Обещание в полумраке.
Видя этот кошмар на экране, я ощутила, как по коже с новой силой побежали ледяные, колючие мурашки. В этот момент мне показалось, что меня самой просто больше не существует в этом мире, что всё происходящее вокруг - лишь чей-то чужой, извращённый и безумный сон. В глазах потемнело до такой степени, что перед взором поплыли огромные чёрные пятна, а собственное тело мгновенно обмякло, превратившись в вату. Внутри росло чёткое, удушливое ощущение, что я сейчас просто физически не выдержу этого дикого, запредельного стресса и упаду в обморок прямо здесь, на грязный бетонный пол.
Судорожным, паническим движением я выключила телефон, прекращая этот адский поток кадров, и с силой положила его на диван экраном вниз, чтобы больше даже случайно не увидеть отражение этого огня. Я снова закрыла лицо руками, утыкаясь в ладони и шумно, прерывисто дыша через нос, отчаянно стараясь хоть немного успокоиться, прийти в себя и переварить увиденное.
Разум отказывался верить в реальность происходящего. В голове набатом стучал один и тот же вопрос: он что, серьёзно? Серьёзно взял и поджёг заброшку, в которой прямо сейчас, связанный по рукам и ногам, находится его собственный отчим? Или это какая-то глупая, жестокая уличная шутка, срежиссированная им для устрашения? Но каменное лицо Ильи на последних секундах видео говорило об обратном. Это не было шуткой.
- Господи... Лиса, что нам делать теперь? Что нам вообще делать?.. - едва слышно прошептала я, не убирая ладоней от лица, чувствуя, как голос срывается на сиплый, дрожащий хрип.
Но даже будучи в таком беспомощном положении, с закрытыми глазами, я кожей, каким-то шестым чувством уловила, что атмосфера в гараже резко изменилась. Я отчётливо почувствовала то, как Лиса была... довольна. В этом замкнутом пространстве бокса от неё буквально веяло глухим, торжествующим удовлетворением. Она была искренне рада поступку Ильи, её ни капли не испугал этот смертоносный пожар на экране.
Услышав мой панический вопрос, подруга молча встала с дивана. Я уловила шорох её ветровки и тяжёлые шаги. Она отошла от меня чуть дальше, в самый центр гаража, и встала там, вальяжно скрестив руки на груди. Я медленно, с трудом подняла на неё свой отрешённый взгляд, убирая руки от лица. Лиса стояла, глядя на меня сверху вниз, и на её губах играла самодовольная, торжествующая ухмылка.
- Что-что делать? Гордиться Ильёй, Лана! - выдохнула она, и в её голосе зазвенел дикий уличный восторг. - Всё пошло куда лучше и чище, чем мы вообще могли подумать. Я же тебе, лан, ещё в самом начале говорила: он справится. Справится по-своему, по-пацански. Вот он и закрыл вопрос раз и навсегда.
Слыша эти безумные, хладнокровные слова, я почувствовала, как во мне против воли начинает закипать бешеная, обжигающая злость. Она поднималась из самой глубины души, перемешиваясь с горькими слезами, которые я из последних сил сдерживала, судорожно сжимая кулаки. Мне хотелось кричать от того, насколько она не понимала всей тяжести ситуации.
- Лис, это уже давно не смешно, понимаешь ты или нет?! - сорвалась я на глухой, дрожащий крик, и из моих глаз всё-таки брызнули накопленные слёзы. - Это пиздец называется! Полный и окончательный пиздец! Он убил его... Убил своего отчима! Отчима, который, на минуточку, работал в ментовке, у которого дохуя связей, коллег, ресурсов! Это не просто какой-то бродяга с окраины! А что будет, когда они все поймут, что мальчик, который вырос с ним в одном доме, который ненавидел его всей душой, просто взял и сжёг его заживо?! Что тогда будет, ты подумала своей головой?! - спрашивала я, в упор смотря на неё, отчаянно надеясь отыскать в её глазах хотя бы мимолётную каплю ответного страха, паники или здравой злости.
