20
На кухне воцарилась тишина, которую нарушало лишь тихое тиканье часов на стене. Гриша продолжал сжимать её ладонь, его глаза не отрывались от лица Эвелины. В них читалось столько надежды и осторожного ожидания, что воздух вокруг них словно наэлектризовался.
Эвелина смотрела на него и видела не ту «звезду», не рэпера, которого обсуждают в миллионах пабликов, а того самого парня, который два года назад совершил главную ошибку своей жизни, но нашел в себе силы признать её и исправить. Она видела человека, который весь этот вечер не спал, пытаясь выжечь калёным железом любые упоминания о них в сети, лишь бы оградить её и сына от лишних глаз.
В какой-то момент всё стало неважным: и скандальные новости, и их общее прошлое, и даже тот страх, который она так долго носила в себе. Остался только он — человек, который пришел, чтобы остаться.
Эвелина медленно поднялась со стула. Гриша замер, ожидая, что она сейчас отойдет, как это было раньше, выстраивая невидимую стену. Но она не отстранилась. Она обошла стол и остановилась прямо перед ним.
Гриша поднял на неё глаза — в них отражалось всё то же волнение, как в их первую встречу много лет назад.
— Лина… — выдохнул он, едва касаясь её талии своими руками. Его прикосновение было робким, словно он спрашивал разрешения.
Эвелина не ответила словами. Вместо этого она медленно наклонилась и, преодолев последние сантиметры разделявшего их пространства, коснулась его губ своими.
Поцелуй был сначала робким, почти невесомым, как будто они оба проверяли, не является ли всё происходящее сном. Но через секунду Гриша, словно потеряв контроль, притянул её к себе ближе, углубляя поцелуй. В нем было всё: их общая боль, два года невыносимой тоски, раскаяние и та искра, которая не угасла, несмотря ни на что.
Для Гриши этот момент стал высшей точкой всего, к чему он шёл эти месяцы. Поцелуй Эвелины был для него не просто знаком прощения, а признанием того, что он больше не изгой в её жизни. Он почувствовал, как она расслабляется в его руках, как её пальцы запутались в его волосах, и в этот момент он окончательно понял: он дома.
Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Эвелина прижалась лбом к его лбу, и на её губах играла легкая, едва заметная, но самая искренняя улыбка за всё последнее время.
— Ты всё еще злишься? — тихо спросил Гриша, глядя в её глаза, которые сейчас светились мягким светом.
— Уже нет, — ответила она, погладив его по щеке. — Но это не значит, что ты всё искупил. У нас впереди еще много работы, Гриша.
— Я готов, — ответил он, и в его голосе прозвучало то самое мужское обещание, которое не нуждалось в клятвах. — На любую работу, на любую сложность. Лишь бы вы были рядом.
В этот момент за дверью детской послышался шорох, и через секунду в дверном проеме показался заспанный Матвей, который, видимо, проснулся от тишины и пошел искать маму.
— Мам? Папа? — сонно спросил малыш, протирая кулачками глаза.
Эвелина и Гриша одновременно обернулись к сыну. Они не отпрянули друг от друга, а наоборот, Гриша по-прежнему придерживал Эвелину за талию, и в этом жесте было столько семьи, сколько не было у них никогда прежде.
— Иди сюда, наш герой, — улыбнулась Эвелина, открывая объятия для сына.
Матвей, пошатываясь, добежал до них и уткнулся в Гришу, который тут же подхватил его на руки. В этой простой сцене было больше будущего, чем во всех планах, которые они когда-либо строили.
Теперь, когда границы были стерты, а правда стала их общей опорой, они знали — что бы ни писали завтра в пабликах, их жизнь принадлежала только им.
Продолжение следует...