ГЛАВА 2
В большом зале было светло от бледного света, льющегося сквозь высокие окна. На длинном столе стояли блюда с хлебом, ягодами, сыром и горячим мясом, однако за этим внешним благополучием пряталось напряжение, почти неуловимое, но ощутимое в каждом слове.
Королева сидела с привычной прямотой, осторожно разламывая хлеб и время от времени посматривая на сына с едва заметной тревогой. Он же выглядел так, словно мысли его были далеко за стенами замка. В Энгейске королеву знали как женщину с мягкими чертами лица и спокойным, внимательным взглядом. Её легко было принять за одну из тех женщин, чьё присутствие не требует громкого слова, чтобы быть замеченным. В ней не было ни холодной величественности, ни надменной отстранённости, какими часто наделяют королев. Напротив — в её облике жила тихая, почти домашняя мягкость, та самая редкая доброта, которая не ослабляет, а делает человека только сильнее.
Волосы её, светлые, с тёплым оттенком, были собраны небрежно, но изящно, так, словно даже в простоте она сохраняла врождённое достоинство. Несколько прядей неизменно выбивались у висков, смягчая строгие линии причёски и придавая ей почти юную хрупкость, которая обманчиво скрывала силу характера. Она редко повышала голос, чаще говорила тихо, с тем особым участием, от которого людям становилось легче дышать. И, пожалуй, единственным существом во всём замке, к которому её сердце тянулось без остатка, был её сын.
— Ты вернулся таким рассеянным, — тихо произнесла она, стараясь, чтобы её голос прозвучал мягко. — Альберт, тебя что-то тревожит?
Он поднял взгляд — равнодушный лишь на первый взгляд.
— Это неважно, — тут же отрезал он, не желая делиться сокровенными мыслями.
— Для меня важно всё, что касается тебя! — встревоженно сказала мать, явно переживая за своего сына.
Она любила его той глубокой, бескорыстной материнской любовью, что не требует ответного чувства, не ищет благодарности и не боится быть отвергнутой. Для неё он оставался светом, гордостью, смыслом и самым уязвимым местом одновременно. Она смотрела на него так, будто в нём заключалась сама надежда их рода. Но сын не отвечал ей тем же теплом. Между ними лежала дистанция, тонкая и невидимая, как ледяная корка на глубокой воде: снаружи всё казалось спокойным, но стоит коснуться — и холод немедленно даст о себе знать. Он принимал её заботу как должное, слушал, когда это было необходимо, но в его взгляде не было той мягкости, на которую она, быть может, тайно надеялась.
— Мам... — он замолчал и тяжело выдохнул, уведя взгляд в сторону и продолжая молча есть.
Женщина слегка сжалась, будто внутри осталась неприятная горечь. Но она не давила, чувствуя: если надавить, он взорвётся и снова выйдет из себя. Она привыкла к этому; её любимый сын был почти таким же, как и отец. Они были особенно похожи характерами. Только за все годы, что она прожила со своим супругом, ей удалось усмирить пыл его дракона и его характера. А теперь Альберт походил на отца, каким тот был в молодости: таким же буйным, не умеющим успокоить своего дракона.
Тишина прервалась его спокойным и почти безразличным тоном, но с той скрытой тяжестью, которую невозможно спутать ни с чем. И материнское сердце это прекрасно чувствовало.
— В лесу я нашёл ведьму, — не спеша проговорил он.
— Я слышала, отец говорил. Она обычная стихийная ведьма, — тут же сказала она, чтобы сын не рассказывал подробно об их утреннем скандале с его отцом.
— Нет, она не стихийная ведьма, — тут же сказал темноволосый, посмотрев на неё серьёзнее.
— Ты уверен? — нотки настороженности тут же послышались в её голосе.
— Более чем. В ней другая сила. Древняя. Наследие предков, а не обычный дар. Возможно, именно она сможет снять проклятие.
В его голосе не было восторга — лишь холодный, деловой расчёт. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы в груди королевы шевельнулась надежда. Она едва заметно выпрямилась.
— Тогда это... хорошо?
Он не ответил сразу. Лишь коротко кивнул.
— Поэтому я не избавился от неё.
Тишина, которая наступила после этих слов, оказалась слишком плотной.
Именно в этот момент двери зала распахнулись с такой силой, что стук отозвался эхом под сводами. Внутрь вошёл король — высокий, тяжёлый, с тем лицом, на котором гнев появлялся мгновенно и без предупреждения. Его взгляд метнулся от жены к сыну, задержался на последнем, и воздух в зале стал ощутимо тяжелее.
— Ты смеешь говорить это так спокойно? — голос его ударил, как хлыст. — Ты не выполнил свой долг.
Сын медленно поднялся из-за стола, но не опустил взгляда.
— Мой долг не в том, чтобы уничтожать единственный шанс снять проклятие.
— Шанс? — король зло усмехнулся. — Ты позволяешь себе сомневаться, когда речь идёт о судьбе рода?
Королева побледнела.
— Прошу, не здесь...
Но он уже не слушал. Гнев его только разгорался. Два сильных властных дракона снова столкнулись лбами и противостояли друг другу.
— Нереида, молчи! — рявкнул он резко в сторону женщины, отчего та чуть не сжалась на стуле. — Ты должен был избавиться от угрозы сразу, а не принимать решение самовольно и рисковать всем ради сомнительной надежды!
Сын стоял неподвижно, холодный и прямой, как выточенная изо льда статуя.
— Она не угроза, — уверенно сказал он, сам не ожидая от себя этих слов.
— Она ведьма! — отрезал король.
Над столом повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина.
Потом король резко развернулся, бросив последний взгляд, полный раздражения и нетерпения.
— Раз ты не способен выполнить свой долг, я сделаю это сам.
И уже спустя короткое время этот спор обернулся настоящим решением. Не потерпев промедления, король сорвался с места, чтобы захватить ведьму сам — грубо, стремительно, без колебаний, как человек, для которого цель всегда оправдывает жестокость.
***
Темница встретила её могильным холодом и удушливой сыростью, казалось пропитавшей сами камни вековых стен. Она напоминала кромешную тьму, таившую в себе множество тайн и множество тех, кто когда-то нарушил закон и был заточён здесь навеки.
На грязном ледяном полу, свернувшись калачиком, лежала та, кого ещё недавно называли наследницей древнего рода. Её запястья и щиколотки стягивали массивные оковы из тёмного матового металла — смирители, созданные специально для того, чтобы подавлять любую магию. Чёрная энергия, всегда пульсировавшая в её жилах, теперь ощущалась лишь как едва теплящийся уголёк под толстым слоем золы, причиняя тупую, ноющую боль в суставах.
По ту сторону железных прутьев, в полосе тусклого света от факела, замер Альберт. Не отводя от неё взгляда, он медленно, почти против воли, выстраивал в голове цепочку мыслей.
Сначала его занимало чисто практическое: насколько она сильна, насколько опасна и не притворяется ли мёртвой. Альберт привык замечать малейшие движения — дрожь пальцев, едва заметное изменение дыхания, напряжение в плечах. Но сейчас перед ним лежала не угроза в привычном виде, а нечто куда более неудобное: живой ключ к собственному проклятию. И это раздражало его больше, чем он хотел бы признать.
Он мысленно перебирал варианты разговора. Сразу требовать помощи — бесполезно. Давить угрозами можно, но есть риск, что она замкнётся окончательно. Пообещать свободу? Слишком просто, слишком ожидаемо. Ведьмы редко верят обещаниям, особенно от драконов. Значит, нужно было найти что-то точнее, что-то, что зацепит именно её. Не жалость, не страх — интерес. Или необходимость.
Его взгляд скользнул по её лицу, по огненным прядям, по бледной коже, по упрямой линии губ, и он неожиданно отметил, что она выглядит не как сломленная пленница, а как человек, которого просто временно лишили выбора. Эта мысль почему-то задержалась дольше остальных. Альберт поймал себя на том, что ему любопытно, какой она будет, когда очнётся: огрызнётся ли сразу, попробует ли укусить словами, или, напротив, сохранит ледяное молчание. И, к собственному недовольству, он уже заранее ожидал от неё сопротивления.
Раздражение медленно смешивалось с нетерпением. Ему не нравилось ждать. Не нравилось быть зависимым от чужого пробуждения. Не нравилось, что его план, каким бы продуманным он ни казался, упирался в неподвижность этой хрупкой на вид девушки. И всё же он оставался на месте, потому что понимал: спешка всё испортит. Если она согласится помочь, это должно быть не из страха, а из понимания собственной выгоды. Иначе сделка быстро превратится в очередную вражду.
А ещё, глубже под этим холодным расчётом, шевелилось нечто почти неуловимое — любопытство, смешанное с уважением к её силе. Если её действительно пришлось сковать такими оковами, значит, она была не обычной ведьмой. А всё необычное Альберта неизменно цепляло.
