26
Кеб мягко катил по мокрой брусчатке, увозя их прочь от особняка мэра, от сверкающих люстр, от танцев и притворства. Софья сидела, откинувшись на спинку, и смотрела в окно — на убегающие назад фонари, на силуэты прохожих, на серое небо, которое снова собиралось на дождь.
Холмс сидел рядом. Не напротив — рядом, как теперь всегда. Его пальцы лежали на её запястье, перебирая тонкую косточку, и это прикосновение было единственным, что удерживало её в реальности.
— Ты молчишь, — сказал он.
— Думаю, — ответила она.
— О чём?
— О том, что этот человек — Чёрный веер — сказал, что я слишком красива для смерти. — Она повернулась к нему. — Почему все мужчины, которых мы ловим, говорят мне комплименты? Сначала Мориарти, потом Моран, теперь этот.
— Потому что это правда, — просто ответил Холмс. — И потому что они хотят тебя обезоружить. Комплимент — это оружие. Такое же, как нож или пистолет. Он делает женщину уязвимой. Заставляет колебаться.
— Я не колеблюсь, — сказала Софья.
— Я знаю, — ответил он. — Ты убила Мориарти, не колеблясь. Ты ударила Чёрного веера каблуком, не колеблясь. Ты вообще не умеешь колебаться. Это одна из причин, почему я тебя люблю.
Она улыбнулась и положила голову ему на плечо. Пальто — его и её — соприкоснулись, чёрное с тёмно-серым, и на секунду ей показалось, что они слились в одну тень.
— Твоё пальто пахнет табаком, — сказала она. — И дождём.
— Твоё пахнет тобой, — ответил он. — Это лучший запах в мире.
Кеб остановился у Бейкер-стрит. Холмс вышел первым, подал ей руку, помогая спуститься на тротуар. Её каблуки цокнули по мокрым камням, и она на секунду замерла, восстанавливая равновесие. Он не отпустил её руку.
В доме было темно — миссис Хадсон, утомлённая вчерашним праздником, ушла спать ещё до их возвращения. Только слабый свет из-под её двери указывал, что она дома и ждёт, но не выходит.
— Кофе? — спросил Холмс, снимая пальто.
— Поздно для кофе, — ответила Софья, тоже снимая пальто и вешая его на вешалку. — Чай. И чтобы ты его заварил.
— Я не умею заваривать чай, — напомнил он.
— Научись, — сказала она, проходя в гостиную и падая на диван. — Ты же гений. Гений может всё.
Он усмехнулся и пошёл на кухню. Софья слышала, как он гремит чайником, как ругается себе под нос, как что-то падает и разбивается. Она не вставала — у неё болели ноги после каблуков, болела спина после вальса, болела голова после всего этого вечера.
Он вернулся с двумя кружками — чай был слишком крепким, слишком горьким и обжигающе горячим. Но она пила, не жалуясь, потому что он сделал это для неё.
— Спасибо, — сказала она, ставя кружку на столик.
— Не за что, — ответил он, садясь рядом. — Или за что?
— За чай. За то, что не дал мне убить его. За то, что... — она запнулась. — За то, что ты есть.
Он взял её руку и поднёс к своим губам. Поцеловал каждый палец — медленно, благоговейно, как будто они были святыней.
— У нас есть ещё одно незаконченное дело, — сказал он, поднимая на неё глаза.
— Какое? — спросила Софья.
— Я обещал снять с тебя это платье, — ответил он. — Если помнишь.
Она помнила.
— Условия? — спросила она, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Без условий, — ответил Холмс. — Просто снять. И посмотреть. И запомнить.
Он встал, подал ей руку, и она поднялась с дивана. Её каблуки утопали в ковре, делая её чуть ниже его — но только чуть.
— Повернись, — попросил он.
Она повернулась спиной. Его пальцы нашёл застёжку платья — маленькую, потайную, на уровне лопаток. Он расстегнул её не спеша, как будто разматывал бинты с раны.
