28
Врач, к которому их направила миссис Хадсон («Лучший в Лондоне, милый, принимает только по знакомству»), принимал в тихом районе недалеко от Гайд-парка. Кабинет оказался светлым, с высокими окнами и старыми дубовыми панелями, пахло здесь ромашкой и чем-то аптечным, успокаивающим.
Софья сидела на краю кушетки, обтянутой белой простыней, и сжимала край своего свободного тёмно-синего платья. Она выбрала его специально — ничего облегающего, ничего, что выдавало бы то, что она пока не готова была показывать миру.
Холмс стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на улицу. Но Софья знала, что он не видит ни прохожих, ни экипажей, ни серого лондонского неба. Он слушал. Он всегда слушал, когда дело касалось её.
Дверь открылась, и вошёл доктор Мейсон — высокий, седой, с умными усталыми глазами и длинными пальцами пианиста.
— Миссис Холмс? — спросил он, глядя на Софью.
Она замерла. Сердце пропустило удар.
Холмс обернулся. На его лице не дрогнул ни один мускул.
— Да, — сказал он ровным, спокойным голосом. — Моя жена.
Софья смотрела на него, не веря своим ушам. Они никогда не обсуждали это — смену фамилии, официальный статус. В их мире, полном погонь, выстрелов и лжи, брак казался чем-то далёким, ненужным, почти смешным.
Но сейчас, здесь, в этом кабинете, он назвал её своей женой. Своей фамилией. Без колебаний. Без сомнений.
— Миссис Холмс, — повторил доктор Мейсон, не заметив её замешательства. — Присядьте, пожалуйста, удобнее. Давайте посмотрим, что у нас.
Она села, всё ещё не приходя в себя. Холмс подошёл и встал рядом — так близко, что его пальцы коснулись её плеча. Маленькое, почти незаметное прикосновение, которое говорило: «Я здесь. Я рядом. Ты не одна».
Осмотр занял около часа. Доктор задавал вопросы — когда была последняя «гостья», были ли тошноты, головокружения, боли. Измерял давление, слушал живот через специальную трубу, что-то отмечал в блокноте.
— Ну что ж, — сказал он наконец, снимая очки и глядя на них обоих. — Поздравляю. Вы беременны. Где-то шестнадцать-семнадцать недель. Сердцебиение хорошее, сильное. Ребёнок активный, насколько это можно определить на данном сроке.
Софья выдохнула — долго, шумно, как будто всё это время не дышала.
— А... всё в порядке? — спросила она. — С ребёнком? Со мной?
— В полном порядке, — улыбнулся доктор Мейсон. — Вы немного похудели для срока, но это поправимо. Больше отдыхайте, меньше нервничайте, ешьте то, что хочется. И приходите через месяц на повторный осмотр.
Он выписал рецепт на витамины, дал список рекомендаций и вышел, оставив их вдвоём.
Софья сидела на кушетке, глядя в стену.
— Ты назвал меня своей женой, — сказала она наконец.
— Ты и есть моя жена, — ответил Холмс, опускаясь рядом. — Теперь. С этого момента. Если ты, конечно, согласна.
Она повернулась к нему.
— Ты делаешь мне предложение? В кабинете у врача? После того, как я узнала, что беременна?
— Я делаю тебе предложение всю жизнь, — ответил он. — Просто ты не замечала. А сегодня — да, сегодня официально. Выйдешь за меня замуж, Софья?
— Ты даже не встал на колено, — сказала она, и в её голосе дрожал смех.
Холмс немедленно соскользнул с кушетки и опустился на одно колено — прямо на холодный кафельный пол, в своём идеальном сюртуке, с идеальным пробором, с серьёзным лицом.
