Вознеси мой род

Удивительно, но утро для неё выдалось на редкость хорошим. Проснулась она в отличном настроении, не считая того, что легла спать довольно поздно. К тому же она проснулась раньше, чем служанка пришла к ней с завтраком. И тогда девушку посетила мысль: а почему бы не высунуть нос и не позавтракать со всеми?

Лениво поднимаясь с кровати, она неспешно потянулась и сразу же отправилась приводить себя в порядок. Расчесала волосы, приняла ванну, а после достала платье.

Платье было глубокого винного оттенка с чёрными деталями: тяжёлое, благородное, с выразительным корсетом, подчёркивающим тонкую талию и делающим силуэт особенно изящным. Верх выглядел торжественно и слегка театрально: мягкий объём у плеч, пышные рукава, кружевная отделка и богатая фактура ткани создавали ощущение старинной роскоши. Чёрная часть наряда придавала образу глубину и драматичность, а бордовые детали — живое, почти огненное тепло.

Причёску Ная сделала под стать этому образу: длинные огненно-бордовые волосы были уложены в мягкие крупные локоны, свободно спускавшиеся по плечам и спине, чтобы образ оставался романтичным и живым. У лица она оставила несколько тонких прядей, которые красиво обрамляли черты и придавали облику лёгкую, почти воздушную небрежность.

Покрутившись перед зеркалом, Ная позволила лёгкой улыбке тронуть губы. Хорошее настроение так и сквозило в её взгляде, и девушка даже на миг полюбовалась собой. Но долго задерживаться не стала и уже вскоре выскользнула из комнаты. Неспешно направляясь в сторону главного зала, она замечала, как слуги суетились, создавая утреннюю суматоху. Стоило ей пройти мимо, как они тут же оборачивались и начинали тихо перешёптываться.

О Нае уже успели придумать множество слухов. Одни считали её избалованной аристократкой, другие — злодейкой, которая силой заставила кронпринца сделать её невестой.

Но девушка не обращала на это особого внимания. Двор всегда кишел сплетнями и пересудами. Она сразу поняла, что не станет исключением, а здешние слухи разносятся слишком быстро: стоит одной аристократке «по секрету» рассказать о ком-то, как уже к вечеру об этом знает весь двор. Но если держаться от таких сплетниц подальше и не принимать их слова близко к сердцу, жить становится куда легче.

Именно с такими мыслями Ная подошла к огромным дверям, возле которых стояли охранники. Они посмотрели на неё с лёгкой настороженностью. Но стоило ей сделать шаг вперёд, как двери тут же распахнулись, и девушка вошла в большой зал.

И столкнулась со злобным взглядом короля Зевса.

— Ты... — гневно прошипел мужчина.

— Милый, пожалуйста, не начинай, — тут же мягко, но напряжённо произнесла женщина, коснувшись его руки.

— Кто её сюда позвал? — раздражение в его голосе было слышно слишком отчётливо.

— А разве невесте вашего сына нужно приглашение? — спокойно ответила Ная, приподняв подбородок. — Тем более по правилам этикета я должна ежедневно присутствовать здесь.

В глазах Зевса вспыхнул гнев, но он лишь перевёл взгляд на жену. Та нервно сжимала его плечо и смотрела на него жалобно, словно пыталась удержать от очередной вспышки. Однако мужчина долго не раздумывал: резко поднялся и сразу направился к выходу. Проходя мимо Наи, он бросил на неё полный отвращения и презрения взгляд.

Но Ная даже не обратила на это внимания. Она спокойно прошла вперёд и села за стол. Ответом ей стал лишь хлопок двери.

— Милая... не принимай его слова близко к сердцу, — тихо сказала женщина, чуть наклонившись к ней.

— Всё хорошо, не переживайте. Я ожидала такой реакции, — мягко ответила Ная.

К этому времени в зал вошёл и Альберт, явно уже успевший столкнуться с гневом отца.

Он был облачён в безупречно скроенный костюм глубокого чёрного цвета, подчёркивающий его прямую осанку и широкие плечи. Поверх атласного жилета, плотно облегавшего торс, ложилась вышивка из золотых нитей — искусные узоры в виде вьющихся роз, которые казались почти живыми в мягком свете свечей.

Под жилетом виднелась рубашка из тончайшего шёлка цвета слоновой кости. Её пышные рукава у запястий были зафиксированы строгими манжетами, а горловину украшал сложный чёрный галстук-шейный платок с кружевными оборками, придавая его облику налёт старинного аристократизма.

Завершал образ тяжёлый плащ, ниспадающий до самого пола и подбитый изнутри тканью золотистого оттенка с геометрическим узором. Тёмные полы плаща мягко обволакивали его фигуру, а золотое шитьё на плечах перекликалось с узорами на жилете.

— А, это... Ная, — проговорил он чуть рассеянно, заметив её.

— И тебе доброе утро, — отозвалась она спокойно.

— Доброе утро, сынок, — с лёгкой улыбкой произнесла мать. — Отец предпочёл уйти.

— Да, я так и понял, — сухо ответил он.

Он неспешно прошёл к столу и занял своё место. Бросив взгляд на сидящих рядом, он сначала напрягся, решив, что между девушкой и матерью обязательно должно быть напряжение.

Но они, к его удивлению, общались как близкие люди — тепло и без капли колкости. Обменивались лёгкими шутками и тихо смеялись, отчего на лице парня всё явственнее проступало недоумение.

— А вы когда успели сдружиться? — наконец не выдержал он.

— Мы просто с самого начала хорошо общаемся, — с нежной улыбкой ответила мать.

— Но она же ведьма... — Альберт косо посмотрел на девушку.

