Эхо

Шанхай. Квартира Инь. Первые дни после родов.

Они вернулись домой через три дня.

Инь вошла в квартиру с Син на руках и замерла на пороге. Всё было по-другому. Те же стены, та же мебель, те же шторы на окнах. Но теперь здесь пахло не только ею — пахло им. Лу Юэ провёл здесь последние дни, пока она была в больнице: приготовил детскую, разложил пелёнки, поставил кроватку. На подоконнике стоял букет белых лилий — её любимых. Она не помнила, чтобы говорила ему об этом.

— Ты… ты всё это сделал? — спросила она, оглядываясь.

— Я хотел, чтобы ты вернулась в готовый дом, — ответил он, стоя в дверях. — Чтобы тебе не пришлось ни о чём думать. Только о себе и о ней.

Она прошла в детскую. Маленькая комната, выкрашенная в нежно-розовый, с деревянной кроваткой и мобилем из фетровых звёзд над ней. На стене — рисунок: ночное небо с месяцем и россыпью звёзд. Звёзды. Как те, на которые она смотрела в детстве, когда бабушка ещё была жива и говорила: «Ты моя звёздочка, Инь-Инь. Светишь даже в самой тёмной ночи».

Она замерла, глядя на этот рисунок. Он не мог знать. Она никогда не рассказывала ему о бабушке, о звёздах, о том, как та называла её звёздочкой. Или… рассказывала? Может быть, в те редкие моменты, когда они сидели вдвоём и говорили о простых вещах. Может быть, она обмолвилась случайно, не придав значения. А он запомнил.

— Откуда ты знал? — прошептала она. — Про звёзды. Про лилии. Про всё.

Он помолчал, потом сказал:

— Я слушал. Все эти месяцы. Ты говорила, а я запоминал. Твои любимые цветы, твой любимый чай, то, как ты хочешь назвать дочь, то, что бабушка называла тебя звёздочкой. Я запоминал всё.

Она повернулась к нему. Он стоял в дверях детской, не решаясь войти, и смотрел на неё. В его глазах была та самая уязвимость и что-то ещё. Надежда.

— Спасибо, — сказала она. — За дом. За всё.

— Это меньшее, что я могу сделать.

— Перестань, — она покачала головой. — Ты уже сделал больше, чем кто-либо. Я не простила тебя. Но я… я благодарна. Правда.

Он кивнул. Не нашёлся, что ответить. Просто стоял и смотрел, как она укладывает Син в кроватку, как поправляет одеяльце, как гладит её по головке. Мобиль из фетровых звёзд тихо покачивался над кроваткой, отбрасывая мягкие тени на стены.

— Я пойду, — сказал он наконец. — Тебе нужно отдохнуть.

— Останься, — вырвалось у неё. — На ужин. Если хочешь.

Он замер. А потом медленно кивнул.

— Если ты хочешь.

— Хочу.

Он остался. Они ели молча, как всегда, но это молчание было другим. Не напряжённым. Уютным. Син спала в своей кроватке под звёздами, которые нарисовал её отец, и в квартире было тихо и спокойно.

Когда он уходил, она сказала:

— Приходи завтра. Если сможешь.

— Смогу, — ответил он. — Всегда смогу.