он, понижая голос почти до шепота. — Знаете, мне так хочется снова ощутить ваши губы...
Это была максимально грязная игра. Ная, не ожидавшая такой прямой атаки, на мгновение замерла. Концентрация рассыпалась в прах, сердце предательски пропустило удар, а щеки мгновенно вспыхнули ярким румянцем. Она споткнулась, едва не потеряв равновесие, и деревянный меч Альберта почти коснулся её плеча.
— Ты... ты подлец! — выдохнула она, резко отпрыгивая назад и отчаянно стараясь вернуть себе самообладание. — Использовать такие приемы в бою... это низко!
— В любви и на тренировочном поле все средства хороши, — парировал Альберт с нескрываемым превосходством, крутя меч в руке. — Что такое, Ная? Неужели тебя так легко выбить из седла парой слов?
— Вовсе нет! — огрызнулась она. Девушка снова пошла в атаку, но её удары стали более хаотичными и резкими из-за раздражения. — Просто не ожидала, что ты настолько... самонадеян.
— Самонадеян? — Он снова сблизился, блокируя её клинок и нависая сверху, заставляя Наю смотреть прямо в его смеющиеся глаза. — А может, мне просто нравится видеть, как твоя невозмутимая маска трещит по швам? Тебе очень идет этот румянец. Он делает тебя гораздо... настоящей.
— Замолчи! — сорвалась она на крик, чувствуя, как внутри всё закипает от смеси смущения и ярости.
Альберта это явно забавляло. Каждая вспышка гнева, каждое неловкое движение девушки только подстегивали его. Ему нравилось, что эта сильная, опасная охотница теряется перед его флиртом. Он видел, как она бесится от собственной эмоциональной уязвимости, и это доставляло ему почти физическое удовольствие.
— А если я не замолчу? — прошептал он, снова ловко уходя от удара и оказываясь у неё за спиной.
Ная резко развернулась, вскидывая оружие, но Альберт уже успел отступить на полшага, и её клинок лишь рассек воздух там, где секунду назад было его плечо.
— Тогда, — процедила она сквозь зубы, стараясь придать голосу ледяную уверенность, — Я найду способ заставить тебя.
— Какая интригующая угроза, — с явным смакованием протянул он, легко парируя следующий выпад. — Особенно в твоем исполнении.
Она ударила точнее, быстрее, вынуждая его сместиться вбок.
— Не льсти себе.
— Я? — он усмехнулся. — Это ведь ты уже который раз краснеешь из-за пары фраз.
Ная нахмурилась сильнее, чем следовало, выдав свою досаду. И именно это его окончательно развеселило.
— Я не краснею, — отрезала она.
— Конечно нет, — слишком послушно, с напускной серьезностью согласился Альберт. — Это, должно быть, отблеск солнца на твоих щеках. Очень удачно лег.
Она зло выдохнула и обрушила на него серию быстрых ударов. Он отбивал их один за другим с той раздражающей легкостью, будто ему было интереснее дразнить её, чем сражаться всерьез.
— Ты невыносим, — бросила Ная, уводя клинок вниз и тут же меняя угол атаки.
— Но ты всё еще здесь.
— Потому что хочу выбить из тебя эту довольную улыбку!
— Леди Блэкрам, боюсь, на это потребуется куда больше одной тренировки.
Она снова смутилась от его тона — вкрадчивого, слишком мягкого. Альберт видел это прекрасно: и то, как сбивается её дыхание, когда он оказывается слишком близко, и то, как она сердится на свою неспособность взять верх в этом словесном поединке. И, кажется, ему это нравилось непозволительно сильно.
— Ты нарочно это делаешь, — сказала она уже тише, скрестив с ним мечи.
— Что именно?
— Смотришь так, будто уже победил.
Он чуть склонил голову, не разрывая визуального контакта.
— А разве нет?
Ная прищурилась.
— В поединке или в попытке смутить меня?
— Разве это не одно и то же?
На этот раз она не ответила сразу. Обойдя его по дуге и выждав момент, Ная вдруг усмехнулась краем губ — коротко, почти незаметно. Альберт уловил перемену слишком поздно.
— Не обольщайся, Альберт, — произнесла она неожиданно спокойным, даже ленивым голосом. — Если я и молчу, то только потому, что мне любопытно: сколько самоуверенности может уместиться в одном человеке?
Он отбил удар, но на этот раз не так безупречно, как прежде.
— О, вот как.
— Да, — она легко качнула клинком, наступая. — И должна признать, результат впечатляет. Никогда не думала, что можно столько говорить и при этом всё еще пытаться выглядеть опасным.
Теперь уже он усмехнулся чуть шире.
— Пытаюсь?
— Именно. Хотя, — она сделала шаг ближе, глядя ему прямо в глаза, — Признаю: иногда у тебя почти получается.
Альберт сбился. Совсем ненадолго — на мгновение, на один неровный вдох, на едва заметную паузу. Но этого хватило. Ная увидела: она попала в цель. В его взгляде мелькнуло удивление, а затем на губах расцвела совсем другая улыбка — уже не дразнящая, а искренне довольная. Где-то глубоко внутри его дракон самодовольно рыкнул, приветствуя этот поворот игры.
— Решила играть по моим правилам? — проговорил он тише.
— Почему по твоим? — Ная ловко отвела его меч в сторону. — Я просто устала проигрывать тебе в разговорах.
— И потому решила меня очаровать?
Она вскинула бровь.
— А ты уже очарован?
Он шагнул вперед, и их мечи скрестились у самых рукоятей.
— Это опасный вопрос.
— Для тебя?
— Для моего самообладания.
Ная почувствовала, как к щекам снова приливает тепло, но теперь это не было беспомощным смущением. Это был азарт. Ей нравилось, что он тоже начал терять привычную уверенность.
— Какая жалость, — выдохнула она ему почти в губы. — А я только начала.
Альберт тихо рассмеялся.
— Ная, если ты продолжишь так на меня смотреть, я решу, что эта дуэль давно перестала быть тренировкой.
— Возможно, — отозвалась она, скользя мимо его защиты. — Но пока что ты всё еще отвлекаешься.
Её меч коснулся его плеча. Легко, почти символически. Альберт замер и посмотрел на место удара с преувеличенной задумчивостью.
— Это было подло.
— Это было заслуженно.
— Значит, ты всё-таки умеешь мстить красиво.
— Только когда есть достойный повод.
Теперь они оба улыбались. Дуэль окончательно превратилась в странную смесь тренировки и чего-то гораздо более личного. Альберт больше не поддразнивал — он отвечал на каждую колкость, наслаждаясь тем, что Ная начала наступать не только оружием, но и словами.
— Скажи честно, — проговорил он, кружась с ней по полю, — Ты сейчас пытаешься победить меня или впечатлить?
— А ты?
— Я спросил первым.
— Тогда мой ответ: и то, и другое.
Он хмыкнул.
— Опасная женщина.
— Тебя это пугает?
— Наоборот.