Ткань скользнула вниз, открывая спину — всю, от шеи до поясницы, с выступающими позвонками, с маленькой родинкой у левой лопатки, с тонкой линией позвоночника, которую он хотел целовать бесконечно.
— Ты холодная, — сказал он, проводя пальцами по её спине.
— Это от каблуков, — ответила она, как уже говорила однажды.
— Врёшь, — сказал он, наклоняясь и целуя её в плечо. — Это от меня. Ты дрожишь, когда я рядом.
Она не стала спорить.
Платье упало на пол чёрной лужей, и Софья осталась в одних чулках и туфлях. Она не обернулась — ждала.
— Можно? — спросил он, касаясь губами её шеи.
— Можно, — выдохнула она.
Он провёл руками по её бокам — снизу вверх, от бёдер к груди, от груди к плечам — и обратно, медленно, как будто изучал карту незнакомой страны.
— Ты самая красивая, — сказал он, прижимаясь к ней сзади всем телом. — Когда стоишь так. Полураздетая. Уставшая. Моя.
— Твоя, — согласилась она, откидывая голову ему на плечо.
Он подхватил её на руки — легко, как пушинку, и понёс вверх по лестнице, в свою комнату. Она обвила его шею руками, чувствуя, как бьётся его сердце — часто, громко, как барабан перед битвой.
В комнате было темно и прохладно. Он опустил её на кровать, сам лёг рядом, не отрывая глаз.
— Я хочу зажечь свечу, — сказал он. — Хочу видеть тебя.
— Зажги, — разрешила она.
Он встал, чиркнул спичкой, зажёг три свечи в подсвечнике на столике. Тёплый свет разлился по комнате, и Софья увидела его — бледного, взволнованного, с горящими глазами, в расстёгнутой рубашке и брюках, которые он не успел снять.
— Иди сюда, — позвала она.
Он вернулся в кровать, и она сама расстегнула пуговицы на его рубашке — одну за одной, не торопясь. Потом стянула ткань с плеч, провела ладонями по его груди, по животу, по шрамам, которые уже знала наизусть.
— Ты дрожишь, — сказал он.
— Это от тебя, — ответила она.
Он поцеловал её — долго, глубоко, как будто хотел выпить до дна. Его руки гладили её тело — медленно, нежно, без спешки, как будто у них была вечность.
— Софа, — прошептал он, отрываясь от её губ.
— Мм?
— Я хочу, чтобы ты знала. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я влюбляюсь заново. Заново, понимаешь? Это не заканчивается. Это не проходит.
Она провела пальцами по его щеке — по острой скуле, по шершавой щетине, по губам, которые только что целовали её.
— Знаю, — ответила она. — Я тоже. Каждое утро, когда просыпаюсь рядом с тобой, я думаю: «Как мне так повезло?» И не нахожу ответа.
— Ответ прост, — сказал Холмс, наклоняясь к её шее. — Ты — сумасшедшая. А я — гений. Мы созданы друг для друга.
Она рассмеялась — тихо, счастливо — и притянула его к себе.
Свечи догорели до половины, когда они наконец затихли — переплетённые, мокрые, уставшие до невозможности. Софья лежала на его груди, слушая, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, как будто оно наконец нашло свой ритм.
— Шерлок, — сказала она в темноту.
— Да?
— У нас есть ещё одно дело. Чёрный веер — он был не один. В его глазах была уверенность, что кто-то вытащит его. Я видела.
Холмс молчал долгую минуту.
— Видела, — сказал он. — Я тоже. Но сегодня — не думай об этом. Сегодня — только мы.
Она кивнула, хотя он не мог видеть, и прижалась ближе.
— Ты будешь защищать меня? — спросила она шёпотом.
— Всю жизнь, — ответил он. — Даже если ты не попросишь.
Она закрыла глаза и уснула с улыбкой.
А он лежал с открытыми глазами, гладил её по волосам и думал о том, что Чёрный веер — это только начало. Но сейчас, в эту минуту, в этом доме, в этой кровати — была только она.
И этого было достаточно.