Минуты тянулись невыносимо долго. Тишину нарушало лишь тяжёлое дыхание девушки да мерное падение капель воды где-то в глубине коридора. Альберт ждал, когда она очнётся сама, но его терпение, всегда имевшее весьма узкие границы, стремительно иссякало. Прошло десять минут, и его челюсти сжались от раздражения. Ему не хотелось тратить ни секунды больше на ожидание.
Медленно подняв руку, он едва заметным движением пальцев сосредоточил влажную энергию, сгустившуюся прямо из затхлого воздуха темницы. Поток ледяной воды, подобно хлысту, резко обрушился на пленницу, окатывая её с головы до ног.
Девушка содрогнулась, судорожно вдыхая холодный воздух и распахивая глаза. Вода стекала по её лицу, пропитывая тонкую ткань одежды, и от резкого перепада температур её тело забила крупная дрожь. Она попыталась приподняться, но звон цепей тут же напомнил о её положении. Преодолевая слабость и головокружение, она подняла голову, встречаясь взглядом с Альбертом. В её расширенных зрачках не было страха — там медленно разгоралось то самое чёрное пламя, которое не смог бы погасить ни один «смиритель» в мире.
После того как ледяной поток пробудил ведьму, она с трудом села, опираясь спиной о холодную стену. Вода хлыстами стекала по её лицу, а тяжёлые оковы тянули руки вниз, издавая при каждом движении глухой, торжествующий лязг. Она не отводила взгляда от Альберта, и в этом взгляде читалось не столько страдание, сколько жгучее презрение.
После того как ледяной поток пробудил ведьму, она с трудом села, опираясь спиной о холодную стену. Вода хлыстами стекала по её лицу, а тяжёлые оковы тянули руки вниз, издавая при каждом движении глухой, торжествующий лязг. Она не отводила взгляда от Альберта, и в этом взгляде читалось не столько страдание, сколько жгучее презрение.
— Ты выбрал не самый изящный способ поздороваться, — её голос сорвался, но быстро окреп. — Что, драконье терпение оказалось таким же коротким, как и твои манеры?
— Времена манер прошли, когда ты оказалась в моих подземельях, в этих цепях, — холодно ответил он. — Давай пропустим ту часть, где ты проклинаешь меня, а я угрожаю тебе палачом. Мне нужна помощь. Та, которую можешь оказать только ты.
— С чего бы мне помогать тому, кто держит меня в клетке? — она криво усмехнулась, кивая на кандалы.
Альберт сделал знак стражам удалиться, и, когда в коридоре воцарилась тишина, он заговорил тише:
— У меня есть предложение, от которого твоё самолюбие не позволит отказаться. Ты поможешь мне избавиться от проклятия, которое пожирает мою суть. Взамен я дам тебе не просто свободу.
— Ещё и помимо палача на костёр пустишь, да? — с издёвкой сказала она, заметив, как его глаза слегка блеснули лёгкой злостью, но быстро погасли.
— Королевство больше не будет тебя преследовать. Я выдам тебе охранную грамоту от своего имени. Любой, посягнувший на твою жизнь, станет личным врагом драконьего трона. Ты сможешь выйти из тени. — Ожидая увидеть реакцию, которой не последовало, он тут же продолжил: — На время ритуала я сниму одну из твоих цепей. Ты получишь доступ к части своей силы, чтобы не чувствовать себя беспомощной. Это риск для меня, но жест доброй воли.
На это девушка тут же засмеялась; её плечи дрогнули от смеха, как и от самого холода. Но потом она глянула на него:
— Я знаю, что у каждого королевства есть «Око Рассвета» и Гримуар теней. Столетия назад они считались утраченными, но вы просто прибрали их к себе и храните глубоко в своих сокровищницах. Отдашь мне их — тогда я посмотрю, что за проклятие на тебе и смогу ли я его снять.
— Ты многого хочешь, — тут же холодно отрезал он, слегка нахмурившись.
— Жизнь за жизнь, как говорится, — с лёгкой усмешкой сказала она, уверенно посмотрев на него.
— То есть ты хочешь, чтобы я собрал все эти реликвии твоего рода ради того, чтобы ты просто посмотрела и сказала, можешь или нет? — Он даже удивился наглости такой сделки.
— Именно, — совершенно спокойно сказала девушка, кое-как подняв для рукопожатия руку, которую и без того тянуло вниз.
— Ты помогаешь мне избавиться от него любой ценой, тогда я пойду на твоё условие. Слишком большую цену ты, ведьмочка, просишь за то, чтобы просто посмотреть. — Его плечи чуть поднялись, а руки из-за спины скользнули вперёд, в карманы.
Ведьма задумалась, явно сомневаясь в его словах, что парень сразу заметил. Поэтому тут же добавил:
— Контракт кровью, который обяжет выполнить условия сделки, — в его голосе прозвучала уверенная твёрдость.
— По рукам, — ведьма не уступала; железная уверенность так и звучала в её голосе, а на лице заиграла лёгкая улыбка.
Альберт ещё несколько мгновений смотрел на неё молча, будто проверял, не скрывается ли за этой опасной улыбкой очередная ловушка. Но затем всё же приблизился к решётке. Медленно, без лишней поспешности, он протянул руку, и ведьма после короткой паузы вложила вложила в неё свою.
Её пальцы были холодными — почти ледяными после каменного пола и недавней воды, — но хватка оставалась удивительно твёрдой. Ни один из них не пытался показать слабость. Это было не примирение и не доверие, а именно соглашение двух опасных существ, которым временно понадобился друг другу. Их ладони сомкнулись крепко, почти жёстко, и в этот миг по воздуху словно прошла едва заметная дрожь, будто сама магия в темнице прислушалась к их решению.
Альберт не разжал руку. Вместо этого, он слегка повернул её ладонь вверх и без предупреждения провёл острым ногтем по собственной коже, а затем по её. На их руках выступили тонкие алые линии. Кровь показалась медленно, густыми тёмными каплями, и стоило ей соприкоснуться между их сцепленными ладонями, как сработала его сила.
Влага, оставшаяся на камне, в воздухе, на её коже и его пальцах, вдруг пришла в движение. Тонкие струйки воды поднялись над полом, завились вокруг их рук, будто живые нити, и замкнулись в мерцающий круг. Кровь не стекала вниз — она словно растворялась в этих водяных лентах, превращаясь в багряный свет. Магия Альберта сплетала клятву не как пустые слова, а как настоящую печать: холодную, глубокую, неотвратимую.
Он произнёс условия низким, ровным голосом, и каждое слово будто вбивалось в воздух между ними:
— Пока ты помогаешь мне снять проклятие, я сохраняю тебе жизнь, даю свободу передвижения в моих владениях и возвращаю то, что обещал. Пока я держу слово, ты не предашь меня, не попытаешься сбежать и не используешь свою силу против меня.
Ведьма, не отводя взгляда, ответила почти шёпотом, но твёрдо:
— Пока ты не нарушишь договор, я помогу тебе снять проклятие, не причиню тебе вреда и не обращу ритуал против тебя. Но если ты обманешь меня, контракт падёт, и кровь сама взыщет долг.
В тот же миг водяные нити резко сжались вокруг их сцепленных рук, и оба почувствовали короткий, почти болезненный импульс — будто игла вошла под кожу. На внутренней стороне их запястий на мгновение вспыхнул одинаковый знак: тонкий круг с пересекающей его волной и тёмной каплей в центре. Печать контракта. Она горела всего секунду, а потом ушла под кожу, оставив после себя лишь ощущение холода.
Альберт первым отпустил её руку. Взгляд его оставался всё таким же сдержанным, но теперь в нём появилось нечто новое — не доверие, нет, скорее признание. Теперь она была не просто пленницей. Она стала частью его плана. Опасной, неудобной, но необходимой.
Он сделал шаг к двери темницы и поднял ладонь. Металл решётки дрогнул, замок щёлкнул сам собой, и дверь медленно распахнулась. Ведьма не поднялась сразу — она лишь посмотрела на открывшийся проход, словно не до конца веря, что он действительно выполняет первую часть сделки.
Затем Альберт опустился рядом с её оковами. Тяжёлые браслеты всё ещё обвивали её запястья и лодыжки, тускло поблёскивая магическим серебром, но теперь его сила коснулась уже не замка, а самой структуры чар. Влага на металле засветилась мягким голубоватым светом, тонкая водяная плёнка покрыла звенья цепей, проникая в каждую гравированную руну.
Оковы тихо зазвенели и начали меняться. Они не исчезли совсем — Альберт не был настолько безрассуден, — но их тяжесть ушла, словно кто-то снял с неё половину мира. Давление на кожу ослабло, холодный металл перестал врезаться в плоть, а сами цепи одна за другой истончились, сделались почти невидимыми. Теперь они выглядели не как кандалы пленницы, а как едва различимые магические линии, скрытые от чужих глаз.
Для любого постороннего ведьма казалась свободной. Вольной и такой же могущественной, той, кто даже в самом ужасном раскладе для себя не склонит голову, а примет бой до конца.
Только она и Альберт знали, что защита никуда не делась.