— А ты ящерица, но я же об этом каждому встречному не говорю, — бросила она, недовольно прищурившись.

Женщина тихо рассмеялась: её явно забавляло, как они снова спорят и выясняют отношения. Однако она тут же слегка покашляла в кулак, привлекая внимание, и, не спеша нарезая мясо, перевела взгляд сначала на сына, а потом на девушку.

— Кстати, не хотите прогуляться по городу? Провести время вместе.

— О, ну да, конечно. Нам же совсем не хватает времени вместе, — саркастично протянул он, закатив глаза.

— Помолчи, — буркнула Ная. — С радостью бы прогулялась, но дразнить взглядом вещи, которые я не смогу купить, не особо хочется.

Женщина слегка замялась, краем глаза посмотрев на Альберта. После её слов о том, чтобы он помолчал, он послушно сидел и недовольно жевал мясо. Но вскоре на её губах появилась лёгкая улыбка.

— Милая, рядом с тобой ходячий золотой страж. Думаю, у него хватит средств на твои желания.

На фоне тут же послышался кашель, а затем и лёгкий стук по ткани одежды.

— Мама! Ты вообще на чьей стороне? — сквозь кашель проговорил он.

Женщина снова рассмеялась, прикрывая рот салфеткой. Ей явно доставляло удовольствие наблюдать за этой картиной.

— Точно! Правильно, хотя бы полезным будешь.

В глазах ведьмы вспыхнули азарт и предвкушение. Ей хотелось выйти в город и прогуляться там, и она уже успела всё продумать, даже не потрудившись спросить мнение Альберта. На что парень слегка стукнул ладонью по столу.

— Нет, — твёрдо сказал он.

Ная повернулась к нему и слегка сощурилась, глядя с лёгким недовольством, но по большей части просто сверля его взглядом.

— Да, — не задумываясь ответила она.

И они оба уставились друг на друга с одинаково недовольными взглядами. После минуты такой игры в гляделки парень громко выдохнул, закатил глаза и, приподняв руки, сдался.

— Ладно... Но ненадолго.

На лице девушки заиграла улыбка победителя, и она едва не пискнула от радости, похлопав в ладоши.

— Супер! — радостно воскликнула она. — А теперь давай жуй быстрее и пойдём в город.

— Надо же, ты умеешь радоваться, — с лёгкой ядовитостью заметил парень.

В ответ на его колкость Ная, не меняя невозмутимого выражения лица, резко и метко наступила ему каблуком на ногу прямо под столом. Альберт вздрогнул, его пальцы судорожно сжали вилку, а в глазах на мгновение вспыхнул опасный голубой огонек недовольства. Желваки на его лице заходили ходуном, он шумно выдохнул через нос, но сдержался — лишь фыркнул и подчеркнуто молча продолжил терзать несчастный кусок мяса в тарелке.

Мать, наблюдавшая за этой сценой, прикрыла губы изящной ладонью, скрывая улыбку. Про себя она отметила удивительную вещь: Альберт слушался Наю. И дело было не в том, что он пытался поскорее отвязаться от назойливой девицы — нет, он вступал в споры, злился, но в итоге всё равно уступал и делал так, как она хотела. От этого наблюдения на материнском сердце становилось тепло. Она видела в них не просто союз по расчету, а искру, из которой могла бы вырасти настоящая, крепкая пара.

Ная расправилась с завтраком удивительно быстро. Не дав Альберту даже толком дожевать, она поднялась, решительно подхватила его под локоть и потянула за собой. Тот предсказуемо заворчал, что-то бормоча о «дикарских замашках», но, вопреки своим словам, послушно встал и поплелся следом. Он шел нарочито лениво, почти нехотя, пока Ная, напротив, вышагивала впереди с видом победительницы, с любопытством озираясь по сторонам.

Они миновали несколько анфилад замка. Шаги гулко отдавались под высокими сводами, в которых застыла вековая тишина. Из узких стрельчатых окон падали полосы бледного утреннего света, разрезая полумрак коридоров и выгодно подчеркивая их статные силуэты.

Альберт, шедший чуть впереди, по обыкновению не упустил случая поддеть спутницу. Он скосил на неё взгляд и с ленивой, почти покровительственной усмешкой произнес:
— Знаешь, судя по твоему характеру, тебе бы точно не помешало быть чуть постарше. Учись у тех, кто мудрее и опытнее, — он явно намекнул на самого себя, самодовольно расправив плечи.

Ная в ответ лишь едва заметно усмехнулась. Не сбавляя шага, она совершенно спокойным тоном обронила:
— Забавно. Потому что вообще-то я старше тебя.

Альберт споткнулся на полушаге и замер, уставившись на неё с искренним, почти детским изумлением.
— Что?
— Что слышал, — она обернулась, глядя на него так, будто сообщила прогноз погоды. — Я гораздо старше тебя, «мудрец».

Он нахмурился, вглядываясь в её гладкое лицо и живые глаза, пытаясь отыскать признаки насмешки.
— Быть не может. Ты выглядишь максимум на двадцать.
В глазах девушки мелькнула тихая, древняя насмешка.
— Внешность обманчива, мой дорогой принц. Не забывай, я всё же ведьма.
— И сколько же тебе лет? — спросил он, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Триста семьдесят девять, — отчеканила она.

Альберт онемел. Он несколько раз открыл и закрыл рот, переваривая услышанное.
— Сколько?..
— Триста. Семьдесят. Девять, — повторила она, наслаждаясь его замешательством.