Следующий обмен ударами вышел стремительным. Деревянные клинки стучали друг о друга, шаги шуршали по вытоптанной земле, а между ними всё сильнее натягивалось искрящееся напряжение. Внезапно Альберт отступил, уступая ей пространство. Ная рванулась вперед, уверенная, что заставила его раскрыться, но в тот же миг почувствовала под ногами непривычный холод. Тонкий слой воды, возникший на земле, мгновенно схватился льдом.
— Альберт!.. — только и успела выдохнуть она.
Нога скользнула, равновесие было потеряно, и мир качнулся. Но падения не последовало. В следующий миг его рука уже крепко держала её за талию. Он поймал её легко, будто ждал этого момента. Ная замерла, невольно вцепившись пальцами в его плечи. Их лица оказались так близко, что она чувствовала его дыхание и видела, как в глубине его глаз всё еще пляшут отголоски смеха, смешанные с чем-то темным и серьезным. Сердце в груди забилось с удвоенной силой.
Весь шум дуэли словно разом стих.
Альберт чуть наклонился к ней, не сводя взгляда с ее лица.
— Мне кажется, победитель заслуживает поцелуй, — тихо проговорил он.
Ная вспыхнула так сильно, что это, пожалуй, было заметно даже вооружённом взглядом. На несколько секунд она совсем забыла, что хотела сказать. Только смотрела на него — слишком близкого, слишком довольного собой, слишком теплого для человека, который секунду назад самым наглым образом использовал магию в тренировочной дуэли.
А потом он вдруг рассмеялся — негромко, мягко — и очень осторожно поставил ее на ноги.
Ная тут же отступила на шаг, стараясь вернуть себе хоть тень достоинства.
— Это нечестно, — пробурчала она, отводя взгляд.
Альберт моргнул с самым невинным видом, на который был способен.
— Нечестно? Что именно?
Она посмотрела на него так, будто всерьез раздумывала, не ударить ли его мечом по плечу еще раз.
— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.
— Да ладно тебе, не злись.
— Тебе же нравится смотреть, как меня легко смутить?
— Не понимаю, я же ничего такого не сказал, — шутливо пробормотал парень.
Девушка только цокнула языком, скрестила руки на груди и закатила глаза, тут же уводя взгляд в сторону. А парень лишь тихо усмехнулся, подошел к ней, коснулся ее руки и забрал тренировочный меч. Затем он направился к стойке и положил оружие туда.
— Ты позвал меня, чтобы снять оковы? Теперь я свободна? — сухо уточнила Ная.
— И поговорить. Тренировочное поле — единственное место, где нет лишних ушей, — его тон стал спокойнее.
— О чем?
— О вчерашнем. Ты прекрасно понимаешь, о чем именно.
И девушка напряглась, будто боялась услышать слова, которые только что промелькнули у нее в голове. Ее плечи заметно застыли, а сама она посмотрела в сторону, стараясь не встречаться с ним взглядом и не показывать, как сильно ее это задело.
Неужели это была игра? Та самая игра, на которую она так подло повелась? Он стал серьезным, а значит, вчерашний поцелуй был всего лишь игрой чувств?
***
Тяжелые дубовые двери покоев захлопнулись, отсекая Альберта от внешнего мира, и в ту же секунду его маска безупречного спокойствия, которую он с таким трудом удерживал весь вечер, бессильно опала. Он замер посреди комнаты, не зажигая свечей. В полумраке его дыхание казалось слишком громким, а сердце, обычно послушное и холодное, то и дело пропускало удары, будто сбивалось с привычного ритма.
Стоило ему лишь прикрыть веки, и перед глазами снова возник образ Наи. Он до сих пор чувствовал на губах вкус их поцелуя — мимолетного, но перевернувшего все его естество. Ее губы, чуть пухлые, горячие и невероятно желанные, казались единственным источником тепла в этом огромном, холодном замке. Это тепло до сих пор жгло кожу, пробираясь сквозь слои дорогой ткани и стремясь прямо к самому сердцу.
Альберту было мало этого воспоминания. Его внутренний зверь, древний дракон, ворочался под ребрами, требуя большего. Он жаждал ее присутствия, ее уникального, едва уловимого аромата, который Альберт теперь смог бы узнать среди тысяч других за многие километры. В ушах все еще звенел ее искренний смех — редкий дар, который она открыла ему этим вечером.
Его губ коснулась едва заметная, непривычно мягкая улыбка. Альберту до дрожи нравилось вспоминать, как эта «ледяная леди», всегда такая собранная и неприступная, внезапно терялась под его взглядом. То, как нежный румянец смущения расцветал на ее щеках, делало ее в его глазах живой и бесконечно близкой. В такие мгновения она не была загадкой или политическим игроком — она была женщиной, которую он желал защитить и присвоить одновременно.
Он подошел к окну, глядя на ночное небо, и в этот момент к нему пришло ясное, почти пугающее осознание. Все изменилось. Прежняя жизнь, состоявшая из долга, расчетов и холодного одиночества, дала трещину. С Наей он впервые почувствовал себя не просто коронованной фигурой на шахматной доске, а по-настоящему живым человеком, способным чувствовать так остро и глубоко.
«Вот она... моя королева», — пронеслось у него в голове, и это была не просто мысль, а признание самому себе.
Где-то глубоко внутри, в самой глубине его души, дракон отозвался на эти слова низким, вибрирующим урчанием одобрения. Зверь признал свою пару, и Альберт знал, что пути назад больше нет.
С каждым днем Альберт все яснее осознавал, что Ная стала для него чем-то гораздо большим, чем просто увлечение. Его привлекала не только ее безупречная внешность, хотя и она была неоспорима. Намного сильнее завораживала та внутренняя сила, с которой она несла себя миру: в ее осанке, в каждом движении читалась непоколебимая готовность встретить любые удары судьбы, не склонив головы. В этой гордости не было наглости, лишь редкое благородство, которое он находил бесконечно прекрасным.
Ее сдержанность порой доводила его до исступления. Наблюдая за тем, как Ная прячет истинные чувства за завесой холодного спокойствия, он испытывал непреодолимое желание разрушить эту прозрачную стену — не грубой силой, а взглядом, словом, самой близостью. Он чувствовал, что под ледяной коркой пылает огонь, куда более яркий и жаркий, чем она позволяла увидеть окружающим.
Альберта подкупала ее честность. Ная не искала его расположения, не пыталась казаться доступной и не льстила его самолюбию. Ее внимание невозможно было купить дежурной улыбкой или титулом — его нужно было заслужить, и именно эта необходимость бороться за ее признание оказалась для него непривычно важной.
Самыми драгоценными минутами для него были те, когда ее маска безупречности давала трещину. Когда случайный румянец смущения, вспышка гнева или минутная растерянность обнажали ее истинную суть. В такие мгновения Ная казалась ему ошеломляюще живой, и эта подлинность трогала его сильнее, чем любая картинная красота. Он ловил каждый такой жест, стараясь навечно запечатлеть его в памяти, словно редкое сокровище.
