Между нами вера

Если бы не эта девушка, которая засела у меня в голове, я бы спокойно доехал сейчас до университета. Её образ, её речь, её глаза... Да она серьёзно выматывает меня. И при этом с ней не выходит наружу тот демон, что обычно рвётся изнутри. Почему-то мне хочется видеть её.
Но что, если другие будут говорить ей колкости? Или, хуже того, попытаются прикоснуться?

Стоп. Почему от этих мыслей у меня будто кровь застывает в жилах, а челюсть сводит? Это ненормально. Засела, зелёноглазая.

Я притормозил мотоцикл на парковке университета. Сняв шлем, первым делом огляделся. Это место странное. Серьёзно. Но... притягивает, стоит признать.

Рад ли я, что переехал? Однозначно — да. Больше нет этих вопросов над головой, этих угнетающих слов.
Наверное, это воспитание и сделало меня таким бессердечным, холодным, агрессивным.

Я действительно хотел придушить каждого, кто выходил мне на путь. А кроме сестры и друга все вызывали у меня отвращение. Настолько, что меня тошнит от прикосновений девушек, от общения с ними. Или от попыток подружиться с каким-то полоумным, которого потом захочется влепить в ближайшую стену.

Я не горжусь этим поведением. Никогда не гордился.
Но если бы не оно, я бы, вероятнее всего, сейчас не стоял здесь, а где-то валялся мёртвым.
Мне нужно было стать сильным. Ради сестры. Чтобы приехать к ней. Чтобы тогда защищать её от родителей, которые так же давили на неё.

Я много задавался вопросом: где моя молодость?

У меня тихо и без спроса украли детство.

Пару слов, которые кажутся пустыми, на самом деле означают: я остался без окна. Без родного дома. Без мамы.

Я никогда не заплачу. В шесть лет, когда я, заплаканный, вернулся после тренировки с ранами и ссадинами, родители сказали:
— Мы зря, что ли, столько растили его? Господи, слабак какой.

Я был ребёнком, проживающим детство внутри. Я был добрым.
Но они каждый раз закрывали мне руки, когда я проявлял добро, спокойствие. Вы и научили меня жестокости.

И всё равно, с детским, наивным сердцем, мне хотелось тогда сказать, сидя один, обрабатывая раны:
«Ещё не уходи, папа... слишком рано. Я ещё не вырос...»

Но я знал, какой ответ получил бы.

Я сунул ключи от мотоцикла в карман и направился к входу в здание. Сейчас нужно было взять себя в руки, успокоить раздражение внутри.
Ещё нужно было найти аудиторию.

Я шёл вперёд, зацепив какого-то парня. Видно, учится здесь давно, подскажет.

— Триста сорок третья аудитория где? — сразу перешёл к вопросу, всё ещё держа его за капюшон.

Акцент подводил меня. Даже если я неплохо говорил по-турецки.День и ночь учил этот язык, чтобы переехать, чтобы сказать пару милых слов жениху сестры. Ведь этот слабоумный говорит только по-турецки.

— У тебя что, расписания нет? — сказал парень, отходя назад и глядя на меня как на врага народа.

Я покачал головой, сдерживая усмешку.

— Так знаешь или нет? — раздражение во мне нарастало.

— Третий этаж. Прямо до конца. Там третий и четвёртые курсы. На хирургию? А где твой халат?

— Я у тебя кабинет спросил, а ты мне интервью устроил. И не обязательно хирургия.

— Да ладно, ты не похож на офтальмолога, — усмехнулся он, будто угадав что-то важное.

Я фыркнул и обошёл его, чувствуя, как начинает болеть голова от его болтовни. Слишком много слов.

Я шел по коридору, чувствуя на себе десятки чужих взглядов. Эти белые стены давили. Слишком чисто, слишком правильно. Как будто в этом месте нет места людям вроде меня.

Пахло антисептиком, бумагой и кофе. Смешно, но именно этот запах будто вытащил воспоминание как я сидел у больничной койки сестры. Маленькие пальцы сжали мою руку, и она спросила:

— Братик, ты ведь не дашь им меня забрать?

Я тогда молчал. Просто кивнул. И с тех пор ни разу не позволил никому забирать у меня то, что мое. Не позволял, не позволю. Пусть ее жених думает по иному. Я приехал за своей сестрой.

   343.

Я остановился. Табличка чуть кривая, дверь приоткрыта. Изнутри доносились голоса — смех, шелест бумаг, гул голосов.

Я открыл дверь в аудиторию.
Запах дезинфектора, холод от кондиционера и лёгкая сырость старого здания.

Сразу бросилось в глаза: парты расставлены рядами, преподаватель ещё не пришёл, а студенты уже сидят и шуршат тетрадями.

Я прошёл вдоль рядов, неся на плечах тяжесть всех своих воспоминаний и привычку к сдержанной ярости.
Каждый взгляд, каждый шорох вокруг раздражал.
Сжал кулаки в карманах, чтобы не сделать глупость.
Нет, сегодня я не буду драться. Сегодня я просто буду сидеть.

Сел в самый конец, у окна.
Лучше всего с конца видно весь класс, лучше всего можно наблюдать и держать дистанцию.
Ни один человек не будет случайно близко, этого я точно не переживу.

После тонны скучных лекций на первой же паре, я почувствовал перезагрурзку мозга. Мы то старшие курсы, обучать что где как не нужно. Но эти агрессивные мотивационные речи. Мне выдали халат. Какой он раздражительный. Серьезно. Слишком чистый, слишком идеальный. Не мой стиль, как бы смешно не звучало.

Освободившись я вышел в коридор, который и без того пах спиртом. Не успев толком поднять глаза в меня врезается парень. Одарив его хмурым взглядом я встряхнул свое плечо.

—Смотри куда идешь, как мальчишка несешься. -раздраженно промолвил я.

кажется его подели мои слова, что он захотел  оскорбить меня. Нет, Адриан. Не сегодня же, в первый день.

Этот отродье дявола взбесил меня до каждой нервной клетки , я схватил его за воротник , мне хочется увидеть страх в его глазах. Я хочу видеть как он начнет дрожит. Да много чего я сейчас сделал бы с этим.

Я повернул голову инстинкто, чьей-то взгляд заставил меня отвернуться от моей жертвы для избиения.

Зеленоглазая.

Она смотрела на меня застыв. Ее глаза были распахнуты. Руки сжимали платок подправляя. что она здесь делает?

Но я знаю одно. Я успокоился.
Сердце перестало биться так злостно, мысли о том, чтобы вбить парня в стену, испарились. Негатив угас не сразу, но заметно. Мне вдруг не хотелось, чтобы она видела меня таким. Чтобы не видела эту расправу в глазах.

Но какого перепуга? Почему эта зеленоглазая так влияет.

Почему? Почему эта зеленоглазая так действует на меня? Почему в её неподвижном взгляде вся моя ярость растворилась, как соль в воде? Глубоко внутри что-то отозвалось, не память, не страх, а странное, тихое знание, которое я не мог объяснить.

Я отпустил воротник. Парень подталкивал плечом и шаркнул прочь, не сказав ни слова.