Наступила тишина. Альберт молчал несколько секунд, глядя куда-то в пустоту, а потом едва слышно выдавил:
— Это... несколько неожиданно.
— А ты сколько думал? — Ная остановилась, склонив голову набок.
— Ну... намного меньше, — буркнул он, отводя взгляд. Ему было неловко признаваться, что он всерьез считал её юной и неопытной.
— Конечно, меньше, — по-доброму, но с оттенком превосходства отозвалась Ная. — Но я-то сразу почувствовала, что ты по сравнению со мной — просто мальчишка.
— Это как же? — он снова посмотрел на неё, прищурившись.
— По ауре. Я умею определять истинный возраст по энергетическому следу.

Альберт хмыкнул, хотя в глубине души был заинтригован.
— И это твой особый талант? Видеть, кто здесь «песочек рассыпает», а кто еще в колыбели?
— Вроде того, — сухо ответила она.
— Невероятно... — протянул он. — И как это вообще работает? Есть какая-то формула или шкала?

Ная сделала шаг к нему, заглянула в глаза и с легким вызовом прошептала:
— Маленьким не понять.
Лицо Альберта мгновенно залилось краской негодования.
— Что ты сказала?
— То, что услышал, — невозмутимо парировала она, продолжая путь. — До этого знания нужно дорасти. Лет через сто, может, и объясню.

Он сжал кулаки, изо всех сил стараясь сохранить остатки аристократического достоинства.
— Ты специально меня злишь? Тебе это доставляет удовольствие?
— Возможно, — Ная одарила его мимолетной, ослепительной улыбкой.
— Очень смешно, — проворчал принц.
— Не обижайся, — добавила она уже мягче, хотя в голосе всё еще звенела насмешка. — Подрастешь — и тоже начнешь разбираться в аурах. Наверное.

Альберт недовольно поджал губы и пробормотал себе под нос:
— Мне бы хватило и обычного уважения, а не постоянных намеков на то, что я ребенок.
— Тогда и веди себя не как капризный ребенок, — бросила она через плечо.

Он уже открыл рот, чтобы ответить что-то по-настоящему резкое, но, взглянув на её прямую спину и уверенную походку, лишь тяжело выдохнул и покачал головой.
— С тобой спорить — только время терять.
— Вот видишь, ты делаешь успехи, мудрость приходит с годами! — бодро отозвалась Ная.

В таком колком, наэлектризованном напряжении они дошли до ворот. Несмотря на раздражение Альберта и насмешки Наи, между ними ощущалась странная связь — она точно знала, за какие ниточки дергать, а он, хоть и ворчал, не пытался эти ниточки оборвать.

Когда тяжелые кованые ворота замка остались позади, их мгновенно захлестнула волна городского шума. После стерильной, торжественной тишины дворца улицы казались оглушительным хаосом. Крики зазывал, грохот тележных колес по булыжнику, ржание коней и многоголосая человеческая речь сливались в единый живой гул. Воздух здесь был совсем иным — густым, прогретым солнцем, пропитанным запахами свежей выпечки, конской кожи, терпких специй и дешевых угольных жаровен.

Ная на миг замерла, прикрыв глаза и впитывая этот ритм. От её недавней отстраненности не осталось и следа — лицо оживилось, во взгляде вспыхнул азарт. Она быстро оценила обстановку и, не давая Альберту опомниться, вновь собственнически взяла его под руку.
— Идем! — скомандовала она.
— Куда именно? — подозрительно уточнил он, покосившись на её сияющее лицо.
— Повсюду! — невозмутимо ответила ведьма. — Раз уж я вывела своего «золотого стража» на прогулку, мы не пропустим ни одной лавки.

Сначала она потянула его в богатый квартал. Здесь витрины сияли чистотой, товары были разложены на бархатных подушках, а приказчики расплывались в профессиональных улыбках, едва завидев их наряды. Ная рассматривала всё с профессиональным интересом: шелка, серебряные пряжки, изящные флаконы духов и резные шкатулки.

Она подолгу крутила в руках какую-нибудь безделушку, задумчиво хмурилась, а потом возвращала её на место. Но иногда — когда ей на глаза попадался особенно изящный гребень или флакон с редким маслом — она просто бросала короткий взгляд на Альберта, и в этом взгляде читалось всё, что он должен был сделать.

Она брала выбранную вещь, поворачивалась к Альберту и просто вкладывала ему ее в руки.

— Это беру.

— Конечно, — сухо отзывался он. — Почему бы и нет?

И платил.

Потом она замечала еще что-нибудь.

— И это.

— Разумеется.

Пауза.

— И это тоже.

Альберт смотрел на очередную покупку так, словно надеялся, что она исчезнет сама собой, если достаточно долго молчать и просто сверлить ее взглядом. Но в конце концов он доставал деньги и снова, без лишних сцен, расплачивался, ограничиваясь лишь тихим недовольным ворчанием.

— Поразительно, — пробормотал он в какой-то момент, когда в его руках уже скопилось несколько свертков. — Я, кажется, незаметно превратился в кошелек на ногах. И шутка про ходящего золотого стража уже перестала быть шуткой.

Ная даже не обернулась.

— Не преувеличивай. Кошельки обычно молчат.

— Я тоже почти молчу, — мрачно заметил он.

— Вот и молодец.

Он бросил на нее тяжелый взгляд, но, как и прежде, ничего не сказал, только молча пошел следом.

Однако по-настоящему Ная оживилась не здесь.

Стоило им свернуть с нарядных улиц в более простую часть города, где мостовая была грубее, вывески — ярче и кривее, а лавки стояли так тесно, будто соревновались за каждый клочок пространства, как она словно стала совсем другой. Здесь не было отполированного блеска, зато было движение, смех, живая речь, запах свежей выпечки, сушеных трав, яблок, меда, теплого дерева и ткани, только что снятой с ткацкого станка.

