Прости меня, моя любовь | Том Каулитц

SeaCamp.
POV:Nicole.

Искры от костра взмывали в угольно-черное небо, напоминая крошечные, задыхающиеся звезды. Позади меня, у самого костровища, звенела гитара, и чей-то смех тонул в ленивом шуме соснового бора. Весь отряд был там, согретый ленивым теплом лагерного вечера, но мне хотелось уединения. Отойдя на пару десятков метров, туда, где глухая стена кустарника граничила с освещенной поляной, я достала телефон. На экране светился чат с Абигейл. Пальцы быстро заскользили по стеклу: я пыталась уместить в одно сообщение всю ту бурю, что творилась в душе после странной игры в «правду или действие» и этого почти случившегося, прерванного Скайлер поцелуя с Томом.

Вдруг боковым зрением я уловила резкое, неестественное движение.Среди густых, переплетенных теней шиповника и малинника мелькнул силуэт. Крупный, угловатый, с темным рюкзаком

. Фигура двигалась быстро, пригибаясь к земле и стремясь к глухим воротам лагеря. Том. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле. Он бежал.

— Том! — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела подумать.

Он не обернулся. Лишь прибавил шагу, ломая сухие ветки на своем пути. Не раздумывая, я бросилась следом, напролом, прямо в неосвещенную чащу.

Тьма обступила меня мгновенно. Лагерный шум стал глухим, далеким. Острая крапива и цепкие ветки дикого кустарника безжалостно полосовали мои обнаженные ноги, оставляя жгучие, саднящие царапины. Я едва замечала эту боль, продираясь сквозь заросли. Подошвы кед скользили по влажной траве, заставляя мои руки не только раздвигать ветки кустов, но и стараться удержать равновесие.

— Том, стой! Куда ты? Пожалуйста, остановись! — кричала я ему в спину, задыхаясь от быстрого бега и липкого ночного воздуха.

— Отвали от меня, Николь! — его голос долетел из темноты хриплым, обозленным эхом. Он даже не замедлился, его шаги становились все быстрее, тяжелее. Он буквально прорубал себе дорогу к выходу из лагеря. — Не лезь не в свое дело!

— Да стой же ты! — взмолилась я, совершая последний рывок.

Я вылетела на небольшую просеку у самой границы лагеря, где забор стыковался со старыми железными воротами. Вытянув руку вперед, я вцепилась в рукав его куртки, а затем перехватила за запястье. Оно было ледяным и дрожало.

— Что случилось? — тяжело дыша, выдохнула я, заглядывая в темноту под его капюшоном. — Поговори со мной.

Том замер на долю секунды, словно наткнувшись на бетонную стену. А затем круто развернулся на пятках. С яростным, диким ругательством он с силой отдернул руку, вырывая свое запястье из моих пальцев. Капюшон слетел с его головы, открывая бледное, искаженное гневом лицо. В его глазах, поймавших слабый отсвет далекого костра, горело что-то пугающее, безумное.

— Что случилось?! Тебе, черт возьми, больше всех надо?! — его голос сорвался на крик, переходящий в хрип. Он сделал шаг на меня, нависая, и я невольно отступила. — У меня мать при смерти, Николь! Она умирает в больнице, понимаешь или нет?! А моему дорогому папаше просто плевать! Он запихал меня в этот гребаный лагерь, как ненужный хлам, просто чтобы я не путался под ногами и не мешал ему жить!

Каждое его слово било меня под дых. Я застыла, чувствуя, как внутри все сжимается от чужого горя, вылившегося на меня удушливой лавиной. А Том продолжал наступать, его грудь судорожно вздымалась, лицо дышало яростью.

— Ну что, довольна тому, что узнала? — выплюнул он, цинично и горько усмехнувшись. — Утолила свое любопытство? А теперь проваливай отсюда. Беги обратно. Можешь пойти поплакаться своей мамочке, рассказать, какой Том урод и психопат!

Вокруг нас звенела ночная тишина, нарушаемая лишь его рваным дыханием. Мои губы задрожали. Внутренний холод, который я прятала все эти годы, сковал меня изнутри. Я посмотрела на него снизу вверх, чувствуя, как к глазам подступают горькие слезы, и тихо, почти извиняющеся, пробормотала:

— У меня нет родителей, Том...

Слова упали между нами, как тяжелые камни.

Том осекся на полуслове. Его рот остался полуоткрытым, а ярость, секунду назад искажавшая его черты, испарилась, оставив лишь мертвенную бледность. Он отступил на шаг. Его глаза расширились от дикого, неподдельного шока. Вся его агрессивная, непробиваемая броня рассыпалась в прах за одно мгновение. Он смотрел на меня так, словно ударил ребенка.