Ее острый ум и умение вести тонкую игру вызывали у него невольное уважение. Она не была одной из тех, кто слепо следует за лидером; она шла вровень с ним, а порой и на шаг впереди, заставляя его самого ускорять темп. И, вопреки ожиданиям, это не раздражало Альберта, а лишь разжигало азарт.
Но самым пугающим и одновременно пленительным было то, как он менялся рядом с ней. Прежде уверенный в своей непогрешимости и стальной воле, теперь он становился тише, внимательнее, осторожнее. В нем пробудилось неведомое ранее желание не просто обладать ею, а оберегать и хранить. Ная стала для него наваждением — тем самым человеком, ради которого он был готов забыть, кем привык быть. И, к собственному удивлению, это забвение приносило ему странное, ни с чем не сравнимое облегчение.
Альберт редко позволял себе бояться. Он привык считать страх чем-то недостойным, слабостью, которая мешает действовать ясно и безошибочно. Но рядом с Наей даже это привычное убеждение начинало трещать. Стоило ей надолго замолчать, отстраниться или уйти чуть дальше, чем он мог вынести, как в груди поднималось глухое, почти унизительное беспокойство. Что, если однажды она просто исчезнет? Не со скандалом, не с прощанием — а так, будто ее и не существовало. Будто все, что между ними было, окажется лишь хрупким миражом, которому не суждено удержаться в реальности.
И вместе с этим страхом приходила мысль еще страшнее: что она уйдет, как только заклятие спадет. От одной этой возможности Альберту становилось холодно до боли. Он ловил себя на том, что пытается убедить себя в обратном, выстраивает в голове логичные доводы, будто логика могла удержать сердце от падения.
Она не могла так просто оказаться случайностью. Не могла доверить ему свою самую сокровенную тайну, если не видела в нем чего-то большего, чем опасность. Люди и нелюди не открывают самое уязвимое тем, кому не верят. А Ная открыла. Значит, в ней уже было то самое доверие, за которое он цеплялся отчаяннее, чем готов был признать.
Но тот чертов день он запомнит надолго. Именно он заставил его пойти на тот поступок. Когда он увидел ее дракона — неподвижного, слишком тихого, лежащего внизу, словно сломанную часть какого-то древнего мира. А самой Наи нигде не было. Ни следа, ни голоса, ни запаха, за который он мог бы ухватиться. И в ту секунду Альберт понял, что весь его внутренний мир рушится. Ему показалось, что она погибла. Что он опоздал. Что все, к чему он только начал привыкать, было безжалостно отнято у него в один миг.
Дракон внутри него застыл, а затем взорвался яростью — не ослепляющей, а страшно ясной, ледяной и оттого еще более опасной. И когда Альберт наконец нашел ее живой, увидел рядом с ней трех ведьм, в нем вспыхнуло такое бешенство, что удержать себя казалось почти невозможным. Казалось, если бы не последняя нить самоконтроля, его дракон действительно разорвал бы все вокруг, не разбирая, кто виноват, а кто лишь стоит на пути.
Но еще сильнее злости было облегчение. Такое огромное, почти болезненное, что оно смешивалось с яростью и делало его дыхание неровным. Он помнил, как смотрел на нее тогда — на живую, упрямую, снова ускользнувшую от смерти — и понимал, что эта женщина уже стала для него чем-то неотделимым. И если раньше он не боялся потерять ее как спутницу, как тайну, как редкое чудо, то теперь знал: он боится потерять ее как часть самого себя.
Когда наконец сон все же подступил, он был неглубоким и рваным, словно ткань, которую кто-то небрежно тянул в разные стороны. Альберт проваливался в полутьму, из которой тут же выныривали обрывки тревожных образов, и каждый раз возвращался к одному и тому же ощущению: он должен удержать то, что еще можно удержать. Не дать ей исчезнуть. Не позволить себе остаться с пустотой вместо ответа.
Проснулся он еще до рассвета. Комната стояла в холодном, сером полумраке, а воздух был особенно свеж и неподвижен, как бывает только в ранние часы, когда мир еще не успел окончательно проснуться. Альберт некоторое время лежал неподвижно, глядя в потолок, пока сознание медленно собирало себя по частям. И лишь затем память коротко и резко напомнила ему: сегодня он должен прийти на тренировочное поле раньше обычного.
Он поднялся без лишней спешки, но и без привычной утренней лености. Движения его были точны и собраны, будто вместе с пробуждением в нем снова включилась хорошо отлаженная внутренняя дисциплина. Быстро приведя себя в порядок, он вышел из покоев, и холодное утро встретило его бледным светом и влажным дыханием камня. Коридоры еще пустовали, и в этой ранней тишине шаги отдавались особенно отчетливо.
Когда Альберт дошел до тренировочного поля, там еще почти никого не было. Лишь сырой воздух, тонкий свет над землей и та особая тишина, в которой даже ожидание казалось частью подготовки. Он задержался на миг, окинув взглядом пустое пространство, словно проверяя, готово ли оно принять сегодняшний день. Потом, не торопясь, сел в стороне, вынул меч и привычным движением начал протирать лезвие.
Это занятие всегда действовало на него почти успокаивающе. В ритме медленных, выверенных движений было что-то сродни молитве, только без слов. Ткань мягко скользила по металлу, убирая с него невидимую пыль и следы вчерашнего боя, а Альберт смотрел на клинок, будто в его холодной поверхности можно было найти ответ на все, что не давало покоя ночью. Но ответов, как и прежде, не было.
***
Видя, как девушка напряглась, Альберт уловил малейшее изменение в ее позе — она словно вся превратилась в натянутую струну. В ее глазах промелькнула смесь страха и тревоги, будто она отчаянно искала путь к отступлению, лишь бы не начинать этот разговор. Но Ная вовремя взяла себя в руки: ее пальцы сжались в кулаки, она сделала глубокий вдох, и хотя голос в начале предательски дрогнул, она спросила:
— Что именно ты хочешь знать?
Парень замялся. Ему и самому было нелегко решиться на это признание, и в его обычно уверенном голосе прозвучали нотки не свойственной ему робости:
— О том поцелуе... Ты ведь понимаешь, что теперь все не будет так, как прежде?
— А «как прежде» — это как? — тихо переспросила она, глядя ему прямо в глаза.
— Как будто мы просто выполняем условия контракта, чтобы потом разойтись в разные стороны.
Ная замерла, вглядываясь в его лицо, пытаясь найти там подвох.
— Ты говоришь это серьезно?
— Да. И вчера я тоже был предельно серьезен.
— Альберт... Ты уверен? — в ее голосе прозвучала едва скрываемая надежда.
— А разве я должен сомневаться в собственном выборе?
Он сделал осторожный шаг, словно боялся спугнуть не только ее саму, но и ту хрупкую близость, что внезапно возникла между ними. Альберт бережно притянул Наю к себе и обнял — не властно, не требуя ничего взамен, а с той нежностью, которую дарят лишь самым дорогим людям. К его облегчению, она не отстранилась. Напротив, Ная на мгновение расслабилась, позволяя себе слабость, и доверчиво прислонилась головой к его груди.