Именно сюда ее тянуло по-настоящему.

Она сразу увела Альберта из степенной аристократической части города к обычным лавочкам, где под навесами висели пучки трав, на прилавках лежали глиняные кружки, деревянные игрушки, простые бусы, ножи в грубых ножнах, цветастые платки, домашние сладости, орехи в меду и связки сушеных ягод.

Ная переходила от одного ларька к другому с тем живым, искренним интересом, который невозможно было сыграть. Она останавливалась у каждой мелочи, расспрашивала торговцев, трогала ткань пальцами, пробовала на запах мыло ручной работы, рассматривала резные деревянные фигурки, поднимала к свету стеклянные бусы, будто это были сокровища. И радовалась не чему-то редкому или баснословно дорогому, а самым простым вещам — красиво расписанной чашке, ленте необычного цвета, маленькому мешочку с сушеными яблоками, теплой булочке, только что вынутой из печи.

— Смотри, — сказала она, оборачиваясь к Альберту и показывая ему деревянную шкатулку с вырезанными на крышке драконами. — Разве не прелесть?

Он посмотрел на шкатулку, потом перевел взгляд на нее.

— Это кусок дерева.

— Это красивая шкатулка, — невозмутимо возразила Ная.

— Это красивая шкатулка, которую почему-то опять должен оплатить я, — уточнил он, чуть приподняв бровь.

Ная с полным спокойствием вложила шкатулку ему в руки.

— Именно.

И он оплатил.

Через несколько минут у него уже были свертки с тканями, пакетики со сладостями, маленький горшок с каким-то цветком, связка лент, деревянная игрушка, которую Ная зачем-то тоже решила взять, и еще несколько совершенно необязательных, но почему-то важных для нее вещей.

— Ты покупаешь все подряд, — заметил Альберт, пытаясь поудобнее перехватить ношу.

— Неправда, — тут же отозвалась Ная. — Только то, что мне понравилось.

— То есть все подряд.

— У тебя удивительно узкий взгляд на мир.

Он тихо вздохнул.

— А у тебя удивительно широкие траты.

Она только улыбнулась и потянула его дальше, уже к следующему ряду лавок.

Именно в этот момент Альберт вдруг поймал себя на странной, совершенно неожиданной мысли. Он смотрел не на прилавки и даже не на покупки, которыми были заняты его руки, а на саму Наю. На то, как она останавливается у каждого интересного ларька, как оживленно разговаривает с торговцами, как щурится, выбирая между двумя почти одинаковыми лентами, как легко улыбается ребенку, который вертится рядом у лавки с игрушками, как искренне радуется обычной городской суете, словно для нее сам факт выйти за пределы замка уже был маленьким праздником.

Даже его дракон, который обычно не упускал случая выразить недовольство, теперь лишь довольно урчал и снова погружался в сон, не устраивая никаких протестов.

В замке Ная казалась сдержанной, колкой, почти неприступной. А здесь в ней было столько жизни, что это невольно приковывало взгляд. Она не пыталась выглядеть величественно, не держалась отстраненно, не изображала холодное достоинство. Она просто была настоящей — живой, любопытной, увлеченной, почти по-детски радующейся мелочам.

И, к собственному раздражению, Альберт понял, что ему нравится на это смотреть.

Нравилось видеть, как светлеет ее лицо, когда она находит что-то необычное среди самых простых товаров. Нравилось, что ее куда больше интересуют обычные городские лавки, чем вылизанные до блеска аристократические магазины, где каждая вещь слишком старалась доказать свою ценность. В дорогих кварталах все было безупречно, но мертво. Здесь же все было настоящим — неровным, шумным, теплым. И Ная, как оказалось, тоже тянулась именно к этому.

Он заметил, что у обычного ларька с резными безделушками она задержалась дольше, чем в роскошной лавке с украшениями. Что простые сладости в бумажном свертке порадовали ее сильнее, чем дорогой флакон духов. Что она с куда большим интересом слушала старого мастера, рассказывавшего, как вырезал узоры на деревянных гребнях, чем вежливые, заученные речи продавцов в богатом квартале.

Альберт молча шел за ней, ворчал по привычке, расплачивался, перехватывал свертки поудобнее и все больше понимал, что делает это не только потому, что уже втянут в эту прогулку и спорить бесполезно.

Ная вдруг обернулась к нему, заметив, что он непривычно долго молчит.

— Что? — спросила она, чуть прищурившись. — Уже считаешь, сколько я тебе должна?

— Боюсь, тебе до конца жизни не расплатиться, — сухо ответил он.

— Значит, будешь терпеть.

— У меня есть выбор? — Он посмотрел на нее с подчеркнутым сомнением.

Она улыбнулась — открыто, легко, без своей обычной колкости.

— Нет.

Альберт хотел ответить что-нибудь язвительное, но почему-то не стал. Только покачал головой и пошел дальше за ней, пока она снова увлекалась очередным ларьком с какими-то совершенно ненужными, очаровательными мелочами.

И чем дольше длилась эта прогулка, тем яснее он понимал одну простую вещь: ему неожиданно приятно просто быть рядом и смотреть, как Ная оживает среди городского шума, как выбирает всякую ерунду с видом человека, нашедшего сокровище, и как весь этот обычный, немного суматошный день делает ее счастливой. Аристократические лавки могли предложить роскошь, но именно среди простых деревянных прилавков, в запахе хлеба, яблок и свежих стружек Ная казалась по-настоящему собой.