— Что?.. — его голос внезапно стал совсем тихим, севшим. — Черт... Николь, я... я не знал. Прости. Я правда не знал.

Я отвела взгляд в сторону, разглядывая своих испачканные кеды, и обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять внезапную дрожь.

— Ничего страшного, — глухо ответила я, качнув головой. — Я все равно почти не помню их. Они умерли, когда я была совсем маленькой.

Том стоял неподвижно, опустив руки. Рюкзак за его спиной теперь казался непомерно тяжелым, тянувшим его к земле. В его глазах отразилось такое глубокое, искреннее сострадание и жгучий стыд, каких я никогда не видела у этого дерзкого, заносчивого парня. Ему было невыносимо стыдно за каждую свою выходку, за каждое брошенное в мой адрес слово.

Я набралась смелости, подняла голову и посмотрела ему прямо в душу. Этот вопрос мучил меня с первого дня смены, с той самой минуты, когда наши пути пересеклись.

— Том... скажи мне, почему ты так ко мне относишься? За что ты так возненавидел меня с самого начала?

Он шумно выдохнул, запустив пальцы в свои растрепанные дреды, и отвернулся к железным воротам. Его плечи судорожно вздогнули. Несколько секунд он молчал, собираясь с духом, словно решался на признание, которое могло его уничтожить. Наконец, он повернул лицо ко мне. Лунный свет мягко очертил его погрустневшие черты.

— Потому что я испугался, Николь, — признался он, и его голос задрожал от подступающих эмоций. — Ты... ты понравилась мне еще тогда, в самый первый день. Помнишь автобус? Ты зашла, вся такая светлая, спокойная, на тебя падали лучи солнца. А я сидел там, раздавленный новостями о маме, сожженный изнутри злостью на отца. И когда я посмотрел на тебя, у меня внутри будто что-то взорвалось. Я никогда раньше никого не любил, понимаешь? Я не знал, что это за чувство, оно казалось мне опасным, огромным.

Том сделал несмелый шаг ко мне, и на этот раз в его движении не было угрозы — только оголенная, кровоточащая искренность.

— Я дико испугался этих чувств, которые вспыхнули во мне против моей воли. Я чувствовал себя слабым, беззащитным перед тобой. Я не знаю, что мне делать с тем, как сильно меня к тебе тянет. Я делал все это специально. Разыгрывал это глупое шоу при всех, унижал, винил в игре в карты... Я просто хотел, чтобы ты возненавидела меня. Чтобы ты держалась от меня как можно дальше и никогда, слышишь, никогда не начала чувствовать ко мне что-то взаимное.

Он замолчал, тяжело дыша. Его взгляд метался по моему лицу, ловя каждую эмоцию, словно он ждал приговора. Вся его жестокость, от которой я плакала по ночам в подушку, оказалась лишь хрупким стеклом, за которым прятался испуганный, глубоко несчастный мальчишка. И этот мальчишка сейчас стоял передо мной, беззащитный и сломленный собственным горем.

Внутри меня что-то дрогнуло. Последняя обида растворилась в прохладном ночном воздухе, уступая место щемящей, непреодолимой нежности.

Я сделала шаг вперед, сокращая те несколько сантиметров, что разделяли наши миры, и внезапно обняла его. Сама не зная, откуда во мне взялась эта смелость, я крепко обхватила его руками за шею, утыкаясь носом в жесткую ткань его куртки.

Том вздрогнул. Он замер, вытянувшись в струну, словно мое прикосновение обожгло его сильнее, чем лесной пожар. Его руки беспомощно зависли в воздухе, пальцы судорожно сжались. Он явно не знал, что делать, — дикий уличный пес, которого впервые в жизни не ударили, а ласково прижали к себе. Но через долгую, бесконечную секунду его сопротивление окончательно рухнуло. Из его груди вырвался глухой, рваный вздох, и он обнял меня в ответ. Так отчаянно и сильно, словно я была его единственным спасательным кругом в этом шторме. Его пальцы до боли впились в мою спину, а голова опустилась на мое плечо. Я чувствовала, как крупно дрожит всё его тело.

— Не уходи, Том. Пожалуйста, останься, — прошептала я прямо ему в плечо, закрывая глаза. От него пахло сосновой хвоей и горьким дымом. — Ты не должен бежать. Побег ничего не исправит, ты ведь сам это знаешь. Твой отец совершил глупость, но здесь... здесь тебе не нужно защищаться от меня. Больше не нужно.

Я чуть отстранилась, но не отпустила его, мягко коснувшись ладонями его теплых щек, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Николь, я...