22
Вечер после той кровавой ночи тянулся медленно, как выздоровление. Дождь за окном давно стих, оставив за стеклом мокрые блики от редких фонарей. В гостиной горел только камин, отбрасывая пляшущие тени на стены, на разбросанные бумаги, на скрипку в углу.
Софья сидела на диване, поджав под себя ноги, с кружкой чая в руках - тётя перед отъездом заварила большой термос, «чтоб не мёрзли». Холмс сидел рядом - ближе, чем обычно, но всё ещё не касаясь. Его рука лежала на спинке дивана, в дюйме от её плеча.
- У тебя кровь на щеке, - сказала Софья, кивая на его скулу. - Не твоя?
- Морана, - ответил он. - Когда отлетел от пули. Я умылся в участке, но, видимо, плохо.
Она поставила кружку, потянулась к нему и провела пальцем по его щеке - там, где засохло тёмное пятно. Кожа под пальцем была холодной, чуть шершавой от вечерней щетины.
- Сиди смирно, - сказала она, встала, сходила в ванную за влажным полотенцем и вернулась. Села уже не рядом - почти вплотную, колено к колену.
- Закрой глаза, - велела она.
Он послушно закрыл. Она провела полотенцем по его щеке - осторожно, вытирая кровь, потом по подбородку, потом по шее, где тоже оказалось бурое пятно. Он не шевелился. Только дышал - глубже обычного.
- Готово, - сказала она, убирая полотенце.
Он открыл глаза и посмотрел на неё. В темноте его глаза казались почти чёрными - и в них горело что-то, чего Софья раньше не видела. Не благодарность. Не нежность. Что-то более древнее и опасное.
- Софа, - сказал он тихо.
- Что?
Он не ответил. Вместо этого его рука легла на её затылок - медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. И тогда он притянул её к себе и поцеловал.
Не так, как целовал раньше - в кебе, на лестнице, вполоборота. А по-настоящему, глубоко, жадно, как будто она была водой в пустыне. Его губы двигались по её губам медленно, но твёрдо, и она почувствовала, как её собственное дыхание сбилось.
Она ответила - тем же напором, той же жадностью. Её пальцы вцепились в его рубашку там, где билось сердце. Он тихо застонал - ей в рот, и от этого звука у неё закружилась голова.
- Шерлок, - прошептала она, отрываясь на секунду.
- Не останавливайся, - попросил он хрипло. - Пожалуйста. Не останавливайся.
Она не остановилась.
Она поцеловала его снова - теперь сама, ведя языком по его нижней губе, чувствуя вкус чая и табака и чего-то ещё, только его, шерлоковского, от чего у неё слабели колени.
Его руки скользнули с её затылка на плечи, с плеч - на талию. Он притянул её ближе, так что она оказалась у него на коленях, сидя боком, прижатая грудью к его груди.
- Я хочу тебя, - сказал он прямо, глядя в глаза. - Не как партнёршу. Не как друга. Как женщину. Как свою. Ты позволишь?
Она посмотрела на него - на его бледное лицо, на тени под глазами, на шрам на брови, который она так и не спросила, откуда.
- Да, - сказала она просто.
Он поцеловал её снова, и этот поцелуй был другим - более медленным, более глубоким, более обещающим. Его руки расстегнули пуговицу на её блузе - одну, вторую, третью. Она не мешала. Помогала. Стянула ткань с плеч, освобождая кружево, которое тётя называла «неприличным», а она берегла для особого случая.
Особый случай наступил.
Он отстранился, чтобы посмотреть на неё - на полуобнажённую, в свете камина, с распущенными волосами и приоткрытыми губами.
- Боже, - выдохнул он. - Ты прекрасна. Я знал, что ты прекрасна, но не... не настолько.
Она улыбнулась и потянула его рубашку из брюк.
- Ты слишком много говоришь, Шерлок Холмс, - сказала она. - Для мужчины, который утверждает, что не умеет говорить красиво.
Он хотел ответить, но она поцеловала его, заставив замолчать. А потом её руки скользнули под его рубашку - на живот, на грудь, на рёбра, которые она чувствовала слишком отчётливо - он тоже похудел за эту неделю.
- Мы оба слишком худые, - прошептала она, касаясь губами его ключицы.
- Поправимся, - ответил он, стягивая рубашку через голову. - Вместе.
Он помог ей снять блузу окончательно, и она осталась перед ним в кружеве и юбке, которая уже задралась почти до талии. Он смотрел на неё так, будто решал уравнение - и ответ ему нравился.
- Ложись, - сказал он, мягко толкая её на диван.