Они вернулись в замок уже к вечеру, когда городская суета осталась позади, а в коридорах стало тихо и прохладно. Тяжелая дверь за их спинами закрылась с глухим звуком, отрезая шум улиц, запахи выпечки и голоса торговцев. Теперь вокруг были только ровные стены, приглушенный свет факелов и знакомая, почти торжественная тишина замковых переходов.
Альберт шел рядом с Наей, по-прежнему нагруженный ее покупками, и мрачновато поглядывал то на свертки, то на нее.

— Наконец-то, — выдохнул он с явным облегчением, разминая пальцы. — Я уже начал подозревать, что эти свертки прирастут ко мне навсегда.

Ная, стоявшая у двери с видом человека, который вполне довольствовался чужими страданиями, только склонила голову набок.
— Не драматизируй. Ты прекрасно справился.

— Прекрасно? — Альберт приподнял бровь. — Я не купил ни одной вещи для себя и тащил на себе половину города.

— Зато ты был полезен, — невозмутимо заметила она.

Он несколько секунд смотрел на неё, будто решая, стоит ли вообще продолжать этот разговор. Потом тяжело вздохнул.
— Иногда мне кажется, что ты искренне считаешь это комплиментом.

— А разве нет? — в глазах Наи мелькнула насмешка. — Полезные люди — редкость.

Альберт тихо фыркнул и покачал головой. Спорить дальше было бессмысленно, это он уже успел понять за день. Ная умела делать так, чтобы любое его возмущение стекало с неё, как вода с камня, не оставляя ни следа.

Она протянула руку и взяла у него верхний сверток, затем второй, аккуратно сложив покупки у себя на столике. Движения её стали спокойнее, будто прогулка по городу сняла с неё какое-то внутреннее напряжение. Альберт заметил это и, сам того не желая, задержал взгляд на её лице.

Вечерний свет из узкого окна мягко падал на её профиль, делая черты чуть тише, чем днем. В такие моменты она уже не казалась ему ни колкой, ни насмешливой. Скорее усталой, но довольной, словно весь этот шумный день действительно пришелся ей по душе.

— Ну? — спросил он, не без ехидства. — Удовлетворена своей вылазкой?

Ная обернулась к нему.
— Почти.

— Почти?

— Почти, — повторила она и, к его неудовольствию, улыбнулась. — Осталось только разобраться со всем этим.

Она кивнула на покупки, и Альберт выразительно посмотрел на аккуратную гору свертков, уже начинавшую угрожающе разрастаться прямо у стены.

— Ты ведь не собираешься еще и просить меня это разбирать?

— А кто, если не ты?

— Я человек, а не прислуга.

— Сегодня это звучит неубедительно, — мягко парировала она.

Он закрыл глаза на секунду, словно собираясь с терпением.
— Ты невозможна.

— Знаю.

И вот эта её спокойная, почти довольная уверенность почему-то вызвала у него не раздражение, а странное, непрошеное чувство, которое он тут же постарался спрятать за привычным ворчанием.

— Ладно, — сказал он, отступая на шаг. — Я, видимо, уже не отделаюсь от этой участи. Но в следующий раз, если ты захочешь разорить меня снова, предупреждай заранее.

Ная чуть прищурилась.
— Зачем? Ты все равно придешь.

Он хотел возразить, но вместо этого просто посмотрел на неё долгим, недовольным взглядом. Да и планировал побыстрее уйти, чтобы она действительно не заставила его еще это разбирать. Быстро выскочив в коридор.

— Альберт.

Он остановился и обернулся.

Ная стояла у двери с тем же спокойным выражением лица, но что-то в ее взгляде изменилось. Исчезла насмешка, ушла колкость — и вместо них появилось редкое, почти неуловимое тепло.

— Спасибо, — тихо сказала она, и в ее голосе не осталось привычной остроты.

Альберт чуть приподнял брови.

— За что это вдруг?

Ная слабо улыбнулась, уже без привычной дерзости.

— За то, что пошел со мной. За то, что не слишком ворчал. За то, что... — она на мгновение запнулась, словно ей было непривычно произносить это вслух, — за то, что сделал этот день хорошим.

На секунду в коридоре повисла тишина.

Альберт посмотрел на нее внимательнее, чем обычно, словно не сразу поверил собственным ушам. Потом отвел взгляд в сторону и тихо кашлянул, явно пытаясь вернуть себе прежнюю уверенность.

— Не преувеличивай, — пробормотал он. — Я всего лишь таскал твои покупки.

— И все же.

Он на миг замолчал, затем чуть заметно усмехнулся.

— Пожалуйста. Хотя я начинаю подозревать, что ты сказала это только для того, чтобы я перестал выглядеть таким несчастным.

— Возможно, — ответила Ная, и в уголках ее губ снова дрогнула улыбка.

— Очень коварно с твоей стороны.

Ная чуть склонила голову, и в ее взгляде уже не было ни тени насмешки — только мягкая, настоящая благодарность.

Альберт еще раз посмотрел на нее, потом на дверь, на покупки за ее спиной и снова на саму Наю.

— Ладно, — сказал он негромко. — В следующий раз предупреждай заранее, если собираешься быть такой... нормальной.

— Нормальной? — Ная приподняла бровь.

— Да. Это подозрительно.

Она коротко рассмеялась, и этот смех мягко разлился по тихому коридору.

Альберт покачал головой, но в уголках его губ тоже мелькнуло что-то похожее на улыбку. Потом он чуть кивнул ей, как будто признавая этот тихий, неожиданный момент, и уже собирался уйти.

Но Ная, прежде чем скрыться в комнате, еще раз посмотрела на него и тихо сказала:

— Правда, Альберт. Спасибо.

