Дьявольский шепот

Мы перебираемся в сад, где народу чуть меньше. В углу стоят шезлонги и несколько пустых мест у небольшого фонтана. Я устраиваюсь на одном из них, закидываю ноги на соседний и поднимаю взгляд к небу.

Небо просто потрясающее.

И ни следа Грегори.

Просто замечательный день.

Кенди садится рядом, поджав колени. Она смотрит на меня, затем на стакан с текилой, и снова переводит взгляд на меня.

Делает глоток из моего бокала, и тут же кривится:

— Боже, как можно пить эту отраву?

— Не нравится — не пей, — буркнула я.

— Я и не собираюсь, — она возвращает стакан. — Знаешь, может, сходим потанцуем? Внутри музыка отличная играет.

— Не-а. Мне тут нравится. Сегодня такой прекрасный день. Ты только посмотри, Кендс.

— Может, найдем Маркуса и устроим ему веселую жизнь? Судя по всему, он уже порядком подвыпил. Давай, подруга, — с мольбой в голосе она хватает меня за запястье. — Тебя нужно как-то расшевелить. Ты сама не своя.

— Ну, Кенди, — тяну последний звук. — Не сегодня. Хорошо?

Из ее груди вырывается долгий выдох и она откидывается на спинку шезлонга.

— Ну и сиди тогда тут. Ворчи. Пей свою горькую дрянь. А я пойду развлекаться.

— Ну и  иди.

— Ну и пойду.

Она не встает.

Мы наконец-то сидим в тишине о которой я так долго мечтала.

Кенди снова поворачивается ко мне:

— Так не пойдет. Смотри, тот мужчина в синей рубашке уже пялится на тебя так, будто ты — последний кусок пиццы на голодном фестивале. Иди, получай удовольствие. Твой Грегори ничего не узнает.

— Кенди, черт возьми, мы же не встречаемся.

— Ну и ладно, — она пожимает плечами. — Тогда я пойду за добавкой.

Не дав мне вставить ни слова — эта стрекоза растворяется в толпе.

В ту же секунду на соседнее место кто-то усаживается. Нагло, без приглашения. Шезлонг жалобно скрипит под тяжестью нового соседа.

— Ты — Стесси, верно?

Поворачиваю голову: передо мной — мускулистый брюнет с улыбкой, тягучей и хитрой, словно у Чеширского кота. Карие глаза с туповатым прищуром. На нем все черное и руки забиты татуировками, будто школьник перестарался с эскизами в скетчбуке.

Привычный типаж. Скучный. На любой вечеринке таких наберется не меньше дюжины.

Меня перестает интересовать, как он узнал мое имя и чего добивается.

— Допустим. Что хочешь?

— Дерек, — он протягивает мне широкую ладонь, игнорируя мое полное равнодушие.

Я не пожимаю. Откидываюсь на шезлонг, снимаю очки с головы, надеваю на глаза. Мир становится темнее. И лучше.

Закуриваю сигарету, выпуская дым прямо в его сторону, что ясно дает понять: продолжение разговора мне не нужно.

Он не смущается. Убирает руку, откидывается на спинку своего шезлонга, словно старый приятель, с которым мы уже миновали формальности и перешли к сухому «хватит болтать».

Понимаю, что настал тот момент, когда незнакомые парни на вечеринках совершенно перестали меня интересовать. Буду надеяться, что на это повлиял мой ум, а не внезапно вспыхнувшие чувства к малознакомому юристу по имени Грегори.

— Маркус говорил о тебе.

— Маркус много о ком говорит. У него вечно рот не закрывается. Мне эта информация ничего не дает.

— Он сказал, что ты — самая опасная женщина в этом доме.

Я смеюсь и пепел попадает на него.

Не специально. Честно.

Или специально? Улыбаюсь своей же шутке. У меня абсолютно нет чувства юмора. 

Дерек быстро смахивает красные огоньки. Не обращает внимание на то, что они прожгли ему шорты.

— Маркус — придурок. Если будешь много его слушать, то отупеешь, как и он.

Дерек смеется, как будто я его забавляю: 

— В любом случае: мне это нравится, — он наклоняется чуть ближе и поднимает свой бокал. — Люблю опасных женщин. Может, выпьем?

«Конечно, нравится, — думаю я. — Тебе бы и пылесос понравился, если бы он двигал бедрами и у него были сиськи».

Смотрю на свой стакан. Текила почти закончилась. 

Использовать его, как официанта и послать куда подальше было бы неплохой идеей. Тем более Кендс куда-то пропала. К черту.

— Только если ты угощаешь.

— А ты во мне сомневалась? — он подмигивает.

— Я вообще ни в чем не сомневаюсь, — я докуриваю до конца и гашу сигарету о подлокотник шезлонга. Оставляю черный след на пластике.

Маркус потом пусть сам оттирает или купит новый. Мамуля ведь скинет денюжку «несчастному» студенту.

— Какая же ты… — он качает головой, подзывая бармена.

Не могу разобрать что, но шепчет ему на ухо. Тот ехидно улыбается и бежит к бару.

— Все нормально?

— Конечно. Ты ведь ни в чем не сомневаешься. Или уже передумала?

Бармен ставит передо мной новый стакан. Я выпиваю бокал залпом. Хоть что-то приятное в нашем «знакомстве». 

А потом мир начинает плыть.

Я не сразу понимаю, что это не от текилы.

Я не сразу понимаю, что это — «совсем не от текилы».

А когда понимаю — уже становится слишком поздно.

С каждой секундой мое тело становится чужим, тяжелым, непослушным. Пульс колотится где-то в горле, и я слышу его в ушах. Пытаюсь сфокусировать взгляд на лице Дерека — черты плывут, расплываются, будто я смотрю на него сквозь толщу воды.