Но Лиса оставалась непробиваемой. Моя истерика разбилась о её ледяное спокойствие. Она лишь притворно, приторно улыбнулась, наклонила голову набок и ядовито, с расстановкой произнесла:
- Это тот самый отчим, который тебя изнасиловал, Лан. Ты, кажется, забывать об этом начала? Он сломал тебя, растоптал. Он животное. И Илья поступил абсолютно правильно. Был бы у меня такой рычаг, я бы на его месте с этой мрази кожу живьём содрала и собакам местным на корм отдала, но уж точно никак не желала ему здоровья и суда, как ты сейчас.
Эти слова ударили меня наотмашь. От такой несправедливости я буквально вскочила с дивана, тяжело дыша, и в два шага подлетела к ней вплотную. Я смотрела на неё с дикой, неконтролируемой яростью, готовая вцепиться ей в лицо за то, что она извратила мои мысли.
- Не забывайся, пожалуйста, Лиса! - прошипела я ей прямо в лицо, и мой голос вибрировал от гнева. - Я его не жалею! Слышишь меня? Я эту тварь не оправдываю и никогда не оправдаю, мне плевать, как он там сдыхает в этом огне! У меня сейчас сердце болит за Илью, понимаешь ты это или нет?! За Илью, а не за его конченого отчима! Я боюсь, что менты во всём разберутся, свяжут ниточки и поймут, что это Черкас его уничтожил. Я боюсь, что его посадят, сломают ему жизнь, закроют навсегда! Я за него переживаю, за его будущее, а не за эту дохлую мразь в заброшке! Я боюсь за Илью!
Весь мой накопленный за эти дни гнев, весь страх, удушье и боль вылетели наружу вместе с этими криками, эхом разнесшимися по железному ангару гаража. Я стояла перед ней, тяжело дыша, чувствуя, как по щекам текут горячие дорожки слёз.
Лиса выслушала мою тираду, но её ухмылка стала ещё более издевательской. Она демонстративно, медленно наклонила голову, заглядывая своими тёмными, немигающими глазами прямо в мои красные, опухшие от слёз глаза. Её тон стал пугающе тихим и размеренным, будто она объясняла прописные истины маленькому ребёнку.
- Если ты так сильно за него переживаешь, Лана... то просто сядь и вспомни, с кем ты, блять, вообще встречаешься, - жёстко отрезала она.
- Очнись уже. Этот парень в страхе держит всю нашу школу и половину Левобережного района. От одного его имени шлюхи шарахаются по углам, а пацаны местные глаза в пол прячут, чтоб по башке не получить. И если Черкас захочет что-то скрыть, он сделает всё, абсолютно всё, совершит любые немыслимые вещи, лишь бы никогда в жизни не попасться ментам. Пойми ты уже наконец, в какие отношения ты вляпалась. Ты встречаешься с наркоманом. Но не просто с конченым торчком, который за дозу мать продаст, а с парнем, который держит в узде весь этот криминальный район. Он за свои годы избегал таких ловушек, таких ментовских облав и подстав, какие ты даже в самых страшных сказках не видела. Для него этот отчим - просто очередной мусор, который он убрал с дороги.
Закончив свою жестокую, хладнокровную речь, Лиса развернулась, спокойно прошла обратно к дивану и плавно села на него, закинув ногу на ногу. Она уставилась на меня ровным, кристально чистым и безразличным взглядом, будто подобные дикие случаи с поджогами, убийствами и ментами она видела здесь, в Мариуполе, буквально каждый час своей жизни. А я осталась стоять посреди гаража, чувствуя, как мир вокруг окончательно рушится на мелкие осколки.