И на этот раз он не нашелся с ответом сразу. Только задержал на ней взгляд чуть дольше обычного, после чего, с привычным ворчанием и почти незаметной мягкостью в лице, наконец отвернулся и пошел обратно по коридору.

Альберт отправился на тренировочное поле почти сразу после того, как оставил Наю у ее двери. Внутри замка было слишком тихо, слишком тесно для мыслей, которые вдруг стали навязчиво громкими. А там, снаружи, под открытым вечерним небом, среди утоптанной земли, деревянных стоек и выцветших мишеней, все казалось проще. Понятнее. Честнее.

Он вышел к краю поля, скинул на скамью камзол, ослабил ворот и, не тратя времени, взял в руки меч. Пальцы привычно сомкнулись на рукояти, а сталь отозвалась тихим, знакомым весом. Именно этого он и искал: не покоя, а нагрузки. Не тишины, а ритма.

Сначала он просто двигался. Резко, точно, с холодной сосредоточенностью. Отрабатывал выпады, развороты, уходы, парирование, снова удары. Все было доведено до автоматизма, выверено до мелочей, и именно поэтому не требовало слов. Тело работало, пока разум упрямо возвращался туда, откуда он пытался уйти.

К Нае.

Он раздраженно выдохнул, сильнее, чем требовалось, рассек воздух клинком и тут же ушел в следующий прием.

Почему именно она?

Эта мысль уже не впервые приходила к нему, но сегодня звучала особенно отчетливо. Потому что день, который должен был быть пустяком, обычной уступкой, каким-то нелепым сопровождением по лавкам, почему-то задел его сильнее, чем следовало. Из-за ее смеха. Из-за взглядов через плечо. Из-за того простого, искреннего «спасибо», которое до сих пор раздражающе ясно звучало в голове.

Он сделал еще один выпад, шагнул в сторону и снова поднял меч.

Его внутренний дракон давно спал. Или, по крайней мере, так ему казалось. За долгие годы Альберт слишком хорошо научился держать себя в узде. Научился выстраивать вокруг себя прочную, надежную оболочку — из сдержанности, привычки, холодной усмешки, правильной дистанции. Он знал, как смотреть, чтобы не подпускали ближе. Знал, как говорить, чтобы разговор не становился личным. Знал, как держаться с женщинами так, чтобы ни одна из них не начинала значить слишком много.

И это работало.

До ее появления.

Стоило Нае войти в его жизнь — шумно, упрямо, без всякого почтения к его границам, — как все, что он строил так долго, вдруг начало трещать. Не сразу. Не в один день. Но за какие-то жалкие месяцы она словно нашла все слабые места в этой выверенной защите и, даже не стараясь, разрушила то, что прежде казалось незыблемым.

И хуже всего было то, что он это видел. Понимал. И ничего не мог с этим сделать.

Он злился, и оттого движения становились все жестче. Клинок со свистом рассекал воздух, выпад следовал за выпадом, и Альберт ловил собственное отражение в полированном металле, словно мог выбить из себя эти мысли одной только физической усталостью.

Но мысли не исчезали.

Почему его внутренний дракон реагирует только на нее?

Почему именно рядом с Наей это древнее, упрямое, почти забытое чувство внутри него просыпается так резко, будто и не спало вовсе? Почему начинает настораживаться, тянуться, прислушиваться, принимать ее так близко — только ее?

Он ведь пытался это заглушить. Пытался убедить себя, что это временно, что все пройдет, если просто не придавать значения. Что рядом с другой женщиной можно отвлечься, забыться, вернуть себе прежнее равновесие — ту удобную, ровную отстраненность, в которой он жил до этого.

Но стоило появиться другой — любой другой, пусть красивой, мягкой, предсказуемой, — как внутри поднимались лишь раздражение, пустота, фальшь. Он мог заставить себя быть вежливым, мог поддержать разговор, мог даже попытаться убедить себя, что этого достаточно. Но дракон рычал. Протестовал. Не признавал. Будто все остальное было лишь слабой, неубедительной тенью на фоне одной-единственной живой силы.

И это бесило.

Потому что он не хотел такой зависимости. Не хотел, чтобы кто-то один вдруг получил над ним столько власти — даже не осознавая этого. Не хотел признавать, что Ная стала той, на кого его внутреннее существо отзывается так, как не отзывалось уже очень давно. Дракон видел в ней равную.

Он резко остановился, поднял меч и на миг замер, слушая, как собственное дыхание гулко отдается в груди.

Ведь дело было не только в этом.

Ни одна леди никогда не позволяла себе вести себя с ним так, как вела себя Ная.

Ни одна.

Никто не смотрел ему в лицо с такой беззастенчивой насмешкой. Никто не осмеливался отпускать в его сторону ядовитые замечания с таким видом, будто это самое естественное в мире дело. Никто не спорил с ним так упрямо, так бесцеремонно, так... свободно. Другие рядом с ним либо старались понравиться, либо осторожничали, либо держались на почтительной дистанции. Альберт к этому привык. Это было привычно, удобно и правильно.

А Ная словно не знала, что существует какой-то порядок, которого следовало придерживаться.

Она могла уколоть его словом так метко, что ему хотелось осадить ее на месте. Могла своим тоном почти оскорбить — не по-настоящему зло, но опасно приблизившись к той грани, за которую другим заходить не позволялось. Могла спорить до последнего, выворачивая любой разговор так, что в итоге именно он оказывался втянут в то, чего вовсе не собирался делать.

И ведь самое унизительное было в том, что он это ей позволял.

Не кому-то вообще. Только ей.

Он позволял ей эти колкости. Позволял эти ядовитые шутки. Позволял спорить до хрипоты, а потом вдруг с досадой понимал, что в итоге соглашается с ней. И даже когда они начинали сражаться за каждую мелочь, каким-то образом выходило так, что в конце именно она получала то, чего хотела.