— Ты в порядке? — его голос громкими противными импульсами доносится до меня.

Я хочу ответить «да». Или «нет». Или послать его на хер. Но язык не слушается. В горле встает ком, мешая дышать.

Пробую подняться — ноги не держат. Это не алкоголь. Алкоголь так не работает. Это что-то другое. Внутри меня нарастает паника. 

— Пойдем, милая, — его пальцы впиваются мне в предплечье. 

Мне так больно. Я почувствую синяк завтра. Или послезавтра. Если доживу. 

Он притягивает меня ближе:

— Думаю, ты просто устала. Я тебе помогу.

— Нет, — выдыхаю я. Губы немеют, как будто приклеенные. — Я сама.

Он не слушает и подхватывает меня на руки. 

Моя голова словно весит больше меня и я не могу ее поднять. Не могу даже повернуть в сторону.

Он что-то мне подсыпал. Нужно срочно прийти в себя и позвать на помощь.

Этого точно не может быть.

Чьи-то лица проплывают мимо. Пятна. Размытые, цветные пятна. Кто-то смеется. Смех похож на звон колокольчиков или на треск льда. Не могу разобрать.

«Смотрите, — смеющийся голос доносится словно из другого мира. — Кто-то сегодня хорошо повеселился».

«Я не хотела. Мне плохо. Помогите», — кричу я внутри самой себя. 

Всем плевать. Здесь каждый сам за себя.

Он несет меня через гостиную. Потолок плывет. Люстры проплывают надо мной одна за другой. Я считаю их.

Одна. Две. Три. Четыре. Семь. Стараюсь не думать о том, что будет, когда мы поднимемся наверх.

Мы будто отрываемся от пола. Кажется, — это лестница. Или я уже умерла.

Каждый шаг отдается в висках как удар колокола. Коридор. Длинный. Бесконечный. Как эта ночь. 

Он открывает дверь плечом.

Опускает мое тело на кровать, и я оседаю на матрас, как мешок с костями. Голова падает на подушки. У меня нет сил, чтобы поднять голову.

Мое тело накрывает, будто накрывает волной.

Он садится рядом и дышит перегаром мне в лицо: 

— Мне кажется, или ты слишком напряжена, милая? — он наклоняет голову и разглядывает меня, словно шлюху с трассы. 

В горле ком, мешающий сказать хоть что-то. Силы совсем покинули мое тело.

— Может, я как-то могу помочь тебе расслабиться?

Он проводит пальцем по моей руке — от запястья до плеча. Я чувствую его прикосновение, но не могу отдернуть руку.

— Убери руку, — пытаюсь сказать, но выходит хриплый, едва слышный звук.

— Что? Я не расслышал, малышка. Повтори. — он наклоняется ближе и я чувствую отвратительный запах выпивки.

— Убери, — повторяю я. 

— Ты просто стесняешься. Это нормально, — Дерек смеется.

Затем наклоняется и целует меня. В губы. Я не могу отвернуться. Не могу оттолкнуть. Просто лежу и смотрю в потолок.

Считай до ста. Потом все закончится.

Он углубляет поцелуй, проводит рукой по моей груди. Пальцы расстегивают замок на моих джинсах. Я слышу металлический звук и ощущаю, как молния расходится вниз.

Внутри все обрывается.

Я думаю о Грегори. О том, как мы целовались. Как он смотрел на меня.

Почему он мне сегодня не написал?

Мы бы встретились и я бы никуда не пошла.

Грегори ведь следит за мной. Почему он не поехал в дом Маркуса, чтобы заявить свои права на меня? Он ведь обещал, что не позволит никому причинить мне боль. Он врал. Как и все, кого я знала. Врал.

Ненавижу его.

— Все будет хорошо, милая, — Дерек смотрит на мои джинсы, которые стягивает вниз вместе с бельем. — Тебе понравится.

— Пожалуйста, — слезы наполняют мои глаза. — Пожалуйста, остановись.

— Какая же ты сексуальная. Я еще никогда такую не видел, — бормочет он, проводя ладонью по моему животу сверху вниз. — Ты особенная. Ты знала? Не зря ведь мой старый друг выбрал тебя.

Мою голову болезненно ударяет осознание того, что они знакомы. Почему? За что?

Я закрываю глаза.

Думаю о том, что если не буду его видеть — этого не происходит. Это кино. Плохое кино. Скоро выключат свет, и я пойду домой.

Слезы текут по щекам. Я ненавижу них. Ненавижу себя за то, что не могу двинуться. Ненавижу его. Ненавижу этот дом, эту кровать, эту музыку, которая продолжает долбить где-то внизу.

— Да расслабься ты. Я знаю, что ты за этим и приехала.

Я закрываю глаза и чувствую себя грязной.

Мысленно напеваю песню, которую отец пел мне, когда я не могла заснуть.

— You are my sunshine… My only sunshine…, — тихо напевает мне папа, поглаживая меня по голове.

Я впиваюсь в папину руку ногтями, но продолжаю напевать вместе с ним.

— Please… don’t take… my sunshine… away, — выдыхаю я и медленно начинаю засыпать.

А потом: с громким стуком вылетает дверь.

Я едва приподнимаю голову, пытаясь понять, кто пришел, чтобы меня спасти. Комната плывет перед глазами — от того, что мне подсыпали. От страха. От всего сразу. 

Но я замечаю его и мое зрение фокусируется.

Белая рубашка. Закатанные рукава. Светлые волосы, взмокшие на лбу. И пронзительный взгляд полный ненависти.

Грегори. Мой ангел с надломленными крыльями, который не может спасти меня по-настоящему, а лишь разбиться вместе со мной.