10 часть.
Утро было туманным и серым, таким будничным, что уже и привыкли. Как и говорил Кот, шел дождь, он был мелкий, но частый. На тренировке ребята наматывали уже 10 круг. Уставшие, потные и мокрые бегали кругами, переглядываясь. Сейчас же Чернов больше отдал предпочтение тренировке, нежели Тане, но внимание на неё обращал. Кидал взгляды в её сторону, следил за состоянием, за каждым движением, за выражением лица и конечно же поддерживал.
— Загоняли черти! — рявкнул Костя, пытаясь отдышаться.
— Что то сегодня не то с Антоном. — подметил Принц, кивнув в сторону начальника. Тот был сам не свой. Оглядывал ребят с пристальным взглядом, лоб сморщен, а глаза прищурены.
— Командир не с той ноги встал! — крикнул Бабай. По строю прошелся хохот.
— Отставить смех! Бабай, ещё круг бежишь. — приказал Антон Вячеславович, вызвав новый поток смеха парней и расстроенный взгляд Бабая.
После ещё нескольких кругов бега ребята остановились. Они тяжело дышали и глядели на начальника таким взглядом, будто сейчас заставят его самого бежать кругов сорок. Они ждали приказа «разойтись», чтобы пойти в курилку и обсудить сегодняшний ад. Что нашло на Вишневецкого? Но желанной команды не последовало.
Командир оглядел строй.
— Идем на склад, берем обмундирование и отправляемся в горы.
В строю послышались тяжелые вздохи и выражения в сторону Антона.
— Какие горы, Антон Вячеславович? — выкрикнул Кот, ели дыша.
— Самые обыкновенные! — рявкнул тот. — будете с обрыва на тросе подниматься и спускаться. Разойтись!
Ребята стали медленно расходиться, они до сих пор не отошли от двадцати кругов бега.
— Козел он!
— Пусть сам лезет, урод.
***
В горах было давольно холодно. Температура ещё более минусовая, чем в лагере. На самом склоне стоял непроглядный туман. Вниз по горе свисали три каната, а по ним спускались парни, цепляясь тросами. Сейчас там были Тяпа, Принц и Синица.
— Тяпа, твою мать! Ты не видишь куда наступаешь? — кричал Саныч, глядя вниз.
— Не кипишуй, начальник, все как надо! — усмехнулся парень.
— Синица, не спеши! — продолжал делать замечания инструктор. — Принц, сейчас сорвешься, сукин ты сын!
— Следующие Кот, Галка и Бабай, готовьтесь. — скомандовал Антон, стоя с какими то бумажками.
Костя подошел к Тане, сидящей и обрыва.
— Боишься?
— Есть такое. — нервно улыбнулась Галка. Все чего она и правду боялась это высоты.
Кот бережно обнял Таню за плечо, притянув к себе.
— Не боись, я рядом буду, если что подстрахую.
Таня улыбнулась. Слова Чернова хоть чуть чуть, но уверенности придали.
— Чернов, чего уселись? Ваша тройка. Бегом!
***
После очередной изматывающей тренировки ребята наконец отправились в курилку. Там они мигли думать о наболевшем, рассуждать в слух. В этом лагере их ни во что не ставили. Их ненавидели. Они — преступники, воры, карманники и прочие. Они — расходный материал. Они знали, что пойдут к немцам, встретят врага лицом к лицу, но выживут ли? Что им придется делать? Разве они виноваты? Разве заслужили умирать? Их гоняют как собак ноги после такого гудели так, словно их налили свинцом, а легкие при каждом вдохе обжигало колючим горным воздухом.
В углу курилки, привалившись спиной к почерневшему бревну, сидел Маэстро. Пальцы его, покрасневшие и огрубевшие от мороза, упрямо перебирали посиневшие струны старой, потрескавшейся гитары. Мелодия лилась тихая, тягучая, полная той щемящей тоски, которую каждый из них прятал глубоко под ребрами. Это была песня о теплых переулках, о временах, когда они еще не были «сволочами» и смертниками, а были просто дворовыми пацанами.
— Хорош душу травить, Маэстро, — негромко прохрипел Бабай, затягиваясь ядреной махоркой. Дым медленно поднимался к дырявой крыше навеса. — и так тошно. Ноги отвалятся скоро. Антон сегодня гонял, как сидоровых коз. Думал, там, на уступе, и останусь.
— Сдался ты Вячеславовичу, — хмыкнул Принц, поправляя сползающую на лоб шапку. Его лицо, обычно циничное и высокомерное, сейчас казалось серым от усталости. — ему за нас пайку дают. Сдохнешь — закопают в ущелье, делов-то. Одним меньше, одним больше. Мы же для них как оловянные солдатики.
— Заткнись, а? — огрызнулся Заяц, нервно подергивая плечом. Он сидел на корточках, обхватив руками колени, и никак не мог согреться. — и без тебя тошно. Вот выживем, вернемся в Москву... Я первым делом на Рижский рынок пойду. Там бабка одна пирожки с ливером продавала. Горячие, жирные... Дунешь на них — а они пахнут так, что с ума сойти можно.
— Мечтай больше, малой, — подал голос Кучер, лениво ковыряя ножом обледенелую доску скамьи. — до Москвы еще дожить надо. Нам вон завтра опять, небось, скалы штурмовать. Или с парашютом прыгать заставят. У меня от этих прыжков уже печенка к позвоночнику прилипла.
Кот сидел чуть в стороне, у самого входа в курилку. Он молчал, лениво крутя в пальцах незажженную папиросу — роскошь, которую он у Тяпы одолжил пару дней назад. Его плечо соприкасалось с плечом Тани.