Это выводило его из себя еще сильнее.

Потому что он видел, как это происходит. Видел, как ее упрямство ломает его собственное сопротивление. Как один ее взгляд, одно слишком уверенное слово, одна насмешливая улыбка могут заставить его отступить, сдаться, уступить — и не из слабости, а потому, что в какой-то момент это начинало казаться единственно правильным.

И, что было совсем уж опасно, он сам потом понимал: рядом с ней он не только спорит. Рядом с ней он живет чуть ярче. Дышит чуть глубже. Злится сильнее. Чувствует острее.

Ная закрыла за собой дверь и на мгновение задержалась у порога, будто не сразу решаясь вернуться в привычную тишину собственной комнаты. Здесь все было знакомо: мягкий полумрак, запах дерева и ткани, разбросанные по столу мелочи, следы ее жизни, оставленные в каждой вещи. Но сегодня даже это уютное пространство казалось ей немного иным — будто после дня, проведенного рядом с Альбертом, сама комната стала теснее, а мысли в голове — громче.

Она сбросила с плеч сумку и принялась разбирать покупки уже без прежней спешки. Аккуратно доставала свертки, ткани, небольшие коробочки, пересматривала содержимое, раскладывала все по местам. Движения были почти машинальными, но мысли ее витали далеко отсюда. Ная то и дело замирала, держа в руках какую-нибудь вещь, и смотрела в одну точку, глубоко задумавшись.

Сегодняшний день никак не хотел отпускать.

Ей вспоминались его взгляды, его манера отвечать, его редкие, почти незаметные проявления терпения. Альберт по-прежнему оставался Альбертом — колким, надменным, упрямым, слишком уверенным в себе. Но за этой привычной резкостью вдруг проступало что-то другое. Что-то неожиданно спокойное. Сдержанное. Даже... доброе, если только он сам позволял этому случиться.

Ная усмехнулась себе под нос, достала из свертка еще одну вещь и покачала головой, словно не веря собственным мыслям.

— Надо же, — тихо пробормотала она, с легким удивлением разглядывая находку в руках, — а он, оказывается, не такой уж и плохой.

Эта мысль показалась ей настолько неожиданной, что девушка даже негромко фыркнула. Если не считать того дня, когда он вошел во внутренний круг и пробудил в себе такие первобытные, совершенно неуместные инстинкты дракона, Альберт действительно вел себя... по-человечески. Иногда почти хорошо. Иногда даже так, что это сбивало ее с толку сильнее любой его грубости.

Ная сняла с пальца черное кольцо. Оно холодно блеснуло в полумраке, и она на секунду задумчиво покрутила его между пальцами, прежде чем положить на подоконник.

Стоило кольцу коснуться дерева, как вместо него на подоконнике уже свернулся черный змей.

Ная даже не вздрогнула. Лишь подняла на него взгляд — со знакомой смесью спокойствия и иронии, будто подобное было для нее самым обычным делом.

Змей тихо зашипел, чуть приподняв голову, и начал что-то спрашивать — короткими, сухими, шипящими звуками, в которых непосвященный не расслышал бы ничего, кроме угрозы или раздражения. Но Ная улавливала смысл так же ясно, как обычную речь. Их связь была слишком прочной, чтобы между ними оставались настоящие тайны.

— Да, — так же спокойно ответила она, слегка опершись бедром о край стола. — Удивительно, как он изменился.

Змей снова шевельнулся, и Ная, будто продолжая невидимый для других разговор, чуть прищурилась.

— Нет, я серьезно, — сказала она и едва заметно улыбнулась. — Альберт не такой уж и плохой. Даже добрым бывает. И хорошим тоже, представляешь? — Она тихо хмыкнула, вспоминая, как легко он мог сбить ее с толку одним словом или жестом. — Если не считать того дня, когда он вошел во внутренний круг и пробудил у дракона первобытные инстинкты, конечно.

На этих словах она слегка склонила голову набок, словно и сама не до конца понимала, как относиться к этому странному факту. Потом снова вернулась к покупкам: расправила ткань, переставила коробочки, разложила все по полкам и столу. Комната постепенно приходила в порядок, и вместе с ней выравнивались и ее мысли.

Когда с вещами было покончено, Ная взяла маленькую шкатулку, которую уже успела рассмотреть раньше, повертела ее в руках и хмыкнула, будто ей в голову пришло что-то особенно забавное.

— Знаешь что? — произнесла она с легкой, почти озорной улыбкой, снова взглянув на змея.

Она прищурилась, уже явно представляя себе чужую реакцию.

— Завтра подарю ее Альберту.

В голосе ее прозвучала мягкая насмешка.

— Тому самому Альберту, который назвал эту шкатулку обычной деревяшкой.

Змей шевельнул хвостом, и Ная тихо рассмеялась, уже заранее наслаждаясь тем, как он, вероятнее всего, отреагирует на такой подарок.

***

Утро следующего дня началось для Найи необычайно спокойно. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь тяжелые шторы, расчертили пол золотистыми полосами. Проснувшись, она долго смотрела в потолок, прокручивая в голове события вчерашнего вечера, и на губах сама собой появлялась слабая улыбка. Завтрак прошел в тишине: она неспешно смаковала кофе, наслаждаясь коротким затишьем перед бурей, которую сама же и собиралась устроить.

Закончив с делами, Ная решительно взяла со стола ту самую шкатулку. Гладкое дерево приятно холодило ладонь. Предвкушая выражение лица Альберта, когда он получит этот «бесполезный кусок дерева», она отправилась на его поиски. Однако замок встретил ее лишь эхом собственных шагов.

