14
Неделя выдалась тихой. На Лондон опустилось затишье, какое бывает перед большой бурей — или после неё. Ни грабителей, ни убийц, ни потерянных инженеров. Лестрейд не звонил, миссис Хадсон пекла пироги и жаловалась на скуку, а Холмс почти не выходил из гостиной — играл на скрипке, ставил химические опыты и курил одну трубку за другой.
Софья почти не выходила из своей комнаты.
Она вставала поздно, пила чай без сахара, говорила, что не голодна, и снова уходила к себе. Миссис Хадсон сначала уговаривала, потом ругалась, потом начала плакать по углам, но Софья оставалась непреклонна. Еда не лезла. Запах жареного мяса вызывал тошноту. Один раз она попробовала съесть кусочек хлеба — и вернула его обратно через час.
— Ты худеешь, — сказала тётя на четвёртый день, глядя на неё с ужасом. — Софья, ради бога, ну съешь хоть что-нибудь!
— Завтра, тётя, — ответила Софья и закрыла дверь.
На пятый день миссис Хадсон уехала к заболевшей сестре в Суссекс. Оставила полный холодильник, список инструкций на трёх страницах и строгий наказ Холмсу:
«Проследите, чтобы она ела. Я привезу вам голову с плеч, если она похудеет ещё хоть на фунт».
Холмс прочёл записку, хмыкнул и ушёл к себе.
Два дня они почти не виделись. Софья спускалась на кухню только за чаем и исчезала обратно. Холмс слышал её шаги над своей головой — тихие, медленные, нетвёрдые. Не такие, как раньше.
На седьмой вечер он не выдержал.
Софья стояла у кухонной раковины и мыла ягоды — красную смородину, которую тётя купила перед отъездом. Она делала это медленно, механически, глядя в одну точку на стене. Её руки были бледнее обычного, запястья — тоньше. Платье висело мешком на когда-то стройной фигуре.
Она не слышала, как он спустился.
Холмс остановился в дверях кухни и смотрел на неё долгую минуту. Её затылок, плечи, впадину между лопатками, проступавшую сквозь тонкую ткань. Он чувствовал, как что-то сжимается у него в груди — что-то, чему он не давал названия.
Он подошёл сзади бесшумно — шаги его были мягче кошачьих. Софья вздрогнула, только когда его руки легли ей на талию. Она не отстранилась. Замерла, как олень в свете фар, с ягодами в пальцах и капающей водой из крана.
Его ладони легли поверх её пояса — аккуратно, почти невесомо. Потом он придвинулся ближе, и она почувствовала тепло его груди через свою спину. Он опустил подбородок ей на плечо — правый, тот, что ближе к окну, и замер, не дыша.
В кухне было слышно только капанье воды.
— Ты похудела, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Сильно.
Софья молчала, глядя на свои руки в красной воде.
— На шее видны ключицы, — продолжил он, и в его голосе не было обычной сухой отстранённости. — Запястья тоньше, чем были. Ты не ешь уже неделю.
— Я ем, — безжизненно ответила она.
— Ты пьёшь чай без сахара и откусываешь от яблока один раз в день, — сказал он. — Я считал. У меня нет других дел, я считал твои шаги и твои укусы. Четыре яблока за неделю. Софья, это не жизнь.
Она медленно выключила воду и поставила дуршлаг с ягодами на стол. Её руки дрожали — едва заметно.
— Отпусти меня, Шерлок, — попросила она тихо.
— Нет, — ответил он так же тихо. — Впервые за всё время — нет.
Она замерла. Его руки всё ещё лежали на её талии, его дыхание грело её шею. Она чувствовала запах табака, чернил и чего-то ещё — тёплого, почти родного.
— Я не могу есть, — наконец выдохнула она. — Каждый раз, когда я подношу вилку ко рту, я вижу его лицо. В тот момент, когда пуля вошла в лоб. Глаза. Они смотрели на меня. Не злые. Удивлённые. Как будто он не верил, что я способна.
— Ты была способна, — сказал Холмс. — И я благодарен тебе за это.
— Не надо благодарности, — прошептала Софья. — Я не хочу быть героиней. Я хочу забыть. Но не могу.
Он чуть повернул голову, и его губы почти коснулись её уха.
— Тогда не забывай, — сказал он. — Живи с этим. Как я живу с тем, что не смог спасти мать. Как я живу с тем, что Мориарти три года уходил от меня. Как я живу с тем, что ты ушла. Мы не забываем, Софья. Мы просто идём дальше. Но для этого нужно есть.
Она закрыла глаза. Слёзы не текли — они кончились несколько дней назад.
— Ты пахнешь табаком, — сказала она вдруг.
— Ты пахнешь смородиной, — ответил он. — И увяданием. Это мне не нравится.
Его руки чуть сильнее сжали её талию — не больно, а твёрдо, как будто он боялся, что она исчезнет.
— Сегодня ты съешь ужин, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Я приготовлю. Я умею только яичницу и тосты, но это лучше, чем ничего.
— Ты не умеешь готовить, — слабо возразила Софья.
— Научусь, — ответил Холмс. — Ради тебя. Потому что если ты умрёшь от голода, миссис Хадсон действительно привезёт мою голову в Суссекс. А я к ней привязан.
Она не поняла — к голове или к миссис Хадсон. И не спросила.
Они стояли так ещё минуту — он сзади, она впереди, между ними — тонкая ткань платья и годы одиночества, которые вдруг перестали иметь значение.
Потом Шерлок разжал руки, подошёл к плите и зачем-то постучал по сковородке.
— Яичницу с беконом, — объявил он. — И тосты с маслом. И смородину — отдельно. Будешь есть руками, если вилка мешает.
Софья смотрела на его спину — сутулую, в старом халате, с рыжими пятнами от химикатов на рукавах — и впервые за неделю почувствовала, что может вдохнуть полной грудью.
— Хорошо, — сказала она. — Я попробую.
Он обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое — на секунду, прежде чем он снова спрятал это за маской обычной хмурости.
— Попробуй, — сказал он. — А я пока расскажу тебе про новое дело. Оно пришло сегодня утром. Ограбление банка. Сейф открыт изнутри. Никаких следов. Обычный вторник для Лондона — и отличный повод отвлечься от мытья ягод.
Софья села за стол, сложила руки перед собой и посмотрела на него — впервые за эту долгую неделю осмысленно, ясно, живо.
— Рассказывай, — сказала она.
И яичница подгорела, но никто из них не заметил.