27
Полгода спустя Лондон встретил их новой весной — промозглой, сырой, с туманами, которые уже не казались такими мрачными. Бейкер-стрит, 221Б, стала домом не только для Холмса, Софьи и миссис Хадсон, но и для тихого, ничем не нарушаемого счастья, которое они берегли как самую ценную улику.
Но в последние недели Софья начала замечать странности.
Сначала это было платье. То самое, вишнёвое, облегающее, которое когда-то сидело как влитое — а теперь вдруг стало тесновато в бёдрах. Она стояла перед зеркалом, поворачиваясь то одним боком, то другим, и не верила своим глазам.
— Ты чего замерла? — спросил Холмс, проходя мимо комнаты с папкой в руках. — Мы опаздываем к Лестрейду.
— Иду, — ответила она, торопливо натягивая другое платье — свободнее, тёмно-синее, которое скрывало то, что не должно было быть видно.
Она списала всё на стресс. На то, что миссис Хадсон кормила их как на убой. На то, что она наконец-то начала есть нормально после той ужасной недели. Но через месяц платье пришлось сменить снова. Ещё через две недели — ещё раз.
— Ты поправилась, — заметила миссис Хадсон однажды утром, когда Софья стояла у плиты и помешивала кашу.
— Я заметила, — сухо ответила Софья, не оборачиваясь.
— Это хорошо, — сказала тётя, подходя ближе. — Ты была слишком худая. А теперь — как румяное яблочко.
— Я не хочу быть румяным яблочком, — огрызнулась Софья и ушла к себе.
Миссис Хадсон только покачала головой, но ничего не сказала.
Холмс, как ни странно, ничего не замечал. Он был поглощён новым делом — исчезновением трёх женщин из богатых семей, и пропадал то в архивах, то на допросах, то в своих химических экспериментах, которые стали ещё более странными, чем обычно.
— Ты сегодня не ела, — сказал он как-то вечером, застав её перед пустой тарелкой.
— Не хотелось, — ответила Софья, отодвигая стул.
— Ты бледная, — заметил он, прищурившись. — И круги под глазами. Ты спишь?
— Сплю, — солгала она.
Она не спала. Она лежала по ночам и смотрела в потолок, считая дни. Дни, когда у неё была последняя «гостья». Она считала и пересчитывала, хотя знала счёт наизусть. Четырнадцать недель. Возможно, пятнадцать. Она перестала вести календарь, когда поняла, что ответ будет слишком страшным.
Она купила тест в аптеке — маленькую полоску, которую надо было опустить в стакан с утренней мочой. Сделала это тайком, пока Холмс спал, пока миссис Хадсон возилась на кухне. Две полоски. Чёткие, яркие, не оставляющие сомнений.
Софья села на край ванны и смотрела на них, не видя. Её руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле.
— Господи, — прошептала она. — Что же я наделала.
Она не сказала Холмсу. Не в тот день, не на следующий, не через неделю. Она придумывала слова, репетировала перед зеркалом, но каждый раз, когда открывала рот, язык прилипал к нёбу.
«Шерлок, я беременна».
«Шерлок, у нас будет ребёнок».
«Шерлок, я не знаю, что делать».
Она не могла. Она боялась. Не его реакции — нет, Холмс был предсказуем в своей непредсказуемости. Она боялась себя. Боялась, что не справится. Боялась, что ребёнок родится таким же «безумным», как она, или таким же холодным, как он. Боялась, что не сможет защитить его в мире, где убивают женщин на балах, а кассиров — в их собственных квартирах.
Она стала избегать его. Не явно — просто находила дела, которые требовали её присутствия в другой комнате. Ложилась спать раньше, вставала позже. Отвечала односложно, не глядя в глаза.
На пятый день такого поведения Холмс не выдержал.
Он вошёл в гостиную, где она сидела с книгой (которую не читала), закрыл дверь и сел напротив.
— Софа, — сказал он. — Что происходит?
— Ничего, — ответила она, не поднимая глаз.
— Ты не ешь. Ты не спишь. Ты избегаешь меня. Ты плакала сегодня утром — я видел красные глаза. Я не идиот, Софья. Говори.