На миг все вокруг стало удивительно тихим и понятным.
— Но нам лучше продолжать играть роль перед твоим отцом, — пробормотала она, тяжело выдохнув ему в плечо.
— Тут ты права. Нашу искренность он точно не примет, — отозвался он с легкой горечью.
— Я ведь ведьма, — с едва заметной усмешкой напомнила она.
— Ужасная ведьма, — подхватил он, негромко рассмеявшись.
— Тебе только дай повод ведьм пообзывать, — в шутку возмутилась она, но в ее голосе не было обиды.
Они постояли так еще немного, наслаждаясь моментом, а затем нехотя отстранились друг от друга. Оба чувствовали легкую неловкость, уводя взгляды в сторону — им обоим было непривычно так открыто проявлять чувства.
— Я хочу осмотреть твое проклятие, — первой нарушила молчание Ная.
— Ты же уже видела его? — удивился Альберт.
— Меня беспокоит то, что я перестала ощущать его удары.
— Как давно?
— Незадолго до нашей ссоры.
— Хорошо, смотри.
— Пойдем в мою комнату, — твердо сказала она. — Не хочу ловить на себе лишние взгляды.
Они покидали тренировочное поле, когда поместье уже начало просыпаться. Как только тяжелая дверь покоев Наи закрылась, отсекая их от внешнего мира, ее мягкость тут же сменилась профессиональной, почти тягучей деловитостью. Она указала на кровать коротким жестом.
— Раздевайся до пояса и ложись на живот.
Голос звучал ровно. Альберт подчинился беспрекословно. В этих стенах она была главной, и эта добровольная покорность доставляла ему почти болезненное удовольствие. Сбросив рубашку, он ощутил кожей прохладу комнаты, а затем и мягкость покрывала.
Ная села на край кровати; матрас слегка просел под ее весом. Альберт чувствовал ее присутствие каждой клеткой тела. Когда ее холодные пальцы коснулись его лопаток — сначала едва ощутимо, а затем увереннее, — он невольно вздрогнул. Перед глазами девушки начали проступать угольно-черные нити проклятия, сплетающиеся в зловещий узор на его спине.
Ее пальцы медленно скользили вдоль его позвоночника, прослеживая каждый изгиб темной магии. Эти касания — слишком осторожные для воина и слишком интимные для лекаря — будоражили его кровь.
— Знаешь, — вдруг нарушила тишину Ная с лукавой усмешкой, — для человека, чью кровь пожирает древняя тьма, у тебя... хм, на редкость отличное тело. Слишком хорошее для того, кто якобы должен чахнуть в муках.
Альберт, не поднимая головы, тихо хмыкнул. Лицо жгло вовсе не от проклятия.
— Я просто стараюсь быть в форме для своей будущей жены, — отозвался он, позволяя себе легкий флирт. — Было бы невежливо подсовывать тебе дряблые мышцы, не находишь?
Ная негромко рассмеялась, но тут же посерьезнела.
— Перевернись.
Он перекатился на спину, глядя на нее снизу вверх. Теперь, когда она видела его грудь, ее брови сошлись у переносицы. Здесь нити вели себя иначе: они пульсировали, но вместо того, чтобы впиваться в плоть, они словно... обтекали область сердца в странном почтении.
— Оно изменилось, — прошептала она. — Рисунок стал другим.
Ная нахмурилась. Проклятие должно было причинять ей боль, лишать сил, но она чувствовала себя здоровой. Более того, находясь так близко к источнику тьмы, она не ощущала того удушающего холода, который обычно исходил от связи.
— Почему я ничего не чувствую? — бормотала она скорее себе. — Я должна задыхаться от этой скверны, а вместо этого...
Ее рука замерла над его сердцем. Она попыталась магией «поправить» рисунок, вернуть нити в прежнее положение. Но стоило ей коснуться их, как ее собственное сердце отозвалось резкой, тягучей болью, словно его стиснули в кулаке.
Вскрикнув, девушка согнулась, прижав руку к груди. Альберт тут же подскочил, тревожно подхватил ее за плечи.
— Что это было? Ты в порядке?
— Я не уверена... — выдохнула она, выпрямляясь и встречая его взгляд. — Мне нужно проверить одну теорию. Не поменяло ли проклятие свои условия.
— Разве оно на это способно?
— Я не знаю, Альберт, не я его накладывала.
Она осторожно сняла его руки со своих плеч и встала, направляясь к столу с гримуарами. Пока она лихорадочно листала страницы, Альберт сел на кровати, наблюдая за ней. Его взгляд упал на шкатулку, которая стояла отдельно от остальных вещей. Парень подошел к столу и взял ее в руки.
— Это та самая деревяшка? Почему она лежит отдельно?
— Ты слишком бдительный, — не отрываясь от книги, отозвалась Ная. — Это не важно. Просто смотрела.
— Подожди... — он вспомнил момент того дня. — Помню, как она была у тебя в руках.
Ная выдохнула и наконец посмотрела на него, а затем на шкатулку.
— Я хотела подарить ее тебе. Тогда.
— Мне? — на его губах появилась теплая улыбка. — Значит, я ее забираю. Буду складывать туда твои любовные угрозы.
Ная звонко рассмеялась и шутливо толкнула его в плечо, а Альберт картинно схватился за «рану».
— Ты одеться не хочешь? — спросила она, стараясь вернуть серьезность.
— Нет. Ты же сама сказала, что у меня красивое тело, — он поиграл мышцами. — Почему бы не похвастаться?
Ная закатила глаза и снова уткнулась в книгу. Альберт подошел к ней сзади. Его горячее дыхание коснулось ее шеи, а ее спина ощутила тепло его кожи. По телу девушки пробежали мурашки, она пыталась сосредоточиться на строчках, но его близость выбивала почву из-под ног.
Закрыв гримуар, Ная тяжело выдохнула. Она почувствовала, как Альберт кончиками пальцев коснулся ее плеча, плавно убирая волосы назад.
— Что такое? — тихо спросил он.
— Мне нужно «Око рассвета». Здесь я не найду ответов.
— «Око»? Ты хочешь, чтобы я достал его прямо сейчас?
— Не доверяешь мне?
Альберт замялся. В этот момент Ная обернулась и посмотрела ему в глаза. Она почувствовала эту тонкую грань его сомнения, но не рассердилась — где-то глубоко внутри она ощущала то же самое. Она хотела что-то сказать, но он перебил ее, тяжело вздохнув:
— Хорошо. Дай мне время. Я скоро вернусь.
Парень подошёл к кровати, взял свою чёрную рубашку и, не спеша накинув её на плечи, начал застёгивать. Затем он поспешил выйти в коридор, оставив Наю одну со своими мыслями. Девушка подошла к окну, села на подоконник и тяжело выдохнула.
Сколько именно не было Альберта, Ная не засекала, но всё же ушла в свои мысли, когда парень вернулся с огромной книгой. Он едва смог положить её на стол и тут же тяжело выдохнул.
— Ты собираешься всё это читать? И как вообще её открыть? — спросил он, недоверчиво глядя на книгу.
