23
Утро после той ночи не имело границ. За окном давно рассвело, дождь кончился, и в щели между шторами пробивались тонкие золотые лучи. Но никому не хотелось вставать.
Софья проснулась от того, что чья-то рука медленно гладила её по спине — от лопаток до поясницы, от поясницы до копчика, круговыми движениями, как успокаивают испуганного зверя. Она не открывала глаза, боясь спугнуть это ощущение — тепло, тяжесть одеяла, его дыхание у виска.
— Я знаю, что ты не спишь, — прошептал Холмс. — Ты дышишь иначе, когда бодрствуешь.
— А ты, оказывается, разбираешься в дыхании, — ответила она, не открывая глаз.
— Я разбираюсь во всём, что касается тебя, — сказал он, и в его голосе была такая серьёзность, что Софья всё-таки открыла глаза.
Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на неё. Утренний свет делал его лицо мягче — исчезали тени, разглаживались морщины, и он казался почти мальчишкой, если бы не седина в волосах и шрамы на пальцах.
— Ты на меня смотришь, — сказала она.
— У меня есть на это право, — ответил он. — Я заслужил его прошлой ночью.
— Наглец.
— Реалист.
Он наклонился и поцеловал её в лоб — долгим, сухим поцелуем, который почему-то был интимнее всех вчерашних.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, отстраняясь, но не убирая руку с её талии.
— Хорошо, — удивилась она собственному ответу. — Правда. Хорошо. Не болит. Не страшно. Не холодно. Просто... тепло.
— Это я, — серьёзно сказал Холмс. — Я работаю как обогреватель. Это моё второе призвание.
Она рассмеялась — первый раз за долгое время звонко, свободно, без оглядки. Он смотрел на неё и улыбался той улыбкой, которую видели только стены его комнаты и теперь — она.
— Я хочу остаться здесь навсегда, — сказала Софья, прижимаясь к нему лицом к груди. — Не выходить из этой кровати. Никогда.
— План неплохой, — согласился Холмс, обнимая её. — Но есть одна проблема.
— Какая?
— Твоя тётя внизу. И она, кажется, готовит завтрак уже второй час. Я слышу запах оладий.
— Пусть готовит, — отрезала Софья, зарываясь носом в его рубашку (на ночь он всё-таки надел её, потому что «в доме женщины»). — Мы не голодны.
— Ты всегда голодна, — возразил Холмс. — Ты просто забыла об этом. Но я помню. Ты должна есть, Софа.
— Тогда принеси завтрак сюда, — сказала она, поднимая голову и глядя на него с вызовом. — В кровать. Как в самых лучших отелях.
— Мы не в отеле, — заметил он.
— А мы где?
Он огляделся — старые обои, книги на полу, скрипка в углу, на столике — его лупа и вчерашняя кружка с остывшим чаем.
— Дома, — сказал он. — Мы дома.
И это слово прозвучало так твёрдо, так окончательно, что Софья вдруг поняла — она действительно дома. Не в Петербурге, не в съёмной комнате, не на Бейкер-стрит у тёти. А здесь, в этой кровати, в его руках.
— Тогда принеси мне чай, — сказала она, — и я подумаю, стоит ли тебя целовать.
Он выбрался из-под одеяла, натянул халат и вышел. Софья слышала, как он спустился вниз, как перебросился парой фраз с миссис Хадсон (та что-то возмущённо прошипела, он ответил низким успокаивающим голосом), как снова поднялся по лестнице.
Он вернулся с подносом: две кружки чая, тарелка оладий с вареньем, маслёнка и маленький букетик сухоцветов из вазы в прихожей.
— Тётя передала, — сказал он, ставя поднос на кровать. — И велела не выходить до обеда. Ей нужно убраться в гостиной.
Софья усмехнулась, садясь и подтягивая одеяло к подбородку.
— Она знает, почему мы не выходим?
— Она всё знает, — ответил Холмс, забираясь обратно под одеяло. — У твоей тёти есть сверхъестественная способность знать то, о чём ей не говорят. Я подозреваю, что она читает мысли.
— Или просто видит следы поцелуев на твоей шее, — заметила Софья.
Холмс машинально прикоснулся к шее.
— Есть следы?
— Есть, — кивнула она. — Красивые. Фиолетовые.
— Ты меня пометила, — сказал он без тени возмущения. — Как территорию.
— Ты и есть моя территория, — ответила Софья, беря оладию и макая её в варенье. — И я не позволю ни одной голой актрисе на неё покушаться.
— Опять ты про Изабеллу? — вздохнул Холмс.
— Никогда не забуду, — твёрдо сказала Софья, жуя. — Ни её ног, ни её белья, ни того, как ты смотрел на неё.
— Я смотрел на её синяки, — возразил Холмс. — С профессиональным интересом.
— А я на неё смотрела с непрофессиональной ревностью, — призналась Софья. — И сейчас смотрю. Задним числом.
Холмс отставил чашку, подвинулся к ней вплотную и взял её лицо в ладони.
— Софа, — сказал он очень серьёзно. — С того момента, как ты вошла в мою жизнь, я не вижу никого, кроме тебя. Даже когда рядом стоят голые актрисы. Даже когда я смотрю на улики. Даже когда я играю на скрипке. Ты — везде. Ты — фон, на котором происходит всё остальное. Ты поняла?
Она смотрела в его серые глаза, в которых плавали золотые искры утреннего света.
— Поняла, — прошептала она. — Но всё равно ревную.
— Ревнуй, — разрешил он. — Это полезно для иммунитета.