Она послушно откинулась на подушки, глядя на него снизу вверх - на его острые скулы, на впалый живот, на тёмные волосы, рассыпавшиеся по лбу. Он навис над ней, опираясь на руки, и поцеловал её в шею - долгим, влажным поцелуем, от которого она выгнулась дугой.
- Шерлок, - выдохнула она.
- Я здесь, - ответил он, спускаясь губами ниже, к ключице, к ложбинке между грудью. - Я всегда здесь.
Его руки нашли застёжку её бюстгальтера - и справились с ней с третьей попытки, чем вызвали её тихий смех.
- Тренируйся, - прошептала она.
- Буду, - пообещал он, освобождая её от кружева.
Он замер, глядя на неё - всю, без утайки, в свете огня.
- Софа, - сказал он, и голос его дрожал. - Я не вынесу, если это сон.
- Это не сон, - ответила она, притягивая его к себе. - Это самое настоящее, что было в моей жизни.
Он прижался к ней всем телом - горячим, твёрдым, живым. Она чувствовала, как бьётся его сердце - часто, как у загнанного зверя. Как дрожат его руки, гладящие её бока, её живот, её бёдра.
- Я люблю тебя, - сказал он вдруг, и в его голосе не было ни игры, ни кокетства - только чистая, обнажённая правда. - Я не хотел говорить. Не сейчас. Не так. Но если ты уйдёшь - я этого не переживу.
- Я никуда не уйду, - ответила она, гладя его по спине, по позвонкам, которые считала пальцами. - Ты мой дом, Шерлок. А из дома не уходят.
Он поднял голову, посмотрел ей в глаза, и в его взгляде был весь мир - холодный, опасный, но теперь уже не одинокий.
- Твоя, - прошептал он. - Навсегда.
Он поцеловал её в губы - нежно, почти благоговейно, и его руки продолжали своё путешествие по её телу, срывая последние преграды, стирая последние границы.
А потом был только огонь - в камине и между ними. Только дыхание, стоны, шёпот, пальцы, вплетённые в волосы, губы, ищущие губы, и чувство, что время остановилось и весь мир сузился до размеров этого дивана, этого дома, этой улицы.
- Я люблю тебя, - сказала она ему в плечо, когда всё закончилось и они лежали, переплетённые, мокрые, счастливые. - Тоже не хотела говорить. Но если ты сказал - и я скажу.
- Сказала, - усмехнулся он в её волосы. - Теперь ты моя навсегда. Контракт подписан.
- Какой контракт?
- Брачный, - сказал он серьёзно. - Шутка. Хотя... - он помолчал. - Подумаем об этом завтра.
- Завтра, - согласилась она, закрывая глаза.
Они так и уснули - на диване, голые, под одним пледом, в свете догорающего камина. За окном снова пошёл дождь, но им было тепло.
Утром их разбудил звонок в дверь.
Холмс натянул халат, пошёл открывать. Софья завернулась в плед и села, не понимая, где она и кто звонит в такую рань.
На пороге стояла миссис Хадсон.
- Я решила, что не могу оставить вас одних, - сказала она, входя и вешая пальто. - Соседка сказала, что ночью была стрельба, а вы не берёте трубку. Я приехала на первом поезде. - Она остановилась, оглядела Холмса - в халате, растрёпанного, с явными следами поцелуев на шее - и перевела взгляд на гостиную. На разбросанную одежду. На Софью, закутанную в плед.
- Боже мой, - сказала миссис Хадсон. - Вы что, спали на диване? А где ваша комната, мистер Холмс? Наверху? И почему тогда...
- Тётя, - перебила Софья. - Мы живы. Мы целы. Это главное.
- Целы? - миссис Хадсон поджала губы. - Выглядите вы оба... очень даже целыми. Даже слишком.
Она прошла на кухню, поставила чайник и, не оборачиваясь, сказала:
- Я ничего не видела. Но завтрак будет через десять минут. И, мистер Холмс, наденьте рубашку. У нас в доме женщины.
- У нас в доме одна женщина, - возразил Холмс, но рубашку надел.
- Уже не одна, - усмехнулась миссис Хадтон, косясь на Софью. - И, кажется, ещё одна появится. Скоро.
Софья сделала вид, что не поняла.
Но когда они сели завтракать - Холмс в рубашке, Софья в его халате, миссис Хадсон с поджатыми губами, но с лёгкой улыбкой в уголках глаз, - она вдруг поймала себя на мысли, что именно так и выглядит счастье.
Не громкое. Не праздничное.
Просто - утро, чай, тётя, и он, сидящий напротив, смотрит на неё так, будто она - его лучшее раскрытое дело.