8
Они сидели на деревянной скамейке в глубине тихого сквера. Весенний ветер лениво шелестел молодой листвой, а солнце мягко пригревало сквозь ветви деревьев. Маленький Матвей, устав бороться с ремнями коляски, мирно посапывал, уткнувшись носиком в плюшевого зайца.
Татьяна Николаевна держала Эвелину за руку, не отпуская ни на минуту. Лина тихо, без лишнего драматизма, рассказывала о том, как выживала эти два года. О страхе перед осуждением в Тюмени, о бессонных ночах перед родами, о том, как решилась переехать в Москву, чтобы начать всё с чистого листа. Она упомянула и Макса — крёстного Матвея, искренне поблагодарив судьбу за то, что в самый тёмный момент рядом оказался этот надёжный человек.
Слушая её, Татьяна Николаевна то и дело вытирала слёзы. Каждое слово Эвелины отзывалось в её материнском сердце глухой, ноющей болью. Ей было до безумия стыдно за сына.
— Линочка, девочка моя… — качала головой женщина. — Какая же ты сильная. И какая я дура, что не приехала к тебе тогда в Тюмени, когда Гриша сбежал. Ведь чувствовало моё сердце, что стряслось что-то страшное, а этот партизан твердил: «Мы просто расстались, мам, так бывает». Господи, да если бы я только знала про беременность! Я бы сама тебя забрала, сама бы выхаживала!
— Всё хорошо, Татьяна Николаевна. Всё уже в прошлом, — мягко ответила Лина, сжав её ладонь. — Мы справились. Матвей сыт, одет, у него есть всё необходимое. Я работаю удалённо, Макс помогает. Всё правда хорошо.
— А Гриша? — тихо спросила женщина, глядя на спящего внука. — Он ведь… он ведь видел его?
— Да. Мы случайно столкнулись на днях. Он вчера приходил… Пытался поговорить, просил прощения. Матвей даже дал ему свою игрушку. Но я… я пока не могу, Татьяна Николаевна. Мне слишком страшно снова поверить ему. Я боюсь, что он поиграет в «папочку» пару недель, а потом улетит на гастроли и забудет. А Матвей привыкнет.
— И правильно делаешь, Лина, — твёрдо произнесла Татьяна Николаевна, и в её глазах блеснула решимость. — Не давай ему спуску. Он должен заслужить право называться отцом. Деньги его — бери, пусть платит, это его обязанность. Но к ребёнку близко не подпускай, пока он не докажет, что поумнел. Я сама с ним поговорю. Сегодня же.
*
Вечером Гриша вернулся в свою просторную квартиру на Новом Арбате. На студии работа не клеилась — музыка казалась пустой, а в голове крутился один и тот же кадр: высокий парень Макс, держащий на руках Матвея.
Гриша разулся в прихожей и прошёл в гостиную. На кухне горел мягкий свет. За столом сидела его мама. Перед ней стояла нетронутая чашка чая, а сама она смотрела в окно, погружённая в тяжёлые думы.
— О, мам, ты уже здесь? — Гриша попытался улыбнуться и подошёл, чтобы поцеловать её в щеку. — Извини, что задержался на студии, там трек сводили…
Татьяна Николаевна не шелохнулась. Она медленно повернула к нему голову, и Гриша осёкся. На лице матери не было привычной тёплой улыбки. На него смотрели глаза, полные невыносимого разочарования и затаённых слёз.
— Садись, Григорий, — тихо, но таким тоном, от которого у него похолодело внутри, произнесла она.
Гриша медленно опустился на стул напротив.
— Мам… Что случилось? Тебе плохо?
— Мне? — Татьяна Николаевна горько усмехнулась. — Мне хорошо, Гришенька. А вот тебе должно быть очень плохо. Если у тебя, конечно, осталась хоть капля совести под всеми твоими брендовыми шмотками и миллионными контрактами.
Гриша сглотнул ком в горле. Внутри него зародилось нехорошее предчувствие.
— Я сегодня гуляла по городу, — продолжала мать, пристально глядя ему прямо в глаза. — И встретила Эвелину.
Сердце Гриши пропустило удар. Он побледнел.
— Мам… ты… ты видела её?
— Я видела не просто её, Гриша, — голос матери дрогнул, и на её глаза навернулись слёзы. — Я видела своего внука. Матвея. Который похож на тебя так, что у меня чуть сердце не остановилось прямо на улице. Скажи мне, сын… Как ты мог? Как ты мог бросить её беременную в девятнадцать лет и сбежать в эту проклятую Москву?!
Гриша закрыл лицо руками, утыкаясь локтями в стол. Плечи рэпера задрожали. Вся та броня, которую он выстраивал перед пацанами на студии и перед Эвелиной, окончательно рухнула перед мамой.
— Мама, я боялся… — глухо, сквозь слёзы выдавил он. — Я был идиотом. Я думал, что не справлюсь, что испорчу ей жизнь. Я думал только о своей карьере…
— Карьере?! — Татьяна Николаевна резко поднялась из-за стола, её голос сорвался на крик. — Ты променял собственного ребёнка на свои песенки?! На эту мишуру?! Да грош цена твоему успеху, Гриша, если твой сын называет чужого дядю крёстным, потому что родной отец оказался трусом! Эвелина плакала ночами, одна в чужом городе, пока ты здесь шампанское рекой лил!
— Мам, остановись, пожалуйста… — взмолился Гриша, поднимая на неё покрасневшие от слёз глаза. — Я знаю. Я всё знаю. Я ненавижу себя за это. Я вчера видел его, я хочу всё исправить! Я счёт на него открыл, я готов любые деньги отдавать, только бы Лина разрешила мне быть рядом…
— Деньгами ты свою трусость не закроешь, Григорий! — Татьяна Николаевна подошла к нему и крепко, но любя, положила руку на его склонённую голову. Её гнев уступил место глубокой материнской скорби. — Ребёнку нужен отец. Настоящий. Тот, кто будет рядом, когда он упадёт, когда заболеет, когда сделает первый шаг. Ты должен вымолить у Лины прощение. На коленях ползать должен, если понадобится. Но заслужить её доверие.
Гриша уткнулся лицом в ладони матери, беззвучно плача, как маленький мальчик.
— Я сделаю всё, мам, — прошептал он. — Клянусь тебе. Я сделаю всё, чтобы вернуть их.
Татьяна Николаевна гладила его по голове, понимая, что впереди у её сына самый сложный и важный экзамен в жизни. Экзамен на то, чтобы наконец стать мужчиной.
Продолжение следует...