Она медленно поднялась на ноги, сначала неуверенно, привыкая к тому, что тело больше не тянет вниз прежняя тяжесть. Её пальцы машинально коснулись запястья, где ещё недавно металл ощущался как приговор, и на губах мелькнула усмешка.
— Значит, ты всё же умеешь быть великодушным, — с лёгкой издёвкой проговорила она.
— Не путай удобство с милостью, — ответил Альберт, выпрямляясь. — Ты свободна ровно настолько, насколько мне это выгодно.
Ведьма взглянула на него искоса, и в её глазах снова мелькнул живой, острый огонь.
— Тогда, полагаю, нам обоим придётся быть очень полезными друг для друга.
Он жестом указал ей на коридор за пределами темницы. Тусклый свет факелов ложился на каменные стены, вытягивая их тени рядом — высокую, собранную фигуру дракона и тонкую, ещё немного ослабленную, но уже не сломленную фигуру ведьмы.
И впервые они вышли из темницы не как тюремщик и пленница, а как двое, связанных кровью, магией и сделкой, нарушить которую теперь было опасно для них обоих.
Коридор встретил её непривычной широтой после тесноты камеры. Ведьма замедлила шаг лишь на мгновение, будто само пространство без решёток вокруг казалось чем-то почти чужим. Каменные стены тянулись вперёд холодными серыми пластами, факелы потрескивали в тяжёлых железных держателях, а по полу стлалась тонкая дымка сырости. Замок жил своей ночной, приглушённой жизнью — где-то вдалеке отзывались шаги стражи, где-то скрипела старая дверь, где-то ветер выл в бойницах, как голодный зверь.
Альберт шёл рядом, не касаясь её и не оборачиваясь слишком часто, но ведьма чувствовала его присутствие почти физически. Он не вёл её как пленницу, не толкал, не приказывал. И всё же каждый его шаг ясно говорил: контроль по-прежнему у него.
Они миновали длинную галерею с высокими окнами. За чёрным стеклом ночи едва угадывались очертания утёсов и далёкий блеск воды внизу. На миг ведьма задержала взгляд на этом мрачном пейзаже. Свобода была где-то там, далеко, за стенами, за охраной, за печатью контракта, теперь горящей холодом под кожей. Она почти почувствовала, как внутри поднимается знакомый импульс — проверить границы, нащупать слабое место, просчитать путь. Но метка на запястье отозвалась едва заметным уколом, словно заранее предупреждая: не сейчас.
Это не укрылось от Альберта.
— Даже не думай, — произнёс он негромко.
Она посмотрела на него с почти ленивым раздражением.
— Ты всегда разговариваешь так, будто читаешь чужие мысли?
— Нет. Только когда мысли слишком очевидны.
— Осторожнее. Самоуверенность может сделать тебя скучным.
— А тебя, полагаю, спасает только яд на языке?
Она усмехнулась, но ничего не ответила.
***
Альберт вёл её по коридорам молча, не оборачиваясь и не ускоряя шаг. Ведьма шла рядом с видом человека, который ещё не решил, считать ли себя освобождённой или всё же временно выпущенной из клетки. Кандалы на ней почти не ощущались, но она знала: скрытая магия всё ещё держала её в пределах допустимого. Это раздражало, и она не пыталась скрыть это в своей осанке.
Когда они миновали несколько массивных дверей и стража расступилась при одном взгляде на Альберта, он привёл её в свои покои.
Комната поразила ведьму с первого же мгновения. Высокие потолки, тёплый свет множества свечей, тяжёлые бархатные портьеры, резная мебель из тёмного дерева, серебряные подсвечники, широкая кровать с балдахином, ковёр с тончайшим узором, хранящий тепло, и у стены — стол, заваленный картами, книгами и артефактами. Это была не просто спальня, а демонстрация власти, вкуса и старого драконьего богатства.
— Так вот где прячется грозный правитель? В золотой клетке собственной роскоши? — усмехнулась она. — Довольно иронично. Я ожидала меньше блеска и больше мрачной драмы.
Альберт не отреагировал сразу. Он лишь закрыл дверь и на мгновение положил ладонь на замок, усиливая тишину комнаты. Потом обернулся к ней.
— Если ты пришла язвить, то зря тратишь воздух. Если пришла работать — начинай.
Ведьма шагнула ближе, прищурившись, и в её голосе зазвенела насмешка:
— О, как грозно. Я думала, ты хотя бы предложишь мне вино, прежде чем вести в логово и требовать чудес.
— Чудес не будет, — сухо ответил он.
Она склонила голову набок, и взгляд её скользнул по его лицу, потом ниже — к плечу, к груди, словно оценивая не только его состояние, но и характер.
— Тогда снимай верх, ваше величество. Если уж я должна смотреть твою порчу, хочу видеть, что именно собралась спасать.
Альберт на мгновение замер, но возражать не стал. Медленно, сдержанно он расстегнул верхние застёжки одежды и снял камзол, затем рубашку, оставшись по пояс обнажённым. В тёплом свете свечей на коже проступили следы напряжения, а у ключицы и вдоль рёбер виднелись едва заметные тёмные прожилки — не обычная болезнь, а именно след проклятия, словно тень, расползающаяся изнутри.
Ведьма приблизилась без спешки. Она не торопилась, словно намеренно заставляя его ждать. Её пальцы сначала лишь скользнули по его предплечью, затем по груди — легко, почти невесомо. Проверяя жар кожи, реакцию мышц, магические отклики. В этих прикосновениях не было ничего откровенного, но чувствовалась уверенность опытного целителя, который знает, куда и зачем касается.
Альберт заметно напрягся. Не от боли — от непривычки. Его плечи едва окаменели, дыхание стало глубже, а взгляд на секунду опустился, будто он ожидал подвоха даже от самых простых движений. Но ведьма лишь усмехнулась уголком губ.
— Не дёргайся, — пробормотала она, проводя двумя пальцами по линии, где тёмный след прятался под кожей. — Я не собираюсь тебя резать. Пока что.
— Ты всегда так ободряешь? — сухо спросил он.
— Только самых важных пациентов.
Она наклонилась ближе, внимательно вглядываясь в узор проклятия у его груди, и впервые в её голосе исчезла насмешка.
— Это не просто порча, — тихо сказала она. — Это «Смерть династии».
Слова повисли в комнате тяжело, как свинец.
Ведьма убрала руку от его кожи всего на миг, словно прислушиваясь к тому, как отзывается магия в воздухе, а потом снова коснулась чуть ниже, уже осторожнее. Альберт на этот раз не отстранился, но всё равно напрягся сильнее — не из-за прикосновения, а из-за самого названия проклятия. Оно звучало как приговор не только ему, но и всему, что стояло за его именем.
— Оно не убивает сразу, — продолжила она тише. — Оно гасит род. Наследие. Силу крови. Наследников. Всё, что держит династию живой. Сначала оно ослабляет тело, потом ломает магию, а затем добирается до тех, кто должен был продолжить линию.
Она посмотрела на него прямо, без прежней издёвки.
— Кому же твои предки так подпортили жизнь, что кто-то вложил столько сил в это проклятие? Кто-то очень постарался, чтобы твой род не дожил до следующего восхода, — прикрыв глаза, она лишь слегка сморщилась.
Ведьма медленно обошла Альберта кругом; её взгляд, теперь уже профессионально-холодный, сканировал каждую линию проклятия, пульсирующую под его кожей. Она закончила осмотр и отошла к окну, обернувшись к нему, скрестив руки на груди.
— У меня для тебя две новости. И обе тебе не понравятся, — начала она, и её голос утратил всякую игривость. — Эту дрянь невозможно просто «смыть» заклинанием или выжечь твоим драконьим пламенем. «Смерть династии» — это не внешняя болячка, это паразит, который уже врос в твою кровь и магическое ядро. Попытаешься вырвать его силой — умрёшь на месте вместе со всем своим величием.
Альберт медленно начал надевать рубашку, не сводя с неё тяжёлого взгляда.
— Ты хочешь сказать, что ради этого я вытащил тебя из дыры? Чтобы услышать, что выхода нет?
— Выход есть, но он извращённый, как и всё в этом мире, — она криво усмехнулась. — Проклятие завязано на условии пресечения рода. Чтобы разрушить его структуру, нужно создать противовес — магический союз. Невеста. Женщина, которая разделит с тобой эту ношу. Но есть подвох: проклятие попытается её уничтожить. Знаешь, как примета: чёрная кошка перешла дорогу — и жди неудачи; только здесь это обрушится на неё. Она должна быть физически готова дать бой, владеть магией и быть стойкой. Если «невеста» выживет в течение определённого срока, напитывая тебя своей жизнью и принимая удары порчи на себя, связь проклятия лопнет. Оно просто... признает поражение.
Альберт застегнул последнюю пуговицу и коротко, словно уже всё обдумал, бросил:
— Тогда решено. Ты станешь моей невестой. Ты достаточно сильна, чтобы не сдохнуть в первую же ночь. Ты выживешь, защита на твоих запястьях поможет мне удержать тебя под контролем, а проклятие падёт.