— Принц Альберт отлучился по важным делам еще на рассвете, — виновато склонив голову, сообщил один из слуг.

Ная разочарованно выдохнула. Весь ее запал и игривое настроение мгновенно улетучились. Прятать досаду она умела мастерски, поэтому лишь сухо кивнула и вернулась в свои покои.

Чтобы не томиться в ожидании, она достала старые фолианты, пахнущие пылью и веками, которые они привезли из того таинственного места, где его предки поклонялись богам.

Первым, кто основал династию, был Аластор Валериус Майер — дракон, которого летописцы почти приравнивали к живому божеству. Говорилось, что он правил пятьсот двенадцать лет, и именно при нем разрозненные земли впервые были соединены под единым знаменем. Его потомки удерживали власть еще почти восемь столетий. Драконы этой линии славились не только огненным дыханием, но и редким даром подчинять себе клятвы — клятвы, заставлявшие других повиноваться, подчиняя их разум.

Дальше шли записи о династии Небесных владык. Она пришла после эпохи раскола, когда прежняя царственная ветвь ослабла из-за внутренних распрей. Первый правитель этой линии, Велс, царствовал около трехсот лет, а вся династия продержалась чуть больше шестисот. Эти драконы были меньше связаны с открытой военной мощью и больше — с хитростью, предвидением и знанием древней магии. В летописях говорилось, что именно они создали первые хранилища запретных знаний и заключили союзы с иными расами не силой, а расчетом. Их эпоху называли временем теней, потому что многие судьбы королевств решались тогда не на поле битвы, а в закрытых залах — через древние договоры и магические печати.

Дальше шли династии других стихий, которые со временем соединились в единую правящую линию и образовали общее королевство Эгейск. Все они внесли большой вклад в будущее, отголоски которого ощущались и в нынешние времена. Но Ная не находила ничего, что могло бы быть связано с тем случаем и ведьмой.

Несколько томительных часов она перелистывала страницы и вчитывалась в строчки, стараясь не пропустить ни слова, ни намека, ни малейшей детали. Ная надеялась, что найдет ответ, как снять проклятие, не нарушая условий обязательства, но того ответа, на который она рассчитывала, в книгах не оказалось.

Чтение прервал робкий стук в дверь.

— Госпожа Блэкрам, принц Альберт вернулся. Он у себя в кабинете, — сообщила служанка, почтительно опустив взгляд.

Ная тут же отложила книгу и подхватила шкатулку. Сердце почему-то забилось чуть быстрее — то ли от азарта предстоящего спора, то ли от простого желания его увидеть.

В кабинет она вошла так, как делала это всегда, — без стука, толкнув тяжелую дверь с привычной уверенностью. Но слова застряли у нее в горле.

У окна стояла женщина — высокая, статная эльфийка с фарфоровой кожей и длинными серебристыми волосами, ниспадавшими до самого пояса. Ее изящный наряд из тончайшего шелка подчеркивал каждую линию фигуры. Эльфийка говорила что-то резкое, почти угрожающее; в ее глазах горел холодный огонь честолюбия. Альберт стоял к ней слишком близко. В тот миг, когда Ная вошла, он сделал шаг навстречу гостье, склоняясь к ней так, словно собирался прошептать что-то слишком личное — или скрепить сделку поцелуем.

Для стороннего наблюдателя это выглядело как начало страстной сцены.

В груди Найи что-то болезненно дернулось. Резкая, колющая боль, будто в сердце вогнали раскаленную иглу, разлилась по телу. Это было оно — ведьминское сердце, проклятие, с которым рождалась каждая ведьма. Расплата за силу. Именно поэтому ведьмы были так осторожны с другими расами: они любили лишь однажды, и сердце само, без ведома хозяйки, выбирало ей спутника. Этого боялась каждая ведьма, не желая однажды испытать такое на себе.

«Это просто случайность. Это проклятие так сказалось. Нет. Нет, нет... Этого не может быть. Это ошибка», — яростно металось у нее в голове отрицание.

Снаружи же Ная оставалась ледяным изваянием.

— Ой, простите, — произнесла она удивительно ровно, почти равнодушно, и даже позволила себе холодную, ничего не значащую улыбку. — Видимо, я совсем не вовремя. Не буду вам мешать.

Она развернулась, чтобы уйти, чувствуя, как шкатулка в руках стала неподъемно тяжелой.

— Ная, подожди! Дай мне сказать... — Альберт резко обернулся. На его лице отразилась странная смесь вины и паники. Он и сам не понимал, почему сорвался с места, бросая важную гостью, лишь бы остановить ее.

Он успел схватить Наю за руку у самого выхода. Его пальцы сомкнулись на ее запястье, но это прикосновение, которое еще вчера могло бы показаться желанным, теперь вызвало в ней вспышку неуправляемого гнева.

Ная медленно вскинула голову.

Ее глаза сверкнули золотистым светом, а голос изменился — в нем зазвучала древняя, пугающая мощь. Это был уже не просто ее голос, а рокот самой силы.

— Убери, — произнесла она тихо, но так, что воздух в комнате будто стал тяжелее.

Слово ударило Альберта, как физический толчок. Его собственное тело, вопреки воле, послушно и резко разжало пальцы. Рука бессильно упала, словно парализованная. Он замер, не в силах пошевелить ни единым мускулом под гнетом ее приказа.

Ная даже не обернулась. Она вышла из кабинета, чеканя шаг, оставляя за спиной и ошеломленного Альберта, и торжествующую эльфийку, и ту часть себя, которая еще утром так искренне улыбалась солнцу.