Толщина у неё была внушительная. Такую книгу, наверное, пришлось бы читать не один год. Она была нестандартного размера, и это лишь сильнее подогревало интерес: что же скрывается внутри? Но книгу сковывали цепи, не позволяя даже заглянуть в неё. Цепи были уже не в лучшем состоянии — явно кто-то пытался открыть её грубой силой.
— Я же ведьма, и, тем более, наследница предков. Эта книга написана моими предками.
— И она так просто тебе откроется? — прищурился Альберт.
Слезая с подоконника, девушка медленно подошла к столу, который из-за лежащей на нём книги казался совсем маленьким. Альберт чуть отошёл в сторону, давая ей больше места. Ная недолго думая поднесла палец к губам, прикусила край и сильнее надавила, поранив его. Затем вытянула руку вперёд, ожидая.
Капля крови медленно скатилась к краю и упала на цепи. Металл будто впитал её, а затем цепи резко вспыхнули. Свет был достаточно ярким, и почти сразу же раздался треск: металл начал ломаться. Вскоре книга сама раскрылась, быстро перелистывая страницы.
— Ничего себе... — только и проговорил Альберт, выглядывая у неё из-за плеча.
«Око Рассвета» было не просто книгой — оно казалось чем-то, вырванным из самого начала времён, когда мир ещё не до конца остыл после сотворения, а имена вещей произносились впервые. Переплёт, потемневший от века и прикосновений, хранил сухой запах старого пергамента, трав и золы. Страницы были исписаны рукой первых ведьм — тех, кто не учился магии, а скорее вспоминал её, словно она была заложена в их крови задолго до первого дыхания.
В этом древнем труде ведьмы описывались не как колдуньи из сказок, а как отдельная раса, рождённая на границе света и тени. Их называли теми, кто слышит шёпот мира: трепет корней под землёй, пульс луны в воде, дыхание огня в камине и голоса ветра в пустых проходах. Магия, говорилось в книге, не была для них внешней силой. Она текла в них так же естественно, как кровь, и отзывалась на чувство, слово, намерение, страх и любовь. Одной ведьме было достаточно взгляда, чтобы заставить травы распуститься раньше срока; другой — прикосновения, чтобы унять боль; третьей — тихого заклинания, чтобы заглянуть в трещины между мгновениями.
«Око Рассвета» утверждало, что их способности различны, как отпечатки пальцев. Одни рождались с даром исцеления, другие умели видеть скрытое, третьи чувствовали ложь, четвёртые повелевали сном, памятью или кровью. Были и те, кто слышал голос вещей, предчувствовал смерть, распознавал проклятия по одному прикосновению. Но сильнейшими считались не те, чьи силы были громче всех, а те, кто умел удерживать равновесие: не поддаваться магии, а направлять её, как река направляет лодку.
О сроке их жизни книга говорила с особой осторожностью. Ведьмы, как утверждалось в ней, не умирали быстро, если их не ломали болезнь, насилие или чужая магия. Их годы могли тянуться гораздо дольше людских, иная ведьма проживала столетие, иные — больше, если хранили своё сердце от надлома. Однако бессмертными они не были: время всё же касалось их, просто медленнее, словно не решаясь сразу оставить след.
Особое место в «Оке Рассвета» занимали наследники предков. Так называли тех, в чьих жилах просыпалась сила древней крови — не просто талант, а отклик старейших линий, тех самых, что тянулись от первых ведьм. У таких наследников магия проявлялась ярче, жёстче, иногда почти непослушно, как если бы в них одновременно говорили несколько поколений сразу. Книга предупреждала, что наследник предков — не титул и не благословение в чистом виде, а бремя памяти. Через него могли возвращаться забытые умения, древние ритуалы, даже такие силы, о которых поздние ведьмы уже не осмеливались говорить вслух.
И всё же самым таинственным и священным понятием оставалось ведьмено сердце. В книге ему уделялось почти благоговейное внимание. Ведьмено сердце описывалось не просто как орган, а как центр сущности, место, где сходились кровь, дар и судьба. Оно было источником силы, но одновременно и уязвимостью, потому что, по словам первых ведьм, сердце помнило слишком многое. Оно могло распознать истинную связь, отвергнуть ложное проклятие, удержать магию от разрушения или, напротив, открыть путь силе, которой не должно было быть. В некоторых строках говорилось, что ведьмено сердце способно выбирать. Не хозяина — а того, кому позволит приблизиться.
И потому «Око Рассвета» читалось не как учёный труд, а как завещание. Словно первые ведьмы знали: придёт время, когда их потомки будут искать не только заклинания, но и ответ на главный вопрос — что делает ведьму ведьмой. И ответ, оставленный на его страницах, был прост и страшен одновременно.
Ная медленно читала страницы, стараясь не упустить ни одной детали. Затем она повернулась к парню и тут же задержала палец на нужных строках.
— Смотри!
— Что там? — Альберт наклонился ближе и удивлённо посмотрел на количество строк на странице. Но взгляд быстро остановился на том месте, которое показала Ная.
«Оно могло распознать истинную связь, отвергнуть ложное проклятие, удержать магию от разрушения или, напротив, открыть путь силе, которой не должно было быть».
— Моё сердце блокирует твоё проклятие, потому что оно выбрало тебя, — медленно произнесла она.
— Но почему тогда ты не чувствуешь ударов от проклятия? — нахмурился он.
Девушка не стала долго думать. Она развернулась к нему и резко схватила за рубашку, слегка встряхнув. Альберт заметно опешил и даже отступил на шаг, явно не ожидая такой реакции.
— Полегче! — он попытался усмехнуться. — Я понимаю, между нами уже есть чувства, но не всё же так быстро.
— Альберт, расстегни, чёрт возьми, эту рубашку и покажи мне нити ещё раз, — почти раздражённо сказала она.
Он рассмеялся, но, заметив её напряжение, быстро расстегнул оставшиеся пуговицы и снял рубашку. Затем выпрямился, давая ей рассмотреть всё как следует.
Ная быстро подошла ближе и кончиками пальцев провела по его груди. Потом остановилась над сердцем, пристально вглядываясь в кожу. И вдруг тихо, нервно усмехнулась. Хотела опустить руку, но он аккуратно перехватил её и оставил на своей груди.
— Расскажешь? — спросил Альберт уже тише.
— Моё сердце вступило в конфликт с твоим проклятием. Стоило ему выбрать тебя, как оно начало блокировать любые попытки навредить. Твоё проклятие не может причинить вред ни тебе, ни мне, пока я жива.
— А точнее? — нахмурился Альберт.
— Я не уверена, но есть вероятность, что мы не сможем нарушить условия проклятия...
— Получается, безвыходная ситуация? С самого начала наш план пошёл под откос? — он прищурился, внимательно глядя на неё.
— Это ты сейчас пытаешься меня обвинить?
— Нет, — спокойно ответил он. — Мне просто интересно, как давно твоё сердце выбрало меня и вступило в конфликт с проклятием.