Ведьма на мгновение замерла, а потом разразилась коротким, сухим смехом, в котором не было ни капли веселья.
— О нет. Ты, кажется, не расслышал. Я сказала: нам нужно быть полезными друг другу, а не становиться смертниками в одной петле. Я не собираюсь быть твоим щитом от порчи, которая выпивает душу.
— Это не просьба! — Альберт сделал резкий шаг к ней, его глаза сверкнули золотом, выдавая ярость дракона. — Ты — моя пленница. Твоя жизнь принадлежит мне по праву победителя. Ты станешь моей невестой, если я так прикажу.
— Невеста — это не титул, ты, ящерица недоделанная! — вспыхнула она, наступая на него в ответ, несмотря на разницу в росте. — Это магический контракт! Если я не дам согласия искренне, магия не сработает, и проклятие просто сожрёт нас обоих за один вечер. Ты хочешь, чтобы я добровольно подставила шею под нож, который предназначен тебе? Ищи дуру в своём гареме из фрейлин!
— Те дуры умрут через час! — рявкнул Альберт, хватая её за плечи. — У тебя есть искра, у тебя есть знания. Ты единственная, кто может выдержать это давление. Ты получишь свободу, настоящую свободу, когда всё закончится!
— Когда всё закончится, я буду истощённым трупом с выжженной магией! — она попыталась стряхнуть его руки. — Я не буду играть в твою «счастливую семью» перед лицом смерти. Найди другой способ. Сдохни в одиночестве, если тебе так угодно, но не тяни меня за собой в эту долговую яму!
— У тебя нет выбора, ведьма! Либо ты играешь эту роль и у тебя есть шанс выжить, либо я отправляю тебя обратно в клетку прямо сейчас.
— Клетка милосерднее, чем твоё предложение под гнётом «Смерти династии»! — выплюнула она ему в лицо; её глаза горели таким же яростным огнём, как и его.
Они стояли в центре роскошной комнаты, тяжело дыша, почти касаясь друг друга лбами. Воздух между ними искрил от столкновения двух воль, и ни один не собирался отступать первым.
Ярость в глазах Альберта вспыхнула и тут же погасла, сменившись чем-то гораздо более страшным — глухим, мертвенным холодом. Его пальцы, сжимавшие плечи ведьмы, на мгновение дрогнули, и он медленно, словно у него внезапно кончились силы, разжал хватку.
Он отступил на шаг. Его прямая, как струна, спина вдруг слегка ссутулилась, и ведьма впервые увидела не гордого аристократа, а человека, который несёт на себе груз целого кладбища.
— Ты думаешь, я ищу «щит» по воле случая? — голос его стал тихим, лишённым прежнего металла. — Ты думаешь, я просто так решил рискнуть?
Он подошёл к массивному секретеру, стоявшему в тени, и резким движением выдернул ящик. На стол с сухим стуком посыпались тонкие золотые обручи — венечные кольца, которые обычно дарят невестам высших сословий. Их было три. Все они выглядели тусклыми, словно золото покрылось налётом пепла.
— Элеонора продержалась три дня, — произнёс он, не оборачиваясь. — Она была дочерью герцога, её магия была чистой, как родник. К четвёртому утру от неё осталась лишь горстка костей и выжженное платье. Сесиль была сильнее... она прожила неделю. Она ослепла на второй день, но всё равно пыталась выжить.
— Он обернулся к ведьме, и она отпрянула. В его взгляде не было угрозы — там читалась такая бездонная, изматывающая усталость и вина, что по коже пробежал мороз.
— Я не «ищу дуру», — его губы горько искривились. — Я хоронил их одну за другой. И каждый раз клялся, что больше не позволю ни одной женщине вступить со мной в брак. Спать — да, но не брак. Но мой внутренний дракон требует исполнения долга. И проклятие не ждёт. Оно доедает меня, и, когда я уйду, оно обрушится на оставшихся членов моей семьи. «Смерть рода» — это не метафора. Это реальные трупы, которые будут громоздиться, пока не останется никого.
— Серьёзно? Ты говоришь это мне? Про трупы и смерть рода? — слегка огрызнулась она, явно показывая, что эти слова ей совсем не по душе.
Альберт провёл рукой по лицу, и ведьма заметила, как сильно дрожит его кисть.
— Ты — моя последняя надежда не потому, что ты мне нравишься или потому что ты в моей власти. А потому, что ты единственная оставшаяся наследница предков. Ты видела тьму, ты ею дышала. У тебя кожа дублёная проклятиями, а не шелками. Только твоя дикая, необузданная сила может дать нам время.
Он медленно опустился в кресло, глядя на свои руки, по которым под кожей снова начали расползаться чёрные нити.
— Я не хочу твоей смерти, — признался он внезапно, глядя в пустоту. — Я просто не знаю, как ещё остановить это правосудие, обрушившееся на мой род за грехи, которых я даже не совершал. Если ты откажешься... что ж. Тогда я просто дождусь конца в одиночестве. Но знай: ты следующая, кого казнят, как только меня не станет. А я всё равно утяну тебя за собой — не сниму оковы, и ты не сможешь противостоять.
Ведьма молчала, глядя на тусклые кольца на столе. Спор, только что сотрясавший стены, затих, сменившись тяжёлым осознанием: этот человек не тиран, упивающийся властью, он — живой мертвец, отчаянно ищущий того, кто сможет разделить с ним этот ад и не сгореть в первую же секунду.
Молчание затянулось настолько, что Альберт уже решил: она либо откажется, либо ударит его чем-нибудь тяжёлым, а потом спокойно уйдёт, оставив его с очередной трещиной в терпении. Но вместо этого она медленно подняла голову и сказала ровно:
— Хорошо. Я согласна.
Слова прозвучали без дрожи, без покорности, почти буднично. И именно это задело его сильнее, чем любой крик.
— Ты удивительно легко это произнесла, — сухо заметил Альберт. — Я-то ожидал больше драматизма.
— Я не люблю тратить драму на мужчин, которые и так слишком высокого о себе мнения.
Уголок его рта дёрнулся, но он тут же вернул лицу прежнюю холодную непроницаемость.
— Прекрасно. Тогда перейдём к неприятной части. Нам нужно объявить о скорой помолвке. Перед двором. Перед родом. Перед всеми, кто обязательно захочет сунуть нос в чужую могилу.
— Какая трогательная формулировка, — протянула она. — У вас, милорд, настоящий талант превращать даже помолвку в похороны.
— А у вас, леди, талант язвить так, будто вы всю жизнь только этим и питались.
Она прищурилась.
— «Леди»? Вы уже начали пытаться вести себя прилично?
— Нет. Я просто не уверен, какую именно кличку вы предпочитаете. Раз уж ты, по всей видимости, не из тех, кто родился с пониманием придворных тонкостей.
Ведьма посмотрела на него с таким выражением, что любой менее осторожный человек давно бы пожалел о сказанном.
— Деревенщина? — переспросила она сладко. — Ты это сейчас всерьёз сказал?
— А разве нет? — Альберт склонил голову. — Ты пришла ко мне из темницы, в одежде, которую с трудом можно назвать подходящей для приличного общества, и...
— И ты сейчас очень хочешь закончить фразу, но, к сожалению, у тебя нет для этого достаточного образования.
Он медленно выпрямился.
— Неужели? И чем же ты так удивительно образована?
Она шагнула ближе, не отводя взгляда.
— Я родилась с титулом.
Он моргнул.
— Что?
— Именно то, что ты услышал. До того, как моя жизнь превратилась в катастрофу, я была аристократкой. Не «приличной горожанкой», не «воспитанной девицей с хорошими связями». Настоящей аристократкой. И, в отличие от некоторых, меня учили не только тому, как носить чужую фамилию, но и как держать лицо, если вокруг тебя одни идиоты.
На миг в комнате стало очень тихо. Альберт чуть сузил глаза, и теперь уже в его взгляде появилось настоящее, неприкрытое удивление.
— Это объясняет, почему ты так невыносимо хорошо умеешь говорить гадости без единой ошибки в этикете.
— Благодарю. Ты, с другой стороны, тоже стараешься, — сказала она с сухой усмешкой. — Но у тебя это выходит как-то... по-военному. Грубо, громко и с таким видом, будто ты мечтаешь, чтобы все вокруг покорно падали на колени
— Я не мечтаю, — хмыкнул он. — Я просто к этому привык.
— Вот именно, — фыркнула она.
Он едва заметно усмехнулся.
— Тогда нам даже проще. Ты не деревенщина, я не воспитатель, мне не придётся учить тебя милым словам для общества.
— Слава богам, — сухо ответила она. — Если бы ты попытался изображать вежливость, я бы решила, что проклятие уже добралось до твоего мозга.
— А если бы ты начала вести себя смиренно, я бы заподозрил конец света, — парировал он.
Она скрестила руки на груди, и на её губах появилась лёгкая, насмешливая улыбка.
— Нет, всё же до мозга добралось.
