17
Вечер на Бейкер-стрит выдался тихим и тёплым — насколько это вообще возможно в Лондоне с его вечными туманами и промозглой сыростью. Камин горел ровно, отбрасывая уютные блики на книжные полки и наброски химических формул, которыми Холмс успел исписать полстены.
Софья сидела в кресле у окна — том самом, которое теперь считала своим. Платье она сменила на мягкий домашний халат миссис Хадсон, тёплый и чуть великоватый, с вышитыми розанами на рукавах. Волосы распущены, туфли сброшены под стул. В руках — кружка горячего чая с мёдом, который тётя влила в неё насильно, приговаривая: «Ты худая как щепка, пей, я сказала».
Холмс сидел напротив в своём обычном халате, сжимая трубку, но не раскуривая её — просто держал в пальцах, как будто забыл о её существовании. Он смотрел на Софью. Не прячась. Не отводя взгляда.
— Ты так и будешь на меня смотреть? — спросила она, не поднимая глаз от кружки.
— Планирую, — ответил он. — У меня нет других дел на этот вечер.
— А ограбление?
— Завтра. Сегодня — твоё здоровье.
Она наконец подняла взгляд. Его лицо в полумраке казалось мягче — без дневной жёсткости, без вечной готовности к удару. Он выглядел почти... спокойным.
— Я не знаю, что мы делаем, Шерлок, — сказала она тихо. — Мы целуемся в кебах, мы спим на диване, ты называешь меня Софой, я... я не знаю, как это назвать.
— Не надо называть, — ответил он, откладывая трубку. — Давай просто... будем. Без названий. Без обязательств. Без обещаний, которые мы не сможем сдержать. Просто будем рядом. Ты можешь?
Софья долго смотрела на него. Потом поставила кружку на столик, поднялась и подошла к его креслу.
— Могу, — сказала она. — Но при одном условии.
— Каком?
— Если тебе станет плохо — ты скажешь. Если мне станет плохо — я скажу. Никакого молчания. Никаких героических страданий в одиночку. Ты понял?
Он посмотрел на неё снизу вверх — его глаза были тёмными, почти чёрными в свете камина.
— Понял, — сказал он. — Но ты должна знать: я не умею говорить о том, что чувствую. Я вообще не умею говорить о чувствах. Это для меня... как китайский. Я могу выучить несколько слов, но свободно не заговорю никогда.
— Тогда показывай, — сказала Софья, беря его за руку и поднимая с кресла. — Действиями. Не словами.
Он встал, оказавшись рядом — слишком близко для партнёров, слишком далеко для любовников. Его руки легли ей на талию — осторожно, как будто она могла рассыпаться.
— Я не хочу торопить события, — сказал он тихо. — Ты только начала есть. Ты ещё слабая.
— Я не слабая, — возразила она.
— Ты похудела на полтора стоуна, — сказал он. — У тебя круги под глазами. Ты дрожишь, когда думаешь, что никто не видит. Ты сильная, Софа. Но не железная. И я не хочу... я не хочу сломать тебя своей жадностью.
Она положила ладонь ему на грудь — туда, где под тонкой тканью рубашки билось его сердце.
— Ты не сломаешь меня, — сказала она. — Ты единственный, кто меня собирает. По кусочкам. Каждый день.
Он накрыл её ладонь своей, прижал к груди сильнее, чтобы она чувствовала каждый удар.
— Тогда я буду собирать, — сказал он. — День за днём. Час за часом. Минута за минутой. Пока ты не станешь целой.
Они стояли так — молча, в тишине, нарушаемой только треском камина. А потом Холмс медленно, как будто давая ей время отступить, наклонился и поцеловал её в лоб. Долгим, сухим поцелуем — как благословение. Или как клятва.
— Иди спать, — сказал он, отстраняясь. — Завтра рано вставать. Кассир Дэвис ждёт.
— А ты? — спросила Софья.
— Я посижу здесь, — ответил он, опускаясь обратно в кресло. — Подумаю о деле.
— Ты будешь думать о деле, глядя на пустующее кресло напротив? — усмехнулась она.
Он не ответил. Но его губы дрогнули в улыбке.
Софья подошла к своей комнате, но на пороге обернулась.
— Шерлок, — сказала она.
— Мм?
— Ты сказал, что я должна говорить, если мне плохо. А если мне хорошо? Тоже говорить?
Он повернул голову, и в свете камина его лицо было странно мягким.
— Тоже, — сказал он. — Особенно.
Она улыбнулась и закрыла дверь.
---
Утро началось с того, что миссис Хадсон ворвалась в гостиную с подносом и застала Холмса спящим в кресле — с нераскуренной трубкой в руке и пледом на коленях, которого там не было вечером.
— Мистер Холмс! — ахнула она. — Вы так и не ложились?
— Ложился, — открыл он один глаз. — Просто встал пораньше.
— Вы не раздевались! — возмутилась тётя. — И в кресле! Это не дело!
— Миссис Хадсон, — сказал Холмс, садясь и проводя рукой по лицу. — Ваша племянница спит в соседней комнате. Я сплю в кресле. Это — образцовое поведение для джентльмена. Не надо делать из этого трагедию.
— Образцовое поведение, — фыркнула тётя, расставляя чашки. — Я не слепая, мистер Холмс. Между вами что-то происходит.
— Между нами происходит расследование ограбления банка, — ответил он, принимая чай. — И это единственное, что вас касается.
В этот момент дверь комнаты Софьи открылась, и она вышла — уже одетая в строгую серую юбку и белую блузу, без вчерашнего шика, но с румянцем на щеках.
— Доброе утро, — сказала она, садясь за стол. — Тётя, твой чай — лучший в Лондоне. А твои пироги... я сегодня съем целый. Честное слово.
Миссис Хадсон прослезилась, промокнула глаза фартуком и вышла, бормоча: «Ну вот, наладилось, слава богу, наладилось».
Холмс смотрел на Софью поверх кружки.
— Ты сегодня другая, — сказал он.
— Я выспалась, — ответила она. — Впервые за две недели. Без кошмаров. Без Мориарти. Без выстрелов. — Она помолчала. — Ты поцеловал меня в лоб перед сном. Я почувствовала. Даже сквозь дверь. Странно.
— Ничего странного, — сказал Холмс. — Это называется... — он запнулся, подбирая слово, — ...магия. Я не верю в магию, но для этого случая сделаю исключение.
Софья улыбнулась, взяла с тарелки пирог и откусила большой кусок.
— Едем к Дэвису? — спросила она с набитым ртом.
— Едем, — кивнул Холмс. — Но сначала ты доешь. Я буду следить.
— Тиран, — сказала она беззлобно.
— Детектив, — поправил он. — Моя работа — следить за уликами. Твоё здоровье — самая важная улика.
Она доела пирог. Выпила вторую кружку чая. И когда они выходили на улицу — снова вместе, снова рядом, снова плечом к плечу, — ей показалось, что мир стал чуть светлее.
Или это просто туман наконец рассеялся.