— Не так давно, не забывай, — сдержанно сказала она. — До этого мне было плохо. И нам нужно решить, что делать с проклятием. Всё же...
Альберт не дал ей договорить.
Одним резким, почти дерзким движением он притянул девушку к себе, и в следующий миг они оба уже оказались на кровати. Матрас мягко пружинил под их весом, а Альберт, не выпуская её из объятий, только крепче прижал к себе, будто боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку хотя бы на мгновение.
Девушка смутилась так внезапно, что даже не сразу нашлась с ответом. Её пальцы нерешительно легли ему на плечо, а щёки тронул лёгкий румянец. Альберт, словно не замечая её замешательства, уже успел устроиться удобнее: он подложил подушку под спину и оказался в полулежащем положении, в то время как она лежала на нём, чуть напряжённая, но постепенно расслабляющаяся, будто сама не заметила, как нашла в его объятиях удобное место.
— Итак, — спросил он вдруг с привычной ленцой в голосе, — какую церемонию ты хочешь?
Девушка моргнула, выныривая из этого странного, тёплого покоя.
— Нам сейчас нужно думать не о церемонии, а о проклятии, — строго ответила она, приподняв голову и заглядывая ему в лицо.
Альберт на мгновение задумался с самым серьёзным видом, даже нахмурил брови, словно перед ним стояла действительно неразрешимая задача. Но уже через секунду он чуть склонил голову, уткнулся носом ей в шею и тихо, почти шёпотом, произнёс:
— Решение есть. Мне придётся терпеть тебя до конца жизни.
Сказано это было в самой что ни на есть шутливой форме, но после этого он мягко коснулся её шеи поцелуем — таким лёгким, почти невесомым, что возмущение девушки вспыхнуло в тот же миг. А по телу тут же пробежал табун мурашек.
— Кто ещё кого будет терпеть до конца жизни! — вспыхнула она, пытаясь отстраниться, но его руки лишь чуть крепче сомкнулись у неё за спиной. — И вообще, ты ведёшь себя так, будто совсем не беспокоишься о своём проклятии.
Альберт тихо усмехнулся, не спеша поднимать голову.
— Я беспокоюсь, — спокойно ответил он. — Просто сейчас меня куда больше волнует, какую церемонию хочешь ты.
Она недоверчиво посмотрела на него, потом тяжело вздохнула и всё же сдалась этому его спокойному упрямству.
— Если уж ты так хочешь знать, — сказала она, — мне не нужна слишком торжественная церемония. Без лишней помпезности. Что-нибудь простое. Хотя это и нереально для королевской семьи.
— Простое? — переспросил Альберт, приподняв бровь. — Это звучит подозрительно скучно. И невыполнимо.
— А вот и нет, — возразила она. — Простое не значит скучное. Просто я не хочу, чтобы всё превратилось в спектакль.
— А я, значит, мечтаю о спектакле? — с деланным возмущением уточнил он.
— Учитывая тебя — вполне возможно.
Он фыркнул и на мгновение задумался, будто всерьёз взвешивал её слова.
— Ладно, — наконец протянул он. — Простая церемония. Но не слишком простая.
— Альберт.
— Что? Я ведь уже уступаю.
Она покачала головой, но в её взгляде уже мелькнула улыбка.
— Ты не уступаешь. Ты торгуешься.
— Это тоже форма уступки, — невозмутимо заметил он.
— Нет.
— Да.
— Нет.
Он посмотрел на неё с нарочитой серьёзностью, а потом, не удержавшись, тихо рассмеялся.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Делай так, как хочешь ты. Но при одном условии.
Она насторожилась.
— Каком ещё условии?
— Что ты запомнишь эту церемонию.
Девушка замолчала, и на этот раз спорить не стала. Только чуть отвела взгляд, словно скрывая смущение, и тихо произнесла:
— Это и так было понятно.
Альберт улыбнулся, всё ещё удерживая её в объятиях, и в этой тишине, полной тепла и упрямой нежности, их спор о церемонии стал уже не спором, а чем-то совсем иным — тихим обещанием будущего, которое они, вопреки всему, собирались встретить вместе.
Она и правда не стала спорить. Только ресницы её дрогнули, а взгляд на мгновение стал совсем тихим, растерянным — таким, каким он бывал у неё редко, лишь в те минуты, когда слова вдруг теряли всякую силу перед тем, что уже давно было понятно без них.
Альберт смотрел на неё снизу вверх с той мягкой, едва заметной улыбкой, в которой всегда было что-то обезоруживающее. И от этой улыбки ей становилось почти невозможно сохранять привычную серьёзность. Она хотела бы ещё возмутиться, напомнить ему о проклятии, о том, что сейчас совсем не время для таких разговоров, но, лёжа у него на груди и слыша под ладонью ровный стук его сердца, вдруг чувствовала, как все её разумные доводы отступают, теряют твёрдость и растворяются в этом странном, почти невозможном покое. Их тонкая, только что появившаяся связь, которая так легко могла сломаться, казалась одновременно хрупкой и удивительно живой. Они оба уже начинали привыкать к этому покою.
За окном было тихо. Ветер едва касался стекла, где-то далеко шуршали ветви, и в комнате, освещённой мягким вечерним светом, всё казалось отгороженным от мира — будто ни проклятия, ни опасности, ни чужих ожиданий попросту не существовало. Были только они двое, кровать, сбившаяся подушка, его руки у неё за спиной и то хрупкое тепло, которое всегда рождалось между ними вопреки обстоятельствам.
— Ну? — негромко напомнил Альберт, будто и не собирался отпускать тему. — Ты так и не сказала, какую именно хочешь церемонию.
Она чуть прищурилась и посмотрела на него с укором.
— Я уже сказала: без лишней пышности.
— Это слишком расплывчато, — лениво заметил он. — Без пышности — это насколько? Без сотни гостей? Без оркестра? Без старейшин, которые будут смотреть так, будто лично решают нашу судьбу?
— Без оркестра, точно, — отозвалась она, и в голосе её наконец прозвучала улыбка. — И без старейшин, если бы это зависело от меня.
— Если бы это зависело от меня, я бы тоже их не позвал, — серьёзно сказал Альберт. — Особенно тех, кто любит произносить длинные речи и смотреть на всех так, словно только они знают, как надо жить.
Она тихо хмыкнула.
— Вот видишь, мы уже в чём-то согласны.
— Только в чём-то? Какая жестокость.
Он легко провёл ладонью по её спине — не настойчиво, а скорее успокаивающе, и от этого простого движения её напряжение стало уходить ещё сильнее. Она поудобнее устроилась у него на груди, чуть повернула голову, и прядь волос упала ей на щёку. Альберт молча убрал её назад, заправив за ухо с неожиданной осторожностью, и этот жест почему-то тронул её сильнее любых слов.
— Я не хочу, — сказала она после небольшой паузы, — чтобы всё было похоже на чью-то красивую легенду. Не хочу, чтобы нас расставили перед всеми, заставили стоять неподвижно и слушать, как кто-то рассуждает о долге, роде, будущем и великом предназначении. Но в тоже время понимаю, что в королевской семье это невозможно.