Альберт посмотрел на неё так, будто само её присутствие было личным оскорблением.
— Ты всегда такая невыносимая или это у тебя для особых случаев?
Она не сразу повернулась к нему, лишь лениво скользнула взглядом к окну, будто его вопрос не стоил ответа.
— А ты всегда такой самодовольный или только когда рядом есть кто-то, на кого можно смотреть свысока?
Он усмехнулся, но глаза остались холодными.
— Осторожнее. Ещё немного — и я решу, что ты слишком много себе позволяешь.
Она наконец повернулась к нему и чуть склонила голову.
— О, прошу прощения, милорд. Я же совсем забыла, что тебе нравится, когда люди молчат и кивают.
— А тебе, леди, похоже, нравится проверять, насколько быстро тебя поставят на место.
— Ты правда думаешь, что способен это сделать? — спросила она, и в её голосе мелькнуло почти ленивое любопытство.
— Я думаю, ты слишком много болтаешь для человека, который ничего из себя не представляет.
Она улыбнулась — спокойно, почти равнодушно.
— Это было бы обидно, если бы из тебя уже не лезло столько дешёвого высокомерия.
Он сделал шаг ближе.
— У тебя дерзкий язык.
— А у тебя завышенное мнение о себе. У каждого свои недостатки, — отозвалась она.
— Я бы назвал это опасной привычкой.
— Конечно. Для тебя всё опасно, что не склоняется перед тобой.
На несколько секунд между ними повисло напряжение.
— Ты всегда так разговариваешь с теми, кто пытается тебе помочь? — спросил он тише, чем прежде.
— Только с теми, кто сначала ведёт себя так, будто я им что-то должна, — ответила она, не отводя взгляда.
— Может, тебе просто не хватает воспитания.
— А может, тебе не хватает ума отличить воспитание от покорности, милорд.
Его взгляд потемнел.
— Ты нарываешься.
— Нет. Я просто не притворяюсь, что ты мне нравишься.
— И всё же ты продолжаешь стоять здесь.
— А ты продолжаешь со мной говорить. Выходит, мы оба не так уж и спешим закончить этот разговор.
Он чуть прищурился.
— Ты слишком уверена в себе.
— А ты слишком привык, что это кого-то должно впечатлять.
— Не скрою, ты меня раздражаешь.
— Взаимно. Хотя у тебя это выходит гораздо скучнее.
— Скучнее?
— Да. Ты даже злишься так, будто заранее уверен, что тебе всё простят.
Он коротко рассмеялся — без тени радости.
— Ты невыносима.
— А ты предсказуем. И, честно говоря, это куда хуже.
Он молча смотрел на неё несколько мгновений, а потом тихо сказал:
— Знаешь, что в тебе бесит больше всего?
Она приподняла бровь.
— Что?
— Ты слишком умна, чтобы не понимать, что доводишь меня специально.
Она улыбнулась шире.
— О, милорд, наконец-то ты сказал что-то умное.
***
Их острые словечки в адрес друг друга прекратились только из-за стука в дверь. Оба замолчали. Ведьма тут же с опаской посмотрела на вход, явно не доверяя происходящему и, несмотря на своё положение, готовясь дать отпор, если понадобится. Но Альберт, вышедший вперёд, дал понять, что всё в порядке. Подойдя к двери, он остановился рядом, не спеша открывать.
— Слушаю, — произнёс он резко и серьёзно, без капли издёвки; в голосе слышалась строгая, почти холодная властность.
— Ваш отец ждёт вас в своём кабинете, — сообщил слуга, который уже не в первый раз передавал подобные распоряжения.
— Я тебя услышал. Позови слуг — нужно помочь переодеться госпоже, — сказал Альберт, скользнув взглядом по девушке, которая уже успела подойти к артефактам и теперь неторопливо их разглядывала.
— Господин, вы не одни? — слуга удивлённо вскинул брови, но тут же спохватился и быстро добавил: — Прошу прощения. Сейчас же позову.
В комнате повисла тишина.
Альберт не спеша повернулся к девушке, которая уже смотрела на него и только скрестила руки на груди, явно ожидая, что он скажет дальше.
— Тебя приукрасят, сделают из тебя аристократку, — произнёс он с привычной сухой насмешкой. — Готовься к встрече с королём и королевой.
— Надеюсь, они такие же невыносимые, как и ты, — только и буркнула она, тяжело выдохнув.
Но он оставил её без ответа. Молча вышел из комнаты, давая ей возможность остаться наедине с мыслями, прийти в себя и осознать, во что она оказалась втянута.
Будет ли это плохим исходом? Клятва... Клятва, которую они дали друг другу. Раса драконов, которую она так ненавидела, презирала и с которой не желала иметь ничего общего. Но теперь она связала себя с драконом.
Слуги пришли без лишнего шума — как и полагалось в доме, где всё было выстроено по строгому распорядку. Сначала в дверь коротко и почтительно постучали, а затем в комнату вошли две служанки и старшая горничная с таким видом, будто они были не гостями, а частью самого помещения. Держались они сдержанно, почти безмолвно, но в их движениях чувствовалась выученная уверенность людей, умеющих превращать человека в совсем иной образ.
Одна из них с лёгким поклоном сообщила, что господин распорядился подготовить её к встрече. Ей предложили пройти в ванную комнату, и это прозвучало не как приказ, а как нечто, не допускающее отказа. Вода уже была тёплой, с мягким ароматом трав и цветов. Её аккуратно усадили, распустили волосы, помогли смыть дорожную усталость, пыль и всё, что делало её прежней. Движения служанок были осторожными и точными, почти церемониальными: они не просто мыли её — они словно заново собирали её образ, слой за слоем стирая случайность и придавая ей вид женщины, которой место не в полумраке чужой комнаты, а в зале с высокими потолками и хрустальными люстрами.
После ванны её вытерли мягкими полотнами, расчесали влажные волосы и долго укладывали их так, чтобы они падали тяжёлыми волнами, подчёркивая шею и линию плеч. Затем принесли платье — тёмное, почти чёрное, но не мрачное: глубокий бархат и плотная ткань были прорезаны холодным синим оттенком подола, который открывался при каждом движении, словно ночное небо под чёрной вуалью. Корсаж был облегающим, с изысканной шнуровкой и тонкой кружевной отделкой у выреза, мягко обрамлявшей ключицы и грудь. Полупрозрачные рукава придавали наряду хрупкую, почти опасную элегантность, а высокий ворот и кружевные вставки делали силуэт не просто красивым, а подчёркнуто аристократичным. На талии платье перехватывал украшенный элемент, придававший осанке строгость и достоинство, а длинная юбка струилась тяжёлыми складками, как дорогая тень. Это было платье не для скромной девушки, а для госпожи, которая умеет молчать так, что это производит больше впечатления, чем чужие речи.
К этому времени они успели закончить всё как раз до прихода господина. Он вошёл с очень недоброй аурой: по глазам читалась злость. Слуги тут же поклонились, опустив головы. Но гнев парня исчез так же быстро, как и появился.
Внешне он сохранил обычную холодную насмешливость, но внутри его взгляд уже цеплялся за детали: как платье подчёркивает её фигуру, как тёмные волосы делают лицо ещё выразительнее, как даже её молчание теперь выглядит не растерянностью, а достоинством. Его поразило не только то, что её преобразили, а то, насколько естественно это на ней сидело — словно она и правда была рождена для такой одежды, для такой осанки, для такого присутствия. От этого ему стало немного досадно, потому что он не любил признавать очевидное, особенно когда оно касалось её.
Он мысленно отметил, что в таком виде она стала опасно хороша. Не просто красива — именно опасно. Таких женщин запоминают, таких замечают, на таких оглядываются второй раз. Ему не понравилось, что она выглядит так, будто принадлежит этому дому, этой атмосфере, этому миру лучше, чем он сам хотел бы признать. И всё же он позволил себе лишь один взгляд, дольше обычного, после чего вновь надел привычную маску.
— Ну надо же, — произнёс он с ленивой, почти издевательской усмешкой. — Кто бы мог подумать, что из тебя действительно можно сделать что-то приличное.
Пауза после этих слов была короткой, но в ней он будто спрятал слишком многое: и удивление, и раздражение, и то, что ни за что не назвал бы восхищением.
Она медленно перевела на него взгляд, не спеша отвечать, будто сначала решила дать ему возможность самому услышать, насколько глупо прозвучала его фраза.
— Это у тебя такой комплимент? — спросила она ровно. — Или ты просто не умеешь выражать мысль без язвительности?
Альберт чуть приподнял бровь.
— Не обольщайся, — отрезал он, и в его голосе проскользнула сталь. — Комплименты — это не то, что обычно приходит мне в голову, когда я смотрю на тебя.
— Я заметила. У тебя вообще беда с наблюдательностью, если ты только сейчас понял: я умею выглядеть лучше, чем ты — вести себя.
Альберт усмехнулся, но его глаза остались холодными, колючими.
— Осторожнее. Ещё немного, и я решу, что ты и правда аристократка.
