30
Чай был подан ровно в четыре часа следующего дня. Миссис Хадсон, несмотря на дрожащие руки, расставила фарфоровые чашки, вынула из серванта фамильный чайник с розами и испекла тот самый пирог с вишней, который Софья любила с детства. В гостиной горел камин, хотя весна уже вступила в свои права — скорее для смелости, чем для тепла.
Ирена Мориарти пришла ровно в назначенное время — ни секундой раньше, ни секундой позже. В длинном чёрном пальто, с вуалью, опущенной на лицо, с саквояжем в руке, который она не выпускала ни на минуту.
— Здравствуйте, миссис Холмс, — сказала она, переступая порог. — Я вижу, вы решили поговорить по-женски. Это разумно.
— Заходите, — пригласила Софья, и её голос был спокоен, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Чай остывает.
Ирена прошла в гостиную, сняла пальто, повесила его на вешалку и села в кресло напротив Софьи — то самое, где когда-то сиживали важные клиенты. Холмс стоял у окна, заложив руки за спину. Миссис Хадсон замерла у двери с подносом, готовая в любой момент либо подать пирог, либо броситься в бой.
— Ваша тётя? — Ирена кивнула в сторону миссис Хадсон.
— Моя семья, — ответила Софья. — Как и мистер Холмс. Как и ребёнок, которого вы хотите украсть.
— Не украсть, — поправила Ирена, принимая чашку из рук миссис Хадсон. — Изучить. Мой брат был одержим идеей наследственности гениальности. Он считал, что гении рождаются, а не становятся. И ваш с Холмсом ребёнок — идеальный материал для подтверждения этой теории.
— Ваш брат был безумцем, — сказал Холмс, не поворачиваясь. — И вы, кажется, пошли по его стопам.
— Безумие и гениальность — разные стороны одной монеты, — улыбнулась Ирена. — Вы, мистер Холмс, должны это знать лучше других.
Она отпила чай, поставила чашку на столик и открыла свой саквояж. Софья напряглась — но оттуда появился только тонкий кожаный конверт.
— Здесь документы, — сказала Ирена. — Я подпишу отказ от претензий в обмен на... сотрудничество. Вы разрешите моим учёным взять анализ крови у вас и у ребёнка после рождения. Только анализ. Без боли, без вреда. И я уйду. Навсегда.
— Нет, — сказала Софья.
Ирена подняла бровь.
— Вы даже не подумали.
— Я думала две недели, — ответила Софья. — С той самой минуты, как узнала о беременности. И я решила: никто не будет использовать моего ребёнка как подопытного кролика. Ни вы, ни ваш брат, ни сам дьявол.
Ирена медленно встала, и в её глазах вспыхнул холодный, бешеный огонь.
— Тогда вы оставляете мне только один выход, — сказала она, запуская руку в саквояж.
Холмс рванулся вперёд, но Софья была ближе. Она выхватила револьвер — тот самый, из которого застрелила первого Мориарти, — и выстрелила.
Пуля вошла Ирене в плечо. Та вскрикнула, но не упала — выхватила из саквояжа собственный пистолет и выстрелила в ответ.
Софья упала на пол, увлекая за собой столик. Чашки разбились, чай разлился, пирог покатился по ковру.
— Софа! — закричал Холмс, бросаясь к ней.
— Я цела, — прохрипела она, перекатываясь за диван. — Жива. Ребёнок жив.
Холмс выстрелил в ответ — дважды. Первая пуля пробила плечо Ирены (второе, которое ещё не было прострелено), вторая — задела край её пальто. Ирена отступила к выходу, но миссис Хадсон, которая всё это время стояла у двери, внезапно выступила вперёд с тарелкой в руках — той самой, которой обещала разбить голову.
— Вон из моего дома! — закричала тётя и с размаху опустила тарелку на голову Ирене.
Фарфор раскололся на тысячу осколков. Ирена пошатнулась, выронила пистолет и рухнула на пол — не мёртвая, но оглушённая, с рассечённой бровью.