Понимая, что спорить с Лисой сейчас - это всё равно что пытаться докричаться до глухой бетонной стены, я лишь бессильно опустила голову. Внутри всё выгорело дотла, оставив после себя лишь горький, удушливый пепел. В порыве безысходности я запустила пальцы глубоко в свои волосы, путаясь в прядях, и с силой сжала корни, доводя эту физическую боль до максимума, просто чтобы заглушить ту дикую, разрывающую панику, что клокотала в груди. Пальцы сводило судорогой, но я едва успела зажмуриться, как тишину бокса разорвал резкий, скрежещущий звук.
Двери гаража начали открываться.
В ту же секунду новая, ещё более мощная волна ледяных мурашек накрыла моё тело с головы до ног. Тяжёлая створка поддавалась медленно, мучительно долго, с противным металлическим визгом, будто специально растягивая этот момент расплаты. Сердце сделало глухой кульбит и застряло где-то в горле, когда в расширяющемся проёме, на фоне густой ночной темноты Левого берега, я разглядела до боли знакомый силуэт в бордовом худи.
«Ну всё, господи... Теперь точно пиздец», - пронеслось в моей голове звенящей, обречённой мыслью.
Илья перешагнул порог. Его высокая, массивная фигура уверенно прошла вглубь гаража, и его расфокусированный, потемневший взгляд мгновенно завис на мне, пригвождая к месту.
Следом за ним в полумрак гаража зашли Рома и Богдан. Пацаны выглядели не просто уставшими - они были буквально измотаны, высушены и как будто морально измучены тем, что им только что пришлось сотворить на той заброшке. На их лицах лежала серая тень чужого конца. Но самое страшное было не в них.
Следом за Бодей и Ромой в гараж зашли ещё трое парней, которых я никогда раньше не видела. От одного их вида по затылку пробежал липкий пот. Они выглядели заметно старше Ильи и всей нашей привычной компании - настоящие, прожжённые мужики с окраин. Высокие, неестественно широкие в плечах, они заполнили собой всё свободное пространство, принеся с улицы запах сырости, дешёвого курева и какой-то животной опасности. Один из них, с ног до головы покрытый грязными, синеватыми уличными татуировками, криво усмехался.
Другой - с серым, осунувшимся лицом - был похож на самого настоящего, плотного наркомана, но при этом он вовсе не выглядел безжизненным овощем; скорее, наоборот, казался крепким, жилистым качком с безумным блеском в глазах. Третий на их фоне выглядел чуть более-менее адекватным, но эта адекватность была обманчивой, как затишье перед бурей.
Увидев эту жуткую компанию, моё лицо окончательно помрачнело от подступившего чувства непреодолимой мерзости и брезгливости. Желудок сжался от отвращения, но я продолжала неотрывно наблюдать за ними, затаив дыхание. Я видела, как они послушно идут следом за Черкасом, который к этому моменту уже снова был на диком, неестественном веселе.
Наркота. Снова она. Снова он что-то принял, пока они ехали обратно. Его движения были слишком быстрыми, дёргаными, а в глазах полыхал тот самый страшный, неконтролируемый огонь, о котором только что предупреждала Лиса.
Они прошли в самую глубь гаража, к старому верстаку. Илья, не теряя ни секунды, достал из кармана прозрачный зип-лок и с какой-то дикой, методичной точностью начал насыпать каждому из пришедших парней прямо в открытые рты дозу какого-то белого порошка. Он делал всё это с явным, извращённым удовольствием, растягивая губы в сумасшедшей ухмылке. Его хриплый, громкий смех внезапно раскатился по всему железному ангару, ударяя по барабанным перепонкам так сильно, что у меня на секунду заложило уши. Это был смех человека, который чувствовал себя богом в этом грязном гараже.
Поняв, что именно он им раздаёт, я почувствовала, как у меня окончательно перекрыло дыхание. Воздуха критически не хватало. Внутри всё содрогнулось от ярости и бессилия, я едва сдерживала себя из последних сил, чтобы прямо сейчас не сорваться с места, не подлететь к нему и не ебануть его со всей дури по этой ухмыляющейся, безумной роже.