— А о любви, значит, говорить нельзя? — спросил он с лёгкой усмешкой.
— Можно. Но не теми словами, какими обычно это делают на светских церемониях.
— Справедливо, — Альберт задумчиво провёл большим пальцем по ткани её костюма у талии, будто и впрямь обдумывал каждую деталь. — Тогда как? Если убрать весь этот блеск, важных родственников, обязательные клятвы и пыльные обряды... что останется?
Она помолчала. Этот вопрос прозвучал тише предыдущих — уже без всякой издёвки. Так, будто ему действительно был жизненно необходим ответ.
— Ты, — выдохнула она наконец, почти шёпотом. — Я. И чтобы всё было по-настоящему. Без притворства.
Альберт посмотрел на неё так пристально, что ей пришлось отвести взгляд. Ему было непривычно слышать от неё подобное — он не ожидал, что она осмелится на такую искренность.
— Это опасно, — проговорил он, понизив голос.
— Что именно?
— Говорить такие вещи, когда ты лежишь в моих объятиях и хочешь, чтобы я сохранял хотя бы крупицу здравого смысла.
Она тут же подняла голову, чувствуя, как обстановка вокруг стремительно накаляется, становясь слишком интимной.
— Ты и так не особенно стараешься его сохранять.
— Неправда. Я делаю всё, что в моих силах.
— Сомневаюсь.
— Вот видишь, — он вздохнул с нарочитой печалью. — Я отдаю тебе сердце, душу, всё своё терпение и последние остатки благоразумия, а ты в ответ — только недоверие.
Она не удержалась и всё-таки улыбнулась:
— Последние остатки благоразумия у тебя, кажется, пропали задолго до встречи со мной.
— Не исключено, — легко согласился Альберт. — Но с тобой это стало особенно заметно.
Она хотела ответить что-нибудь колкое, но он вдруг склонил голову и коснулся губами её виска, а затем щеки — так невесомо, словно не целовал, а лишь отмечал её присутствие, как нечто бесконечно дорогое. В этом жесте было столько спокойной нежности, что её возражения растаяли, не успев оформиться. Для неё, годами не знавшей ласки, это ощущение было пугающе новым.
— Я бы хотел, чтобы церемония была вечером, — проговорил он спустя минуту. — Когда жара спадает и зажигают огни. Чтобы не было ощущения, будто всё это делается для кого-то другого.
— Вечером? — переспросила она с удивлением. — Почему?
— Потому что тебе идёт мягкий свет, — ответил он так просто, словно это была непреложная истина. — В нём ты кажешься... добрее. Словно мир вокруг затихает.
Она замерла, не ожидая такой прямолинейности. Смущение смешалось с лёгким возмущением, и она нахмурилась:
— Это не аргумент.
— Для меня — самый важный.
— Альберт!
— Хорошо-хорошо, — покорно отозвался он. — Тогда ещё и потому, что вечером красиво. И потому, что я не хочу, чтобы ты щурилась на солнце с таким видом, будто вся эта свадьба — одно досадное недоразумение.
— У меня не бывает такого вида!
Он посмотрел на неё крайне выразительно:
— Ты делаешь так почти всегда.
— Неправда.
— Правда.
— Нет.
— Ладно, — с улыбкой сдался он. — Тогда назовём это «величественной сдержанностью».
Она фыркнула и уткнулась лбом ему в плечо, пряча улыбку. Он тихо рассмеялся, и она почувствовала, как его грудь дрожит под её щекой.
— Я бы хотела, — сказала она немного погодя, — чтобы пригласили только самых близких. Совсем мало людей. Никаких аристократов, которые будут кружить вокруг нас ради выгоды.
— Значит, свидетели всё-таки будут?
— Разумеется. Не можем же мы просто исчезнуть, сделав вид, будто ничего не произошло.
— Почему нет? — лениво протянул он. — План звучит идеально. Улететь куда-нибудь далеко, где никто не знает наших имён, и всё решить самим, без чужих советов.
Она подняла на него взгляд:
— Ты говоришь это слишком уверенно для человека, которого ещё недавно волновали корона и вековые традиции.
— Меня не волновали корона и традиции. Меня волновало только то, что ты скажешь на этот счёт.
— И всё?
— И всё.
Он произнес это без тени игры, и от этой бесхитростной честности у неё что-то болезненно сжалось в груди.
— Ты невозможен, — тихо прошептала она.
— А ты всё равно здесь.
— Это не довод.
— Это лучший из всех возможных доводов.
На несколько секунд воцарилось тёплое молчание. Она слушала его ровное дыхание, чувствовала, как его пальцы рассеянно чертят невидимые линии на её спине. Как странно устроено сердце: ещё недавно она была готова спорить с ним до хрипоты, возвращаясь к теме проклятия, опасностей и угроз. И никуда это не делось — угроза оставалась реальной, а будущее — туманным. Но именно поэтому эти редкие минуты близости казались такими драгоценными, будто они украли их у самой судьбы.
— И всё-таки, — она вновь попыталась вернуть беседе серьёзный тон, — ты слишком спокоен.
Альберт ответил не сразу.
— Нет, — произнёс он наконец. — Я не спокоен.
Она чуть приподнялась на локте, чтобы заглянуть ему в лицо. Его взгляд оставался мягким, но в самой глубине глаз проступила та усталость, которую он редко позволял себе показывать.
— Тогда почему ты так себя ведёшь?
Он на мгновение прикрыл глаза, потом снова посмотрел на неё.
— Потому что если я начну думать об этом сейчас так, как следовало бы, я, возможно, сойду с ума. А мне не хочется тратить на проклятие те минуты, когда я хочу покоя и просто быть рядом с дорогим мне человеком.
Её дыхание дрогнуло.
— Альберт...
— Я думаю о нём, — сказал он тише. — Постоянно. Просто не хочу, чтобы оно забирало всё время. Ему и так досталось слишком много.
Она смотрела на него молча, и в её взгляде медленно таяла упрямая строгость. Вместо неё приходило что-то иное — глубокое, почти болезненное понимание.
— Ты иногда говоришь такие вещи, — шепнула она, — что мне даже сердиться неудобно.
— Это мой тайный талант.
— Нет, твой тайный талант — выводить меня из равновесия.
— А потом возвращать обратно, — добавил он.
— Иногда.
— Значит, всё же возвращать.
Он чуть улыбнулся, и она не стала спорить. Только осторожно коснулась пальцами его щеки, будто сама удивившись этому жесту. Альберт сразу умолк, как будто любое её прикосновение по-прежнему значило для него больше любых слов. Он повернул голову и коснулся губами её ладони — медленно, бережно, почти благоговейно.
— Если бы выбирал я, — сказал он после паузы, — церемония была бы короткой.
— Вот это неожиданно.
— Не перебивай. Короткой, тихой и настоящей. Без бесконечных ритуалов. Я бы хотел только одну клятву.
— Одну?
— Да.
— И какую же?
Он смотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание.
— Что бы ни случилось дальше, мы не отпустим друг друга.