— Свяжите её, — приказал Холмс, доставая верёвку.
Софья встала, держась за спинку дивана. Её руки дрожали, но голос был твёрдым.
— Тётя, — сказала она. — Ты — герой.
— Я — домохозяйка, — ответила миссис Хадсон, вытирая руки о фартук. — А домохозяйки не позволяют убивать своих близких на кухне. Тем более на чистом ковре.
Холмс связал Ирену, обыскал её, вытащил из карманов ещё один пистолет, два ножа и маленький пузырёк с тёмной жидкостью.
— Яд, — сказал он, нюхая. — Быстрый. На случай, если бы переговоры сорвались.
— Она собиралась убить нас, — сказала Софья, глядя на бесчувственное тело. — Не просто забрать ребёнка. Убить.
— Теперь она будет сидеть в тюрьме, — ответил Холмс. — Я прослежу.
— Нет, — сказала Софья.
Она подошла к пистолету, который выронила Ирена, подняла его и приставила к виску связанной женщины.
— Софа, — Холмс сделал шаг вперёд. — Она обезврежена. Не надо.
— Она будет сидеть в тюрьме три года, — сказала Софья ледяным голосом. — Выйдет — и вернётся. Так бывает всегда. Я знаю. Я видела. Тюрьма не лечит безумие.
— Софа, прошу тебя, — Холмс взял её за руку, сжимающую пистолет. — Не для неё. Для себя. Для ребёнка. Не становись палачом.
Она посмотрела на него — на его бледное лицо, на его умоляющие глаза, на то, как он боится не за врага, а за неё.
— Хорошо, — сказала она, опуская пистолет. — Пусть живёт. Но я сделаю так, чтобы она никогда не вышла.
— Как? — спросил Холмс.
— Психиатрическая лечебница, — ответила Софья. — У меня есть знакомые в Петербурге. Они примут её. Навсегда.
Она посмотрела на Ирену, которая начинала приходить в себя, и наклонилась к её уху.
— Ты хотела изучать гениальность, — прошептала она. — Изучишь её на себе. В палате с мягкими стенами. Я позабочусь.
Ирена открыла глаза — мутные, полные боли и ненависти.
— Ты — чудовище, — прошептала она.
— Я — сумасшедшая, — ответила Софья, выпрямляясь. — И ты это знала с самого начала.
Через час приехал Лестрейд, заковал Ирену в наручники и увёз во временную тюрьму — до отправки в Россию. Миссис Хадсон, вооружившись веником и совком, собирала осколки тарелки, причитая о «хорошем фарфоре, который не купишь за деньги».
Холмс сидел на диване, сжимая руку Софьи.
— Ты не выстрелила, — сказал он.
— Ты попросил, — ответила она.
— Ты пожалеешь?
— Нет, — подумав, ответила она. — Она будет страдать дольше в лечебнице. Это хуже смерти.
— Ты жестока, — сказал Холмс, но в его голосе не было осуждения.
— Я — мать, — ответила Софья, кладя его руку себе на живот. — А матери жестоки, когда дело касается их детей.
Под её ладонью — через ткань платья, через кожу, через мышцы — шевельнулось что-то маленькое, живое, невероятное. Впервые.
— Он толкнулся, — прошептала Софья, и слёзы хлынули из её глаз.
Холмс замер, боясь дышать. Его ладонь лежала на её животе, и он чувствовал — да, он чувствовал — лёгкий, едва уловимый толчок изнутри.
— Здравствуй, — сказал он, обращаясь к животу. — Ты уже борешься. Как твоя мать.
— И как его отец, — добавила Софья сквозь слёзы.
Они обнялись — все трое, в разбитой гостиной, среди осколков фарфора и запаха пороха.
Миссис Хадсон, закончив уборку, села в кресло, вытерла слёзы и сказала:
— Ну вот. Теперь у нас будет ребёнок. И никакая Мориарти нам не страшна.
За окном снова пошёл дождь — мелкий, весенний, обещающий скорое тепло.
Бейкер-стрит выстояла. И теперь у неё было будущее.