Когда Илья закончил свой ритуал и отдал им всю наркоту, парни хрипло поржали, переглянувшись. Черкас со всеми громко попрощался, с силой хлопнув каждого по ладони, и эта троица так же спокойно, бесшумно покинула гараж, растворяясь в непроглядной, зловещей тьме, которая уже полностью поглотила улицу за порогом.
Увидев, что замок на двери снова защёлкнулся, и Илья остался стоять один в самом дальнем, тёмном углу гаража, я решилась. Он стоял спиной ко мне, низко опустив голову, и что-то весело, бессвязно напевал себе под нос, раскачиваясь из стороны в сторону. Мой страх на мгновение отступил, уступая место глухому отчаянию, и я быстрыми, решительными шагами пошла в его сторону, сжимая кулаки.
Когда я оказалась к нему почти вплотную, он всё так же продолжал подпевать какой-то уличный мотивчик. Только теперь, подойдя ближе, со стороны его плеча я отчётливо разглядела, чем именно он занят: на краю верстака лежали остатки дури, и он прямо сейчас готовил себе новую дозу.
- Илья... - тихо, но твёрдо произнесла я, остановившись в шаге от него.
Услышав мой голос, он резко, всем телом вздрогнул, будто его ударило током, и на секунду замер. Затем он медленно развернулся в мою сторону, и на его лице снова расплылась эта дурацкая, пьяная ухмылка. Он заговорил со мной странным, смазанным и неестественно весёлым тоном, бубня слова сквозь зубы:
- О-о-о, Лана... Нахуй ты так пугаешь-то, а? Я чуть весь эксперимент сейчас не прервал из-за тебя, - выдавил он, глядя мне прямо в лицо.
Я посмотрела в его глаза и внутри меня всё окончательно оборвалось. Зрачки Ильи были расширены до такой степени, что практически полностью затопили радужку, превратив его взгляд в две бездонные, угольно-чёрные дыры. Снова эти страшные, пустые глаза, которые уже вторую неделю сводили меня с ума и внушали первобытный ужас. А эта его победоносная, безумная ухмылка на губах сейчас просто бесила меня, вызывая желание кричать от бессилия.
Не получив от меня никакого ответа, Илья потерял ко мне интерес так же быстро, как и проявил. Он демонстративно развернулся обратно к столу и продолжил методично крутить в руках пакетик, возвращаясь к своему занятию.
Я с трудом сглотнула вставший в горле ком и, стараясь, чтобы голос не дрожал, спросила:
- Кто это были, Илья? Что это за парни? Сколько им вообще лет?.. Они ведь выглядят гораздо старше тебя и всех пацанов.
Черкас на секунду замер, а затем хрипло, надрывно рассмеялся, запрокинув голову назад. Не говоря ни слова, он ловким движением засыпал остатки какого-то порошка себе прямо в рот и тут же, даже не запивая, судорожно глотнул. Я с замиранием сердца смотрела, как его крупный кадык резко ходит ходуном вверх и вниз, проталкивая эту отраву внутрь. Мои руки за спиной сами собой сжались в такие плотные кулаки, что ногти до крови вонзились в ладони.
Спустя пару секунд, когда приход, видимо, накрыл его с новой силой, он повернул ко мне свою потяжелевшую голову и ответил с абсолютным, пугающим спокойствием:
- Конечно они старше, мелкая. Одному двадцать один, другому девятнадцать, а третьему уже двадцать два... Ну и чё?
Он произнёс это с такой обыденностью, словно речь шла о покупке хлеба в ларьке, что у меня в глазах снова начали стремительно закипать горькие, горячие слёзы. Ноги стали ватными, а всё тело буквально кричало от изнеможения - у меня просто больше не было сил стоять на ногах посреди этого безумия.
После долгого, гнетущего молчания, Илья вдруг снова повернулся ко мне всем корпусом. Заметив моё разбитое, полуобморочное состояние, он оскалился в дикой улыбке. Мой вид, мои слёзы и страх заставляли его буквально лыбиться во все зубы, и в полумраке гаража это выглядело по-настоящему жутко, как маска какого-то сумасшедшего демона.