Она замерла. На этот раз в его словах не было ни шутки, ни лёгкости. Только правда — прямая, неподдельная, от которой всё внутри неё сжалось и одновременно будто стало светлее.
— Это слишком большая клятва, — тихо сказала она.
— Знаю.
— Такие слова нельзя произносить просто так.
— Поэтому я и не произношу их просто так.
Её губы дрогнули. Она хотела ответить, но не сразу нашла голос.
— А если я скажу, что хочу всё-таки немного традиций? — спросила она, спасаясь привычным упрямством. — Что тогда?
Альберт прищурился.
— Насколько немного?
— Настолько, чтобы это не выглядело так, будто мы сбежали от собственной церемонии.
— Пугающее описание.
— Например, музыка. Тихая. И цветы.
— Цветы я переживу, — вздохнул он. — Но только если без арок высотой в человеческий рост и без корзин, которые потом будут стоять в каждом углу.
— А если я захочу арку?
— Тогда я героически пострадаю.
— И всё же уступишь?
— Разумеется. Я ведь уже понял, что в главных вопросах спорить с тобой бесполезно.
Она с удовлетворением кивнула.
— Вот и правильно.
— Но у меня тоже есть условия.
— Опять?
— Конечно. Во-первых, никакого золота повсюду. Во-вторых, никого, кто будет плакать громче, чем положено. В-третьих...
— Есть нормы, насколько громко положено плакать? Аристократы и такое умеют?
— Если понадобится, я составлю их лично.
Она рассмеялась — тихо, но уже без остатка прежнего напряжения. И Альберт смотрел на неё так, будто ради одного этого смеха готов был согласиться не только на цветы и музыку, но и на все возможные церемонии мира.
— В-третьих? — напомнила она.
— В-третьих, — сказал он, — в какой-то момент ты обязательно посмотришь на меня так, как сейчас.
Она нахмурилась.
— Как именно?
— Будто уже выбрала меня, но всё ещё пытаешься делать вид, что это не так.
Она тут же попыталась отвернуться, но он мягко удержал её за подбородок, не давая спрятаться.
— Не надо, — тихо сказал он. — Мне слишком нравится этот взгляд.
Сердце её забилось неровно, и на этот раз никакой колкости не нашлось вовсе. Она только смотрела на него, будто впервые видела без его обычной шутливой маски, и понимала, что за лёгкостью, за насмешками, за вечной способностью всё обратить в игру скрывается то чувство, которое он носит в себе так же упрямо, как она — свои страхи.
— Тогда и у меня есть условие, — прошептала она.
— Я слушаю.
— Во время церемонии ты не будешь таким серьёзным. А таким, как сейчас.
— Это жестоко.
— Альберт.
— Хорошо, — сказал он с видом человека, идущего на великую жертву. — Несколько минут я выдержу.
— И не будешь строить из себя хладнокровного кронпринца.
— Это уже почти невыполнимо.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Именно поэтому и говорю, что задача трудная.
Она покачала головой, но глаза её светились.
— Ты всё портишь.
— Нет, — мягко возразил он. — Я просто хочу, чтобы ты улыбалась искренне. Даже в такой день, когда тебе придётся надеть маску гордой леди.
И снова она не нашлась, что ответить. Потому что знала: он прав. При всей его невыносимой склонности превращать всё в игру, за этим всегда стояло одно и то же — он хотел забрать у неё хоть часть тяжести, которую она несла слишком давно.
Она медленно опустилась обратно ему на грудь, и он сразу же обнял её крепче, почти инстинктивно, словно только и ждал этого. Его подбородок коснулся её макушки. Некоторое время они лежали молча, слушая тишину комнаты и дыхание друг друга.
— Знаешь, — сказал он вдруг, глядя куда-то в потолок, — мне кажется, ты всё-таки выберешь что-нибудь красивое. Не слишком пышное, но такое, что потом все будут вспоминать.
— Я не хочу, чтобы вспоминали все.
— Тогда я буду вспоминать один.
— И этого тебе хватит?
Он чуть повернул голову.
— Если там будешь ты — да.
Её пальцы медленно сжались на его груди.
— Ты говоришь так, будто уже ничего не боишься.
— Боюсь, — ответил он сразу. — Но, наверное, меньше, когда ты рядом.
Она закрыла глаза. В этих словах было больше, чем можно было вынести легко. И потому она лишь придвинулась ближе, позволяя себе эту слабость — не на глазах у мира, не перед судьбой, не перед проклятием, а здесь, в этом тихом полумраке, рядом с ним.
— Тогда пусть будет вечер, — сказала она наконец. — Немного света. Немного цветов. Только близкие. Без лишних речей.
— И без оркестра, — добавил он.
— И без оркестра.
— Видишь, мы прекрасно умеем договариваться.
— Не обольщайся. Это я уступила совсем чуть-чуть.
— Неправда. Это я уступил почти во всём.
— Ты ещё даже не слышал остальные мои требования.
— Вот теперь мне стало тревожно.
Она тихо улыбнулась.
— И правильно.
— Всё равно согласен, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалось гораздо больше, чем просто слова.
— На что именно? — Она затаила дыхание, глядя на него снизу вверх.
Он опустил на неё взгляд. В его голосе снова зазвучала та самая тёплая, тихая серьёзность, которая проявлялась редко, но всегда била точно в цель.
— На тебя. На твои требования и бесконечные споры. На твой упрямый характер. На все церемонии, проклятия и беды, если придётся. На всё, где есть ты. И знаешь... я бы снова выбрал тебя, даже если бы заранее знал, какой колючей ты можешь быть.
Больше она не спорила.
Подняв голову, она долго всматривалась в его лицо, словно стараясь запечатлеть в памяти каждую черту, каждый отблеск света в его глазах. А потом сама — впервые за весь вечер — потянулась к нему. Её поцелуй был осторожным, почти робким, но в этой робости чувствовалось больше искренности, чем в любой показной смелости. Альберт замер, боясь спугнуть мгновение, и лишь мгновение спустя ответил, обнимая её так бережно, словно она была не человеком из плоти и крови, а сокровищем, которое он не надеялся обрести.
Когда она чуть отстранилась, он ещё секунду не открывал глаз, лишь выдохнул с едва заметной улыбкой.
— Если это часть обсуждения церемонии, — негромко произнёс он, — я готов обсуждать её бесконечно.
Она вспыхнула и шутливо толкнула его в плечо.
— Замолчи!
— И не подумаю.
— Альберт!
— Всё, молчу, — покорно шепнул он, но в его голосе всё ещё слышалась торжествующая улыбка. — И всё же поцелуй победителя остался за мной.
На этот раз он действительно умолк. Только прижал её к себе ещё крепче, уткнувшись щекой в её волосы. А она, больше не пытаясь отстраниться и не притворяясь, будто сердится, слушала ровный ритм его сердца. Она думала о том, что, возможно, среди всех страхов и испытаний судьба всё же оставила им одно маленькое чудо: возможность вот так сидеть рядом и, вопреки всему, говорить о будущем.