Она чуть склонила голову, глядя на него сверху вниз, несмотря на разницу в росте.
— Милорд, если тебе нужно разрешение, чтобы это заметить, боюсь, титул тебе дали слишком рано.
Он медленно подошёл ближе. Остановился в опасной близости — так, чтобы разговор стал почти личным, почти интимным, но при этом сохранил вкус дуэли.
— Титул, значит? — протянул он, понизив голос. — И всё это время ты скрывала от мира, что умеешь держать спину и говорить так, будто тебя учили этому с пелёнок?
— А ты ожидал увидеть вежливую простушку? — сухо отозвалась она, не отводя взгляда. — Прости, что разочаровала. Деревенщина из меня вышла никудышная.
Его взгляд стал внимательнее, он словно заново изучал её черты.
— Значит, всё-таки не деревенщина.
— Какое неожиданное открытие. Может, тебе ещё и подсказать, как завязывать разговор без оскорблений?
Альберт коротко хохотнул.
— Нет, это было бы слишком скучно. Мне больше нравится, когда ты смотришь на меня так, будто хочешь вонзить вилку мне в горло.
— Не провоцируй, и я, возможно, ограничусь словами.
— Это звучит почти как забота.
— Не льсти себе. Я просто не хочу, чтобы ты испортил мне новое платье своей кровью.
На секунду в комнате повисла тишина. Альберт смотрел на неё с тем самым выражением, в котором трудно было разобрать пропорции раздражения и явного интереса. Наконец он произнёс:
— Знаешь, в этом наряде ты выглядишь почти как человек, которого можно было бы представить рядом со мной.
Она медленно улыбнулась, но её улыбка была острой, как лезвие бритвы.
— А ты, милорд, выглядишь почти как человек, который ещё не понял, как неудачно это сейчас прозвучало.
Он тихо хмыкнул, качнув головой.
— Вот видишь. Стоило тебя прилично одеть, и ты сразу стала ещё невыносимее.
— А ты рассчитывал на послушание?
— Я рассчитывал на хотя бы каплю благоразумия.
— Тогда ты выбрал не ту женщину.
Он окинул её взглядом ещё раз — на этот раз открыто, не скрывая, что запоминает каждую деталь: изгиб шеи, непоколебимое спокойствие в осанке, то, как уверенно она несёт этот чуждый ей образ. Его злило, что она была хороша. Слишком хороша, чтобы признать это вслух без налёта издёвки.
— Ладно, — произнёс он, обрывая затянувшуюся паузу. — Раз уж с внешностью тебя привели в порядок, пора заняться тем, что люди называют личностью.
Она прищурилась.
— Это звучит так, будто ты собираешься выбрать мне биографию в тон платью.
— Примерно так и есть.
— Замечательно. Всегда мечтала, чтобы мою судьбу обсуждали как цвет ткани.
Альберт сухо усмехнулся и коротким жестом велел служанкам уйти. Те бесшумно скрылись, прикрыв за собой тяжелую дверь. В наступившей тишине стало слышно, как изменился сам воздух — расстояние между ними сократилось, а тон разговора стал деловым, лишенным свидетелей.
— Прежде чем мы начнём, — сказал он, — тебе нужно имя. Настоящее или удобное — зависит от того, насколько сильно ты хочешь усложнить нам жизнь.
Она чуть нахмурилась.
— Моё имя уже существует.
— И какое же? Мисс Простушка? — с привычной издевкой бросил он.
— Милорд, у вас на редкость «остроумные» шутки. Нет. Моё имя — Ная.
Он ответил не сразу. Его взгляд скользнул по ней, оценивая уже не шелк и кружева, а то, как она произнесла это имя. Без страха, с вызовом.
— Хорошо. Ная — так Ная. Мы предстанем перед людьми как пара. А значит, у тебя должна быть история. Происхождение. Краткая легенда, достаточно простая для любопытных и достаточно убедительная для тех, кто решит копнуть глубже.
Она медленно кивнула.
— И ты предлагаешь сочинить меня заново?
— Не тебя. Образ. Это разные вещи.
— Утешил.
Альберт подошёл к столу, взял лист плотной бумаги и перо, но не спешил окунать его в чернила. Он заговорил так, словно уже раскладывал её жизнь по воображаемым полкам:
— Ная... Значит, Ная. Да, тебе подходит, — задумчиво пробормотал он.
— Ты сейчас хвалишь имя или самого себя за этот «комплимент»? — парировала она.
— Я вообще редко хвалю что-либо вслух, так что не привыкай.
Она сдержанно фыркнула, скрестив руки на груди.
— И кто же я в твоём сценарии?
Альберт наконец сел и начал медленно чертить что-то на бумаге — скорее структурируя мысли, чем записывая текст.
— Пока не решил. Есть пара вариантов. Ты можешь быть из старой, обедневшей ветви какого-нибудь южного дома. Тогда твоя сдержанность и манеры — результат строгого воспитания, а отсутствие шумной свиты — досадные обстоятельства.
Она скептически приподняла бровь.
— И кто поверит, что такую, как я, до сих пор не представили свету?
— Те, кому всё равно, и те, кому выгодно поверить.
— А если невыгодно?
— Тогда у нас будет другая версия.
Ная медленно подошла к столу, остановившись у самого края.
— Ты говоришь об этом так спокойно... Будто уже не раз выдумывал людей из пустоты.
— Поверь, это приходилось делать чаще, чем мне хотелось бы.
Она опустила взгляд на лист, потом снова посмотрела ему в глаза.
— А если придумать мне не человеческую расу?
Альберт замер. Он поднял на неё глаза, и в них впервые мелькнуло что-то похожее на искреннее одобрение.
— Вот теперь ты говоришь по делу.
— Я просто не хочу, чтобы мне сочинили скучную человеческую ложь.
Он откинулся на спинку стула, окончательно заинтересовавшись её ходом мыслей.
— И что ты предлагаешь? — спросила она, сложив руки на груди.
— Что-нибудь необычное, — отозвался Альберт. — Достаточно редкое, чтобы не провоцировать лишних вопросов, и достаточно благородное, чтобы мои знакомые не смотрели на тебя как на случайную находку с улицы.
Он задумался, задумчиво постукивая пальцем по столу. Ритмичный звук в тишине комнаты казался отсчетом времени.
— Полукровка? Нет. Это слишком удобно и слишком часто вызывает ненужное любопытство. Потомственные магические линии? Слишком много деталей, в которых легко запутаться. Экзотическое происхождение? Тоже рискованно.
Ная чуть наклонила голову, наблюдая за ним с легким прищуром.
— Ты говоришь о расах так, будто выбираешь породу лошади.
— Не преувеличивай, — он мельком взглянул на неё. — Лошадей выбирать куда проще.
— Я польщена, милорд.
Альберт тихо хмыкнул, но тут же стал серьезным.
— Если исходить из того, что подойдет тебе внешне и по характеру, есть один вариант. Не слишком распространенный, но достаточно известный, чтобы не казаться выдумкой. Что-то с холодной кровью, сдержанностью и безупречной репутацией. Тогда твоя вечная невозмутимость и эта... манера смотреть на людей сверху вниз, даже когда ты стоишь рядом, будут выглядеть естественно.
— Ты сейчас либо очень хорошо меня понимаешь, либо слишком долго репетировал эти оправдания, — заметила она с подозрением.
— Возможно, и то и другое.
— И что же это за раса?
Он на секунду замолчал, словно взвешивая идею на весах.
— Мы скажем, что ты из древнего рода, родственного ночным народам. Не в грубом смысле, а по праву крови. Это объяснит твой необычный взгляд, особую грацию и репутацию человека, который не выносит суеты, яркого света и пустых разговоров.
Ная прищурилась:
— То есть ты хочешь сделать меня таинственной.
— Нет. Я хочу сделать тебя правдоподобной.
— А есть разница?
— Огромная, — отрезал он. — Таинственность вызывает лишний интерес. Правдоподобие вызывает доверие. Нам нужно второе.
Она на мгновение замолчала, переваривая услышанное, а затем неожиданно спросила:
— А ты кто в этой истории? Что ты за человек, Альберт?
Он поднял на неё взгляд, и впервые за всё время в его глазах мелькнуло что-то живое, личное, лишенное привычной холодной насмешки.
— Я? — он медленно усмехнулся. — Полагаю, мне пора представиться как следует.
Он встал, выпрямился и чуть склонил голову, соблюдая сухую, почти театральную вежливость.
— Альберт. Просто Альберт. Если захочешь звучать официально — добавишь титулы позже.
В комнате повисла тишина. Они смотрели друг на друга, и это не было борьбой взглядов. Скорее — моментом узнавания. Не доверие и не близость, но первый настоящий мост между двумя людьми, которые еще минуту назад были друг для друга лишь источником раздражения.
Альберт снова постучал пальцами по полированной поверхности стола, возвращаясь к делу. Напряжение никуда не исчезло, но теперь оно стало рабочим, направленным на одну цель.
