Лагерь.

В комнате 13 наконец-то наступила тишина.

Не настоящая, конечно. Настоящей тишины здесь не бывало по определению — слишком много психопатов на квадратный метр. Но относительная. Та, когда никто не орёт, не кидается подушками и не пытается доказать Мефилесу, что олень на плакате — не пророк.

Соник спал на Сильвере ровно семнадцать минут.

Потом ему надоело.

Не спать. Надоело лежать без дела.

Он открыл глаза — зрачки-звёздочки моргнули и стали обычными, круглыми, но с хитрецой — и медленно, как ленивый кот, сполз с Сильвера набок. Но с кровати не слез. Нет. Зачем?

Вместо этого его рука нырнула куда-то в изголовье, в ворох одеял, и извлекла оттуда... блокнот.

Сильвер дёрнулся.

— Это мой.

— А теперь мой, — безапелляционно заявил Соник, уже пролистывая страницы. — О, яблоки. О, ещё яблоки. О, тут ты нарисовал яблоко в профиль. Сильвер, у тебя проблемы.

— У меня творческая натура! — возмутился Сильвер, пытаясь выхватить блокнот обратно, но Соник увернулся с той ленивой грацией, которая сводила с ума всех вокруг уже который год.

— Натура у тебя яблочная. Сядь ровно.

— Что?

— Сядь ровно, говорю. — Соник развалился на кровати, привалившись спиной к плечу Сильвера, подтянул колени, положил блокнот на бедро и взял карандаш. Не простой. Чёрный, чуть заточенный, явно Сильверов. — Не дёргайся.

— Ты собрался меня рисовать?

— Не ори.

Сильвер замер.

Соник начал водить карандашом по бумаге.

Странное дело — он делал это тихо. Без обычного своего шума, скачек и комментариев. Просто сидел, привалившись к Сильверу, и рисовал. Карандаш шуршал по шершавой бумаге. Линия за линией. Штрих за штрихом.

Сильвер не двигался. Не потому, что боялся — хотя немного боялся. А потому, что ему было удобно. И потому, что из-за плеча Сонтка — нет, с плеча Соника, он же под ним, как под одеялом — открывался отличный обзор на рисунок.

Сначала он не понял, что там. Просто линии. Потом — овал лица. Потом — пряди волос, падающие на лоб.

Свои.

Сильвер узнал свои волосы.

Его зрачки расширились.

Соник рисовал дальше. Шею. Плечи. Лёгкий наклон головы — такой, какой бывает, когда Сильвер задумывается и смотрит куда-то вдаль. А потом... потом карандаш вывел что-то округлое, с лепестками, прямо над правым ухом.

Ромашка.

Соник рисовал его. Сильвера. С ромашкой в волосах.

Фон становился мягким, размытым — трава, небо, лёгкие облака. Поляна. Он стоял на поляне, такой спокойный, почти прозрачный на солнце, с этим глупым цветком в белых волосах, и смотрел куда-то с лёгкой, едва заметной улыбкой.

Сильвер перестал дышать.

Зрачки его заметались по комнате — по стене, по плакату с оленем, по Шедоу (который даже не притворялся, что не смотрит — он смотрел в упор, побледнев ещё сильнее обычного), по Мефилесу (который кивал, как будто всё знал заранее), — но каждый раз возвращались к рисунку.

К ромашке.

К себе — такому, каким его видит Соник.

Не задира. Не жертва. Не «белый дружок». А кто-то... почти нежный.

— Готово, — сказал Соник.

Он оторвал лист от блокнота (с треском, варварски, как будто это не художество, а просто клочок бумаги) и сунул его Сильверу в руки.

Лицо у синего было каменное.

Абсолютно невозмутимое. Будто он только что нарисовал не портрет друга с цветком в волосах, а очередное яблоко.

— Только не дрочи на этот рисунок, — сказал Соник с той убийственной прямотой, которая была доступна только ему. — И на меня тоже. Я не буду помогать. Хи-хи-хи.

«Хи-хи-хи» прозвучало как приговор.

Сильвер уставился на рисунок. На ромашку. На себя. На ромашку снова.

— Я... я... НЕТ! — выдохнул он и со всей силы уткнулся лицом в подушку.

Красный. Как клубника. Как помидор. Как закат над этим чёртовым лагерем.

Из-под подушки донеслось неразборчивое мычание.

Мефилес покрутил пальцем у виска — но с уважением.

Шедоу...

Шедоу сидел на своей кровати, поджав губы.

Он смотрел на Сильвера, который зарылся лицом в подушку, на Соника, который с каменной рожей ковырял в носу, и на рисунок, который всё ещё сжимали дрожащие пальцы белого.

Ромашка.

Соник нарисовал Сильверу ромашку.

Шедоу подарил бы Сонику всё поле. Все цветы мира. Свою чёртову жизнь, если бы тот попросил.

Но Соник даже не смотрел в его сторону.

И никогда не смотрел.

— Пойду, — сказал Шедоу вслух, поднимаясь.

— Куда? — спросил Соник, не поворачивая головы.

— Подышу.

Он вышел в коридор, закрыл за собой дверь и прислонился лбом к холодной стене.

Сосны. Птицы. Где-то кричал Скордж.

И сердце в груди — глупое, уставшее, безнадёжное — стучало в такт одному имени.