Они сидели так близко, что сквозь толстую телогрейку Кот чувствовал ровное, успокаивающее тепло её тела. Вчера он впервые в жизни переступил через свою воровскую гордость и сказал ей то, что грело его в самые лютые морозы, а она обняла так, что казалось он дома, в Алма-Ате и войны никакой нет. Будто сейчас они пойдут к Тяпкиным домой. Но отпрянув, он понял, что находится так же в лагере.
Теперь между ними была тайна. Хрупкая, как первый лед на подмосковных лужах, но прочная, как сталь их ножей. Они по-прежнему искусно разыгрывали перед остальными привычную вражду и колкости, но здесь, в полумраке курилки, маски можно было ненадолго приоткрыть.
Таня сидела, обняв руками колени, и смотрела на тлеющий уголек самокрутки Бабая. Её темные глаза отражали слабый свет.
— Чего притих? — тихо спросила она, не поворачивая головы, так, чтобы слышал только он. В её голосе уже не было прежней колючей злости. Только тихая, усталая нежность, которую она позволяла себе только наедине с ним. — о чем думаешь?
Кот едва заметно улыбнулся углом рта. Он скосил глаза на Таню. На её щеке темнела небольшая ссадина — зацепила сегодня обломок скалы на подъеме. Сердце Кота болезненно сжалось. Ему хотелось протянуть руку, коснуться пальцами этой ссадины, подуть на нее, как в детстве делала мать, но вокруг сидели пацаны, и расслабляться было нельзя.
— Думаю, как бы нам завтра с тренировки соскочить. Ноги действительно гудят. А ты как? Сильно ушиблась, когда сорвалась?— так же тихо ответил он, прижимаясь своим плечом к её плечу чуть сильнее.
— Ерунда, — Таня шмыгнула носом и чуть заметно улыбнулась. — до свадьбы заживет. Если, конечно, доживем до этой свадьбы.
— Доживем, — твердо пообещал Кот. — Я тебя из этого ада вытащу, слышишь? Мы с Тяпой тебя не оставим. И Синицыну возьмем. Закончится всё это, уедем куда-нибудь далеко. Где тепло и снега этого проклятого нет.
Таня перевела на него взгляд. В её глазах на мгновение промелькнула детская, наивная надежда, которую тут же сменила привычная настороженность. Она едва заметно кивнула и снова отвернулась к ребятам.
Маэстро тем временем закончил песню. Последний аккорд долго висел в морозном воздухе, постепенно растворяясь в завывании ветра. Пацаны замолчали. Даже вечно ворчащий Бабай затих, глядя в темноту перед собой. В этой тишине каждый думал о своем. О неслучившемся детстве, о матерях, которые, возможно, уже забыли их имена, о сырых подвалах и о том, почему их жизнь повернула именно сюда — на эту ледяную вершину, где их учили только одному: как бы по ловчее сдохнуть.
— Тихо как... — прошептал Заяц, зябко кутаясь в шинель. — будто вымерли все.
— Не каркай, Заяц, — отозвался Кучер, убирая нож в карман. — Рано нам еще вымирать.
В этот момент со стороны плаца послышался тяжелый, размеренный хруст снега под подкованными сапогами. Ребята мгновенно подобрались. Кот напрягся, его рука инстинктивно скользнула к карману, где лежал складной нож. Таня чуть отстранилась от него, возвращая лицу привычное, холодное и безразличное выражение.
Из серого, клубящегося тумана у входа в курилку появилась грузная фигура в теплом полушубке. Это был дядя Паша — пожилой завскладом, один из немногих взрослых в лагере, кто смотрел на этих малолетних преступников не как на мясо, а как на живых, несчастных детей. Он часто подкармливал их сухарями и тайно приносил мазь для растертых в кровь ног.
Дядя Паша остановился у входа под навес. Пар густыми клубами вырывался из его рта. Его лицо, обычно добродушное, сейчас выглядело странно бледным и осунувшимся в желтоватом свете керосинового фонаря, висевшего неподалеку. Он обвел взглядом притихших ребят, а они тут же выбросили папиросы. Его глаза задержались на Коте.
— Сидите, орлы? — тихо, как-то без прежней теплоты спросил старик. — Да курите вы! — отмахнулся он, посмеявшись.
— Сидим, дядь Паш, — отозвался Бабай. — У вас там сухарей лишних не завалялось? Брюхо сводит после беготни этой.
Но дядя Паша даже не улыбнулся на привычную шутку. Он тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал в тишине курилки как погребальный звон. Кот почувствовал, как внутри него начинает разрастаться нехорошее, липкое предчувствие. Ветер за стеной словно взвыл еще громче.
Старик сделал шаг вперед, подошел вплотную к Коту и положил свою тяжелую руку ему на плечо. Рука дяди Паши слегка дрожала.
— Костя, — тихо, но отчетливо произнес он, глядя парню прямо в глаза. — Хорош курить. Тебя Антон к себе вызывает. Срочно.
В курилке мгновенно повисла мертвая тишина. Даже ветер как будто притих на секунду. Все знали: если Антон вызывает командира группы посреди ночи, да еще и с таким лицом, с каким пришел дядя Паша — это не к добру. Это значит, что мирные, хоть и адски тяжелые тренировки подошли к концу.
Кот медленно встал со скамьи, стряхивая с куртки налипший снег. Он бросил быстрый, мимолетный взгляд на Таню. В её глазах, расширившихся от внезапного страха, он прочитал безмолвный крик. Она всё поняла без слов.
— Понял, дядь Паш. Иду, — спокойно ответил Кот, хотя его собственное сердце сейчас бешено колотилось о ребра.
Он поправил ремень, шагнул из-под навеса курилки прямо в холодные объятия метели и пошел вслед за хромающим стариком к штабному бараку, еще не зная, что эта ночь разделит их жизни на «до» и «после».
_________________________________