— Итак, раз уж мы определились с именами, вернемся к твоей «крови». Человеческое происхождение отметаем сразу. Слишком серо, слишком велик риск, что кто-то узнает в тебе соседскую дочь или выжившую из какой-нибудь резни. Нам нужно то, что заставит людей держать дистанцию из уважения и легкого опаха.
Ная присела на край кресла, осторожно расправляя подол тяжелого платья.
— Ты упоминал ночные народы... Хочешь сделать из меня вампира? — в её голосе проскользнула ирония.
— Избавь меня от этой пошлости, — поморщился Альберт. — Кровопийц боятся, но их не жалуют в приличном обществе. Нет. Мы остановимся на Темных Эльфах.
— Темные эльфы? — она нахмурилась, пробуя слова на вкус. — Это те, кого называют «лунными тенями»?
— Именно. Редкая ветвь высших эльфов, которая столетиями живет в изоляции в северных чертогах. О них знают все, но мало кто видел их воочию. У них специфическая репутация: высокомерные, холодные и фанатично преданные своим клятвам. Идеально для тебя. Если будешь молчать и смотреть на всех как на грязь под ногтями, гости просто шепнут: «О, типичная Темная Эльфийка».
Ная невольно улыбнулась.
— Значит, моё плохое воспитание ты решил выдать за расовую черту? Хитро.
— Это называется стратегическое позиционирование, — поправил он. — Твоя бледность, холодный тон и то, как ты держишь спину — всё вписывается в образ. Мы объявим, что твой род — дом Камос — находится в упадке, и ты, последняя из своей линии, прибыла на материк, чтобы восстановить влияние через союз со мной.
— Дом Камос, — повторила она вполголоса. — Звучит дорого.
— Так и должно быть. Теперь о помолвке. Объявление выйдет в завтрашних «Новостях столицы». Это будет как гром среди ясного неба. Никто не ожидал, что «каменный лорд» — это они про меня, если ты не знала — свяжет себя узами с кем-то, кроме работы. Особенно после моих... предыдущих неудачных попыток брака.
— Что ж, история готова. Осталось только выйти в свет, — Ная поднялась с кресла. — Но предупреждаю: готовь план моего исчезновения заранее. Как только проклятие отступит и наша кровная клятва утратит силу, я уйду. Помогать тебе в дальнейшем я не намерена.
Она направилась к окну, не дожидаясь ответа, всем своим видом показывая, что хочет закончить этот фарс как можно скорее.
— Надо же, — со смешком бросил ей в спину Альберт. — Официальных новостей о помолвке еще нет, а моя невеста уже мечтает о побеге.
— Фиктивная невеста, — поправила она, оборачиваясь у окна. — Когда встреча с королем и королевой?
— На ужине. У нас есть час. Я покажу тебе ту часть замка, где ты сможешь находиться, приставлю к тебе слуг и отправимся в зал. Веди себя достойно. И помни: слуги не должны даже заподозрить, что наш брак — лишь сделка.
***
Альберт действительно повёл Наю показывать замок почти сразу, словно решил, что, если уж ей предстоит жить в этом доме — или, по крайней мере, убедительно делать вид, что она может в нём жить, — лучше не откладывать знакомство с лабиринтом коридоров, залов и лестниц.
Он шёл чуть впереди, не торопясь, с той сухой, собранной уверенностью, которая делала его похожим на человека, привыкшего, что само пространство уступает ему дорогу. Ная двигалась рядом, внимательно оглядываясь по сторонам. Её шаги были тише, чем можно было ожидать, а взгляд — цепким, почти насмешливым. Она будто не просто смотрела на замок, а уже мысленно решала, какие его углы ей нравятся, а какие — нет.
— Не заблудишься? — спросил Альберт, не оборачиваясь.
— Если и заблужусь, виноват будет не замок, а ты, — с сухой усмешкой ответила Ная. — Слишком много поворотов. У вас тут явно строили не для удобства, а для чувства собственной значимости.
— Замок и должен производить впечатление.
— Он и производит, — фыркнула она. — Особенно ощущение, что здесь можно умереть от старости, так и не дойдя до нужной двери.
Альберт тихо хмыкнул. В его молчании было больше одобрения, чем в обычной похвале.
Они проходили через галерею с высокими окнами, где свет скользил по каменным плитам и холодным стенам. Где-то внизу слышался приглушённый звон посуды, шаги слуг, далёкие голоса. Замок жил своей спокойной, почти церемониальной жизнью, и рядом с этим размеренным величием Ная казалась чем-то неожиданным — тенью, принесённой из другого мира.
Но именно поэтому они так хорошо смотрелись вместе.
Высокий, строгий Альберт, словно часть самого замка, и Ная — гибкая, бесшумная, с той холодной изящностью, которая напоминала о её расе. Рядом они выглядели не случайной парой, а чем-то удивительно цельным: он — камень, она — тень на камне. Он — дракон, которому принадлежит эта крепость, она — ведьма, которая, казалось, могла бы понимать такие стены лучше других.
Вскоре они вошли в один из внутренних залов, и Альберт наконец остановился.
— Здесь гостиная для официальных встреч, — сказал он, обводя взглядом просторное помещение. — Не путай с комнатами, где тебе можно позволить себе быть менее... представительной.
— Я запомню, — отозвалась Ная, оглядывая массивные кресла и тёмное дерево. — Хотя, если честно, мне уже нравится ваш замок. Он такой же надменный, как ты.
— Это комплимент?
— У тебя есть выбор: принять это как комплимент или как диагноз.
Он уже собирался ответить, но в этот момент в зал вошёл управляющий с двумя слугами. Те остановились чуть поодаль и поклонились сначала Альберту, потом Нае.
— Она будет нуждаться в сопровождении, — сказал Альберт без лишних вступлений. — Назначьте ей двух постоянных слуг. Одну — для одежды и покоев, вторую — для распоряжений и сопровождения по замку. И пусть знают: всё, что касается Наи, находится под моей защитой.
Ная повернулась к нему с лёгким удивлением.
— Это уже почти забота.
— Не обольщайся, — сухо отозвался он, но в тоне не было резкости.
И это не укрылось ни от неё, ни от слуг.
Один из них, молодой парень с растерянным лицом, поклонился ещё ниже.
— Как прикажете, милорд.
Женщина постарше, с прямой спиной и внимательным взглядом, лишь коротко оценила Наю и, похоже, сразу поняла, что та не из тех, кто будет терпеть лишнюю суету.
— Мы всё устроим, — спокойно сказала она.
Альберт кивнул, и слуги тут же удалились.
Вскоре они направились в сторону главного зала. Альберт шёл чуть быстрее, но в его напряжённой осанке всё ещё чувствовалось эхо недавнего разговора с отцом. После этой встречи его внутренний дракон, казалось, всё ещё не до конца успокоился.
В зале уже всё было готово. Длинный стол ломился от еды: лёгкие закуски сменялись сытными мясными блюдами, на серебряных блюдах поблёскивали бокалы и приборы. Стол был огромным, как и количество стульев вокруг него.
Подведя Наю к месту, Альберт по-джентльменски отодвинул для неё стул и помог сесть, затем плавно задвинул его обратно. Только после этого он занял своё место и скользнул взглядом по девушке, словно проверяя, как она держится в этой обстановке.
Она выглядела совершенно спокойно. Даже оковы на её руках не делали её слабой — напротив, придавали зрелищу что-то особенно мрачное и странное. Напоминая всем вокруг, что перед ними не гостья и не настоящая невеста принца, а ведьма, с которой его связывал лишь вынужденный, фиктивный брак ради снятия проклятия.
Ная не нервничала. В её глазах, напротив, блеснул азарт. Она сидела тихо, почти неподвижно, слишком собранная для человека, которого только что привели на ужин под охраной. И именно это больше всего настораживало Альберта.
Обычно язвительная, сейчас она будто спрятала все острые шутки, превратившись в хищницу, спокойно ожидающую, когда в зал войдут две важные персоны.
Альберт чуть наклонился к ней и тихо произнёс:
— При них можно не изображать влюблённую пару. Они знают о тебе. Но не вздумай провоцировать их.
Ная ничего не ответила. Только бросила на него короткий взгляд и снова уставилась на дверь.
Альберт сидел напряжённо, собранно, с тем выражением лица, по которому было трудно понять, что он думает на самом деле. Он держался так, словно всё происходящее было лишь ещё одним шагом в давно просчитанном плане. Рядом с ним Ная выглядела поразительно спокойно. Даже оковы не делали её слабой — скорее, придавали этой сцене ещё более мрачный и странный оттенок.
Когда двери распахнулись, первым в зал вошёл король, и почти сразу за ним внутрь хлынула охрана. Слишком много солдат для обычного семейного ужина. Их тяжёлые шаги, лязг доспехов, напряжённые взгляды мгновенно разрушили видимость дворцового спокойствия. Королева вошла следом, и по её лицу сразу стало ясно, что она пыталась предотвратить эту сцену, но не смогла.
Король даже не сел. Едва увидев Наю за столом рядом с сыном, он вспыхнул.