— Софья Андреевна Графская, — сказал он, взяв её руки в свои. — Ты — самое безумное, самое талантливое, самое упрямое и самое красивое существо из всех, кого я встречал. Ты убила Мориарти, спасла меня от Морана, танцевала вальс на каблуках и ударила преступника каблуком в колено. Ты — моя равная. Моя половина. Моя семья. И я хочу, чтобы ты стала моей женой. Официально. Со всеми вытекающими последствиями.
Она смотрела на него — на его бледное лицо, на тени под глазами, на шрам на брови, на губы, которые сейчас были сжаты в тонкую линию — он волновался.
— Ты встанешь с этого холодного пола? — спросила она.
— Только после твоего согласия, — ответил он.
— Да, — сказала она. — Да, Шерлок. Конечно, да.
Он выдохнул — и она впервые увидела, как с его плеч упала невидимая тяжесть.
— Спасибо, — сказал он, вставая и обнимая её.
— За что? — спросила она, уткнувшись носом в его плечо.
— За то, что сказала «да». За то, что не сбежала. За то, что носишь под сердцем нашего ребёнка. За всё.
Она подняла голову и поцеловала его — прямо там, в кабинете, пахнущем ромашкой и лекарствами.
— Займёмся свадьбой? — спросила она, отстранившись.
— Потом, — ответил он. — Сначала — ребёнок. Потом — свадьба. Или наоборот? Я не знаю порядок.
— Я тоже, — рассмеялась она. — Но мы что-нибудь придумаем. Мы же гении.
— Один гений и одна сумасшедшая, — поправил он.
— Это одно и то же, — ответила она.
Они вышли из кабинета, держась за руки. На улице их ждал кеб, и Холмс помог ей забраться внутрь, поддерживая под локоть — осторожнее, чем обычно.
— Я не стеклянная, — сказала Софья.
— Ты носишь моего ребёнка, — ответил Холмс. — Ты — самое хрупкое и самое ценное, что у меня есть. Так что не спорь.
Она не стала спорить.
---
Дома их встречала миссис Хадсон — с пирогом, свежим чаем и таким выражением лица, будто она уже всё знала.
— Ну? — спросила она, глядя на Софью.
— Беременна, — сказала Софья, снимая пальто.
— Я знала! — всплеснула руками тётя. — Я знала, я чувствовала! И как? Всё хорошо?
— Всё хорошо, — ответил Холмс, вешая пальто. — И мы поженимся.
Миссис Хадсон замерла с чайником в руке.
— Что? — переспросила она.
— Мы поженимся, — повторил Холмс. — Я сделал предложение. Она согласилась. Свадьба — позже.
— Господи, — тётя опустилась на стул. — Два события за один день. Я не выдержу.
— Выдержите, — сказал Холмс, проходя на кухню. — У вас будет внук или внучка. И зять. Два в одном.
— Зять, — повторила миссис Хадсон, глядя на Софью. — Это он — мой зять?
— Он, — подтвердила Софья, садясь за стол. — Странно звучит, правда?
— Странно, — согласилась тётя. — Но хорошо. Внуки — это хорошо. А зять — это... это терпимо.
Холмс, услышав это, усмехнулся, но ничего не сказал.
Вечером они сидели в гостиной — Софья с ногами на диване, Холмс в кресле напротив, но близко, чтобы касаться её колена.
— Миссис Холмс, — сказал он, пробуя слово на вкус. — Как тебе?
— Странно, — ответила она. — Но приятно.
— Я буду называть тебя так всегда, — сказал он. — Отныне и навсегда.
— А я буду называть тебя папой, — ответила она, кладя его руку себе на живот. — Ты готов?
Он замер. Под его ладонью — через ткань платья, через кожу, через мышцы — билось что-то маленькое, живое, невероятное. Две жизни в одном теле.
— Я готов, — сказал он, и в его голосе дрожала такая нежность, какой Софья не слышала никогда. — Я готов, Софа. Я готов ко всему. Потому что ты рядом.
Она накрыла его руку своей и закрыла глаза.
За окном снова шёл дождь. Но им было тепло.