И поцеловал её — смазанно, в уголок губ, потому что она ещё жевала оладию. Она рассмеялась, откусила кусочек и предложила ему. Он взял с её губ — ртом, играючи, и это было так интимно, так по-дурацки, так по-настоящему, что у неё защемило сердце.
— Я люблю тебя, — сказала она внезапно, с набитым ртом, с вареньем на губах, с растрёпанными волосами. — Даже когда ты не бреешься и пахнешь табаком.
— А я люблю тебя, даже когда ты пахнешь вареньем и оладьями, — ответил он. — Мы квиты.
Они доели завтрак (олодьи оказались превосходными, чай — крепким, варенье — малиновым), поставили поднос на пол и снова зарылись под одеяло. Софья положила голову ему на плечо, он обнял её и принялся перебирать её волосы — прядь за прядью, медленно, задумчиво.
— Знаешь, — сказал он, — я никогда не думал, что буду делать это.
— Что именно? — спросила она, закрыв глаза.
— Лежать в кровати утром. Без дела. Просто... быть. С кем-то. Я всегда считал это пустой тратой времени.
— А теперь?
— А теперь я считаю это единственно правильным использованием времени, — ответил он. — Всё остальное — суета.
Она улыбнулась, не открывая глаз.
— Ты стал поэтом, Шерлок Холмс.
— Это ты меня заразила, — сказал он. — Раньше я мыслил цифрами и фактами. А теперь... теперь я думаю о том, как пахнут твои волосы.
— И как они пахнут? — спросила она, чуть поворачивая голову.
— Лавандой, — ответил он, понюхав. — И дымом. И чем-то ещё, чему нет названия. Может быть, тобой.
Она подняла голову, посмотрела на него, и поцеловала сама — глубоко, медленно, не торопясь. Он ответил — сначала неуверенно, потом всё смелее, и его руки скользнули под её рубашку (свою, которую она надела поверх его, потому что было холодно).
— Шерлок, — прошептала она, отрываясь от его губ.
— Мм?
— Твои руки холодные.
— Согрей, — попросил он.
Она согрела. Долго, старательно, всем телом.
Через час они лежали в той же позе, но уже без рубашек, и Софья чертила пальцем узоры на его груди — круги, линии, звёзды.
— О чём ты думаешь? — спросил он.
— О том, что у тебя здесь шрам, — ответила она, касаясь маленького белого рубца на левом ребре. — Откуда?
— Первое дело, — сказал он. — Я был молод и глуп. Полез в окно, а там была сломанная рама.
— Остеклили потом?
— Нет, — усмехнулся он. — Я больше не лезу в окна. Я пользуюсь дверьми. Мудрость приходит с опытом.
Она провела пальцем по другому шраму — на плече.
— А это?
— Пуля. Ришелье. Уголовное дело 1887 года. Я неудачно повернулся.
— А это? — она коснулась тонкой полоски на ключице.
— Это ты, — сказал он, перехватывая её руку. — Ночью, когда мы спали на диване. Ты вцепилась мне в плечо ногтями. Я даже не проснулся.
— Я не такая сильная, чтобы оставить шрам ногтями, — усомнилась Софья.
— Ты сильнее, чем думаешь, — ответил Холмс. — Во всём.
Он перевернул её на спину, навис сверху, глядя в глаза.
— Я хочу запомнить этот день, — сказал он. — Каждую секунду. Каждое твоё дыхание. Каждую морщинку у твоих глаз, когда ты улыбаешься.
— Я не улыбаюсь, — возразила она, но улыбалась.
— Улыбаешься, — поправил он. — Сейчас — особенно. И я хочу, чтобы ты улыбалась всегда. Даже когда мы будем старыми и седыми. Даже когда я перестану играть на скрипке, потому что у меня высохнут пальцы.
— Скрипку я тебе куплю новую, — пообещала Софья. — Электрическую. С усилением.
— Что такое электрическая скрипка? — нахмурился Холмс.
— Потом расскажу, — она обвила руками его шею. — А сейчас — целуй меня. И не останавливайся.
Он не остановился.
День тянулся медленно, как сон. Они вылезали из кровати только чтобы сходить в ванную и перекусить — миссис Хадсон оставляла еду на лестнице, не поднимаясь, из такта. Софья ела всё, что она готовила — суп, запеканку, компот — и удивлялась, как легко возвращается аппетит, когда есть ради кого.
Холмс смотрел на неё и молчал. Но она видела, как его глаза светятся — не холодным умом, а чем-то другим, тёплым, живым.
— Ты такой, — сказала она, когда они снова лежали в обнимку, и солнце за окном уже клонилось к закату.
— Какой?
— Человечный, — ответила она. — Я раньше думала, что ты — машина. Машина по раскрытию преступлений. А ты — просто... просто прячешься.
— Прятался, — поправил он. — До тебя. Теперь не вижу смысла.
Он поцеловал её в макушку и крепче прижал к себе.
— Не засыпай ещё, — попросила она, чувствуя, как его дыхание становится глубже. — Я хочу ещё немного этого дня.
— Никуда не денется, — ответил он сонно. — У нас ещё много дней. И ночей.
— Ты обещаешь?
— Обещаю, — сказал он и закрыл глаза.
Софья не стала его будить. Легла рядом, глядя на его спокойное лицо, на ресницы, на губы, которые ещё хранили вкус её поцелуев.
«Это и есть счастье», — подумала она.
И уснула, прижавшись к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её.
Внизу миссис Хадсон мыла посуду и улыбалась — впервые за долгое время.
Дом на Бейкер-стрит наконец-то обрёл покой.