19
Вечер тянулся медленно, как патока. Они сидели в гостиной — Холмс в своём кресле с трубкой, Софья в её кресле у окна с книгой, которую не читала. Миссис Хадсон давно ушла спать, напоследок бросив на них долгий многозначительный взгляд и прошептав: «Я ничего не слышу. Ни-че-го. Даже если вы там упадёте».
Лестница скрипнула под её весом, потом хлопнула дверь её спальни — и в доме воцарилась тишина.
Софья закрыла книгу и посмотрела на Холмса. Тот сидел неподвижно, глядя в огонь, но по тому, как его пальцы сжимали трубку, она поняла — он не курит, он ждёт.
— Шерлок, — сказала она.
— Мм?
— Тот спектакль... про раздел кровати. На два лагеря. Без пересечения границ. — Она помолчала. — Это было только для тёти?
Холмс медленно поднёс трубку к губам, раскурил, выпустил клуб дыма в потолок. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня.
— Естественно, — ответил он.
Софья ждала продолжения. Его не было.
— То есть, — она встала и подошла к камину, встав напротив него, — ты наврал тёте? Чтобы она не волновалась?
— Миссис Хадсон волнуется по любому поводу, — сказал Холмс. — Если бы я сказал, что мы спим в одной кровати и я собираюсь пересечь все возможные границы, она бы не уснула до утра. А завтра у нас тяжёлый день.
— Ты собираешься пересечь все возможные границы? — спросила Софья, и её голос дрогнул — чуть-чуть, на полтона.
Холмс поднял на неё глаза. В них горело что-то тёмное и горячее, что он обычно прятал за маской безразличия.
— Я собираюсь лечь с тобой в одну кровать, Софа, — сказал он тихо. — И не прикасаться к тебе, пока ты сама не попросишь. Это не спектакль. Это... это единственный способ сохранить остатки моего самообладания.
Она смотрела на него — на его длинные пальцы, сжимающие трубку, на тени под глазами, на кадык, который дёрнулся, когда он сглотнул.
— Ты боишься, — сказала она не вопросом, утверждением.
— Панически, — согласился он. — Не тебя. Себя. Я не знаю, что сделаю, если ты окажешься слишком близко. Я не умею... быть нежным. Я умею анализировать, вычислять, уничтожать. А нежность — это не мой инструмент.
Софья протянула руку и осторожно забрала у него трубку, положив её в пепельницу.
— Тогда не будь нежным, — сказала она. — Будь собой. А я буду собой. И посмотрим, что получится.
Она подала ему руку. Он взял её — медленно, как будто она могла исчезнуть.
— Идём, — сказала она.
Они поднялись на второй этаж. Комната Холмса была такой же, как и всё в этом доме — старой, обжитой, с книгами на полу, скрипкой в углу и огромной кроватью под балдахином. Простыни были свежими, пахли лавандой — заслуга миссис Хадсон.
— Я не буду зажигать свет, — сказал Холмс, останавливаясь у порога.
— Я тоже, — ответила Софья.
В темноте они разделись — каждый со своей стороны кровати, не глядя друг на друга. Слышно было только шуршание ткани, тихие вздохи и стук сердца — то ли её, то ли его.
Софья легла первой — на левую сторону, свернувшись калачиком лицом к центру. Матрас прогнулся под весом Холмса — он лёг справа, на спину, сложив руки на груди, как тогда на диване.
Между ними оставалась пропасть. Несколько дюймов, которые казались милями.
— Шерлок, — прошептала она в темноту.
— Да?
— Ты на своей половине?
— Да.
— Я на своей?
— Да.
— Мне холодно, — сказала она.
Он молчал долгую минуту. Потом его рука медленно, неуверенно пересекла невидимую границу и легла поверх одеяла, накрывающего её плечо.
— Так теплее? — спросил он.
— Немного, — ответила она.
Его пальцы сжались на одеяле, но он не подвинулся ближе.
— Софа, — сказал он после паузы.
— Мм?
— Если я сейчас переползу на твою сторону, я не вернусь обратно до утра. Ты это понимаешь?
— Понимаю, — ответила она.
— И ты... ты готова к этому? Не к постели. А к тому, что утром ты проснёшься в моих руках, и это будет уже не случайно? Что нам придётся смотреть друг на друга и знать, что границы больше нет?
Она повернулась к нему. В темноте она не видела его лица, но чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое.
— Я готова, — сказала она. — Вопрос в том, готов ли ты?
Он не ответил. Вместо этого он сел, перекинул одеяло и через секунду оказался рядом — близко, так близко, что она чувствовала жар его тела даже сквозь ткань рубашки.
— Нет, — прошептал он, притягивая её к себе. — Я не готов. Но я сделаю вид, что готов. Потому что ждать больше не могу.
Он обнял её — крепко, почти болезненно, уткнувшись лицом в её волосы. Она чувствовала, как дрожат его руки, как бешено колотится сердце под рёбрами.
— Я боюсь, — прошептал он в её макушку. — Впервые в жизни я боюсь не преступников и не смерти. Я боюсь, что ты проснёшься и пожалеешь.
— Не пожалею, — ответила она, прижимаясь к нему в ответ. — Я никогда ни о чём не жалею. Это моё сумасшествие.
Он усмехнулся — тихо, почти беззвучно, и поцеловал её в висок.
— Спи, Софа, — сказал он. — Завтра мы пойдём к Майкрофту. А сегодня... сегодня ты в безопасности.
Она закрыла глаза. Его руки обнимали её, его дыхание согревало шею, его сердце билось в унисон с её.
— Шерлок? — прошептала она уже сквозь сон.
— Мм?
— Ты пересек границу.
— Знаю, — ответил он. — И не вернусь. Никогда.
Она уснула с улыбкой на губах.
А он лежал с открытыми глазами, боясь пошевелиться, боясь разбудить её, боясь, что это сон и завтра она снова уйдёт.
Но она не ушла.
Утром они проснулись в той же позе — он на спине, она на его плече, его рука обнимает её за талию, её пальцы вцепились в его рубашку. За окном светало, где-то внизу миссис Хадсон гремела кастрюлями.
— Доброе утро, — сказала Софья, не открывая глаз.
— Доброе утро, — ответил Холмс хрипло.
— Ты спал?
— Нет.
— Почему?
— Боялся, что исчезнешь.
Она открыла глаза, подняла голову и посмотрела на него — заспанного, небритого, с тёмными кругами под глазами, самого некрасивого и самого родного человека на свете.
— Я здесь, — сказала она. — И никуда не исчезну. Честное слово сумасшедшей.
Он улыбнулся — той улыбкой, которую видели только стены его комнаты и теперь она.
— Тогда я посплю час, — сказал он. — Разбуди меня к завтраку.
— Разбужу, — пообещала она.
Он закрыл глаза и заснул почти мгновенно — глубоко, без снов, без кошмаров. Впервые за много лет.
А Софья лежала рядом, слушала его ровное дыхание и думала о том, что судьба — странная штука. Она привела её из Петербурга в Лондон, из сумасшедшего дома в объятия самого безумного человека на свете.
И это было прекрасно.