Она закрыла книгу и положила её на колени. Её пальцы побелели от напряжения.
— Я не могу, — прошептала она.
— Можешь, — сказал он, вставая и подходя ближе. — Ты можешь всё. Ты сумасшедшая, помнишь?
— Шерлок, — она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы. — Я беременна.
Он замер. Его лицо не изменилось — ни тени удивления, ни радости, ни страха. Просто пустота, как у покерного игрока, который смотрит на последнюю карту.
— Ты уверена? — спросил он тихо.
— Да. Тест. Две полоски. И... я не... у меня не было уже три месяца. Я думала, это от стресса. Но нет.
Холмс медленно опустился на колени перед её креслом, взял её руки в свои.
— Почему ты не сказала раньше? — спросил он.
— Боялась, — ответила она, и слёзы покатились по щекам. — Боялась, что ты не захочешь. Что ребёнок помешает. Что я не смогу. Что мы не сможем. Что мир слишком опасен. Что я — плохая мать. Что...
— Стоп, — сказал он, прижимая её ладони к своим губам. — Стоп. Дыши.
Она задышала — глубоко, прерывисто, как после бега.
— Софа, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я не знаю, что значит быть отцом. Я не знаю, как менять пелёнки, как играть с детьми, как говорить с ними о жизни. Я не знаю, как сделать так, чтобы они не боялись темноты. Я не знаю ничего.
Она всхлипнула.
— Но я знаю одно, — продолжил он. — Я люблю тебя. Я любил тебя, когда ты была худой как щепка. Я люблю тебя сейчас, когда ты набрала вес. Я буду любить тебя, когда ты станешь огромной, как дом, и не сможешь завязывать шнурки. И я буду любить нашего ребёнка. Потому что он — часть тебя. А ты — часть меня.
Она разрыдалась — громко, в голос, как ребёнок. Он обнял её, прижал к себе, гладил по спине, по волосам, по плечам.
— Ты плачешь, — сказал он. — Это гормоны?
— Не знаю, — всхлипнула она. — Наверное.
— Тогда я куплю тебе шоколад, — сказал он. — И мы пойдём к врачу. Вместе.
— Ты пойдёшь со мной? — спросила она, отрываясь от его плеча.
— Я пойду с тобой везде, — ответил он. — Ты забыла? Я обещал.
Она улыбнулась сквозь слёзы — в первый раз за эту долгую, страшную неделю.
— Я люблю тебя, Шерлок Холмс, — сказала она.
— А я люблю тебя, Софья Графская, — ответил он. — И нашего маленького безумца. Или безумицу. Всё равно.
В дверь постучали — осторожно, неуверенно.
— Всё в порядке? — спросила миссис Хадсон. — Я слышала крики.
— Всё в порядке, тётя, — ответила Софья, вытирая слёзы. — Даже лучше, чем в порядке.
— Тогда я поставлю чайник, — сказала тётя, и её шаги удалились.
Холмс помог Софье подняться и обнял её — крепко, надёжно, как стену, за которой можно спрятаться от всего мира.
— Я так испугалась, — прошептала она, уткнувшись носом в его плечо.
— Я знаю, — ответил он. — Но теперь не бойся. Теперь мы будем бояться вместе.
Она подняла голову и посмотрела на него — на его острые скулы, на тени под глазами, на губы, которые так умело целовали её.
— Ты станешь хорошим отцом, — сказала она.
— Откуда ты знаешь? — спросил он.
— Потому что ты хороший человек, — ответила она. — Ты просто прячешься.
— А ты меня раскусила, — усмехнулся он.
— Я тебя раскусила в первый день, — ответила она. — Когда ты пришёл с улицы, пахнущий дождём и табаком. Я сразу поняла, что ты — мой.
— Твоя сумасшедшая интуиция, — сказал он.
— Моя сумасшедшая любовь, — поправила она.
Они поцеловались — долго, нежно, обещая друг другу всё, что только можно обещать.
А внизу миссис Хадсон заваривала чай и улыбалась, сама не зная чему. Но сердце подсказывало: скоро в доме станет на одного человека больше.
И это будет счастье.