— Я не позволял выводить её из темницы для того, чтобы она ужинала здесь, как член королевской семьи, — резко бросил он. — Эту тварь нужно немедленно вернуть обратно.
Королева тут же попыталась его остановить. Она заговорила мягко, почти умоляюще, стараясь не разжечь его гнев ещё сильнее. Просила сначала успокоиться, напоминала, что криком и угрозами сейчас ничего не решить, что стоит хотя бы выслушать Альберта. Но король будто вовсе её не слышал. В его взгляде было столько ненависти и отвращения, что он уже всё решил заранее.
Альберт поднялся из-за стола. Он не выглядел растерянным — только раздражённым тем, что отец снова пытается давить там, где давно всё решалось расчётом.
— Запереть её обратно — значит разрушить план, — холодно сказал он. — Мы оба понимаем, что этот союз необходим.
Но защищал он не Наю как женщину и не как свою будущую жену. В каждом его слове слышалось другое: выгода, цель, необходимость. Ная была для него ключом к избавлению от проклятия, средством добиться желаемого, и король это тоже прекрасно понимал, отчего злился ещё больше.
— Ты готов связать себя с ведьмой ради собственной выгоды? — с презрением бросил отец, сжимая пальцы в кулак на столе.
— Я готов сделать то, что необходимо, — так же жёстко ответил Альберт, не отводя взгляда. — Даже если вам это отвратительно.
Пока между ними разгорался спор, Ная оставалась единственной, кто будто не участвовал в происходящем. Она сидела спокойно, с прямой спиной, не поднимая голоса и не пытаясь вмешаться. Когда крики стали громче, а охрана уже окружила её место у стола, она лишь неторопливо потянулась к приборам и начала есть.
Медленно, без спешки, словно находилась не среди разъярённого короля и вооружённых солдат, а на самом обычном ужине. Это спокойствие на фоне общего напряжения выглядело почти пугающим.
Один из стражников встал совсем рядом с ней, явно ожидая приказа схватить её и увести. Другой не сводил глаз с её рук в оковах, будто даже в таком виде опасался, что она может что-то сделать. Но Ная не пыталась сопротивляться. Она не могла использовать магию, и все в зале это знали. Однако даже без неё от девушки исходила такая невозмутимость, что рядом с ней нервничали уже не только слуги, но и сами стражники.
Король, не слушая ни жену, ни сына, уже почти отдал приказ увести её обратно в темницу, когда Ная наконец заговорила.
Она не повысила голос и не встала. Она лишь отложила приборы, подняла взгляд на короля и заговорила ровно, спокойно, будто объясняла очевидную вещь человеку, который сам не хотел её замечать.
— Можете снова запереть меня в темнице, если это успокоит вашу гордость, — произнесла она с ледяным спокойствием. — Можете приказать стеречь меня день и ночь, заковать ещё крепче, выставить меня чудовищем перед всем дворцом. Но от этого не исчезнет главное: наш с Альбертом план выгоден короне.
Она чуть наклонила голову, не сводя с короля глаз.
— Этот брак нужен не ради чувств и не ради прихоти. Он позволяет добиться того, чего иначе никто из нас не получит. Альберт избавится от проклятия, а королевство сохранит то, что может потерять, если всё разрушить сейчас из-за ненависти и страха.
Она говорила без мольбы, без вызова — только с холодной ясностью. И именно это подействовало на короля сильнее любых просьб.
Он не стал добрее и не изменил своего отношения к ней, но его ярость понемногу уступила место тяжёлому, вынужденному пониманию. В зале стало тише. Даже охрана замерла, ожидая, что он решит.
Король ещё несколько секунд смотрел на Наю так, словно одно её присутствие было для него оскорблением. Потом стиснул зубы и отвернулся.
— Мне отвратительно даже находиться с ней за одним столом, — произнёс он с глухой
неприязнью. — Но если этот фарс действительно необходим, то продолжайте. Только без иллюзий: она не станет частью этой семьи.
С этими словами он резко развернулся и вышел из зала. Охрана после короткого замешательства потянулась за ним, и только несколько стражников остались у дверей. Его уход не принёс облегчения — только оставил после себя тяжёлую, звенящую тишину.
Королева осталась. Некоторое время она просто стояла, будто давая комнате успокоиться после бури, а потом медленно подошла ближе. В отличие от мужа, в её взгляде не было ни ненависти, ни брезгливости. Только усталость, тревога и искреннее человеческое тепло, которое она, кажется, не умела скрывать даже сейчас.
Королева села рядом, не обращая внимания на то, как слуги напряглись от одного этого жеста. Она сказала, что не знает, чем всё закончится, но не хочет, чтобы в её доме к девушке относились только как к чудовищу. Что бы ни думал король, Ная сейчас под их крышей, а значит, имеет право хотя бы на человеческое обращение.
— Вы очень смелая, дитя, — тихо сказала королева, глядя на то, как Ная продолжает ужин. — Или очень безрассудная.
Ная встретила её взгляд без прежней холодности. С королём она говорила как с противником, а королеве ответила совсем иначе — мягче, с заметным уважением. Она не пыталась играть роль покорной пленницы, но в её голосе появилась тёплая благодарность за то, что королева хотя бы пыталась её защитить.
— Мне нечего бояться, тем более я уже нахожусь для ведьмы в самом опасном логове, — спокойно проговорила девушка и даже слегка улыбнулась, словно наконец позволила себе немного иронии.
— Мой муж — человек старой закалки, — наконец произнесла королева, явно испытывая лёгкий стыд за поведение мужа. — Для него мир делится на свет и тьму. Но я прожила при этом дворе достаточно долго, чтобы понять: самые страшные вещи часто творятся при свете дня.
— Мне не привыкать. Я давно уже ко всему этому привыкла, — спокойно отмахнулась Ная, продолжая есть.
— А чего хочешь ты, Ная? — вдруг спросила королева, подавшись вперёд. — Альберт хочет власти. Король хочет покоя. Но ты... ты сидишь здесь, в логове своих врагов, и ешь их еду. Какова твоя цена?
Ная медленно повернула голову. В тусклом свете факелов её глаза на мгновение блеснули чем-то, что не было похоже на человеческий взгляд.
— Свободы, — просто ответила она. — Но не той свободы, когда ты бежишь по лесу, скрываясь от арбалетчиков. А той, когда никто в этом королевстве больше не посмеет поднять руку на мой народ. Я хочу, чтобы страх, который вы испытываете ко мне сейчас, стал законом.
Королева вздрогнула. В этих словах не было ярости, только холодная констатация факта. Она поняла, что перед ней не просто помощница сына, а союзник, который в любой момент может перехватить инициативу.
— Вы стоите друг друга, — горько усмехнулась женщина, поднимаясь со своего места. — Два хищника за одним столом. Завтра будет бал в честь приезда послов. Прошу меня простить, но мне нужно поговорить с мужем. Хорошего вам отдыха.
И женщина поспешила удалиться, направляясь в покои к мужу, оставляя этих двоих вместе. Тёмноволосый так и не притронулся к еде, а девушка спокойно продолжала ужинать.
Но долго это не продлилось: вскоре Наю уже сопровождали в её комнату, находившуюся по соседству с покоями Альберта. Однако охрана, стоявшая у двери, только сильнее напрягала её.
Высокие окна доходили почти до потолка и выходили во внутренний двор, где ночью дрожали огни факелов. Тяжёлые бархатные шторы цвета тёмного вина были отодвинуты в стороны и собраны золотыми шнурами. Свет от ламп и огня ложился на пол мягкими пятнами, теряясь в узорах на тёмном паркете.
У стены стояла широкая кровать с резным изголовьем из светлого дерева, застеленная плотным покрывалом серо-дымчатого цвета. Постель выглядела слишком аккуратной, почти неприкосновенной, словно её постелили скорее для статуса, чем для сна. Рядом — небольшой столик с кувшином воды, чашей для умывания и несколькими свечами в кованом подсвечнике. Всё было чистым, дорогим и немного безличным.
У противоположной стены разместили высокий платяной шкаф и узкий комод, на котором лежал аккуратно сложенный свёрток с одеждой для неё. Там же стояло зеркало в узкой раме, в котором Ная могла видеть себя почти в полный рост — слишком удобная роскошь, от которой, впрочем, веяло чужим контролем.
В комнате был и камин — сейчас тёплый, но не разожжённый по-настоящему: в нём тлели угли, давая больше красного света, чем тепла. Над каминной полкой висел герб дворца — не как украшение, а как напоминание, где она находится.
И всё же при всей этой строгости в покоях было нечто живое: у окна стояло большое кресло с мягкой спинкой, а на подоконнике лежал тонкий плед, будто кто-то всё же предполагал, что здесь можно будет задержаться не только из необходимости. В воздухе чувствовался лёгкий запах воска, дерева и сухих трав, которыми, вероятно, недавно протирали мебель.
Это были покои, в которых можно было чувствовать себя гостьей, узницей или будущей невестой — в зависимости от того, как долго и на что смотреть.