- Хочешь? - внезапно спросил он с издевательской ухмылкой, протягивая ко мне свою широкую ладонь.
На его ладони лежала маленькая, серая таблетка, которая в тусклом свете выглядела просто омерзительно. Мои глаза дрогнули, я уставилась на неё, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Я медленно, но решительно начала отрицательно качать головой, делая шаг назад и глядя ему прямо в эти чёрные, пустые зрачки.
Илья лишь равнодушно пожал своими широкими плечами, мол, как хочешь, твои проблемы. Он без тени сомнения кинул таблетку себе в рот, глухо щёлкнул зубами и привычно проглотил её, окончательно уходя в свой собственный, недоступный для меня мир.
Окончательно осознав, что вести с ним хоть какой-то вменяемый диалог сейчас просто невозможно, я начала медленно, мелкими шагами пятиться назад, подальше от этого пропахшего порошком верстака. Внутренний голос кричал, что нужно бежать.
Развернувшись, я почти побежала к нашему старому дивану, где в ленивом оцепенении продолжала сидеть Лиса. Подойдя к ней, я буквально рухнула на протёртые пружины. Одним лишь безумным, полным паники взглядом я попыталась передать ей всю ту гамму чувств, которую можно было описать коротко: это полный, бесповоротный пиздец.
Лиса, заметив моё полуобморочное состояние, тут же отбросила свою маску уличного безразличия и кинула на меня быстрый, по-настоящему встревоженный взгляд. Но я уже не могла смотреть на неё. Мой фокус сместился вглубь гаража, туда, где у самого входа, облокотившись на ржавые косяки ворот, стояли Богдан и Рома. Пацаны тихо, вполголоса о чём-то переговаривались, изредка поглядывая в нашу сторону. Мне до безумия, до дрожи в суставах хотелось подойти к ним, вытянуть их за шкирку на улицу и расспросить обо всём, что произошло. Узнать, что ещё, чёрт возьми, осталось за кадром того страшного видео с горящей заброшкой.
Но сделать я ничего не успела. Уже через секунду позади меня раздались тяжёлые, неразборчивые шаги. Звук был страшным - обувь Ильи шоркала по бетонному полу, его шатало из стороны в сторону, словно во время сильного шторма. Несмотря на то, что химия полностью отключила его координацию, он всё-таки упрямо дошёл до дивана и с глухим стуком повалился прямо рядом со мной.
Илья широко раскинул свои длинные ноги в разные стороны, занимая почти всё пространство, и резко повернул голову в мою сторону. В ту же секунду его утонувшие в черноте зрачки загорелись каким-то новым, совершенно диким и неестественным огнём. Он рывком подвинулся ко мне вплотную, обдавая жаром своего тела, и уставился на меня с особым, пугающим безумием.
- О, Лана! А я тебя искал! - громко, на весь гараж воскликнул он, и в его голосе прозвучало такое искреннее, детское удивление и интерес, будто мы не сидели в этом гараже вместе последние несколько часов.
Я замерла, непонимающе и с нарастающим ужасом глядя на него. В голове со страшной чёткостью выстроилась леденящая мысль: эта проклятая дрянь выжигает ему мозг. Он реально теряет память прямо здесь и сейчас, его сознание крошится на куски под действием химии. В эту же секунду на смену первичному страху пришла дикая, обжигающая злость вперемешку с глубокой детской обидой за такое его поведение, за то, во что он превратил наш вечер. Не говоря ни слова, я со всей силы скрестила руки на груди, резко отвернулась от него и уставилась прямо перед собой, упрямо стараясь больше ни единой секунды не смотреть в его сторону.
Черкас отреагировал на это мгновенно. То ли он искренне не понял моей обиды, то ли его это просто забавило, но он подсел ещё ближе, практически вжимая меня в подлокотник дивана. Его тяжёлая, горячая рука по-хозяйски взлетела вверх и мёртвой хваткой легла на моё дальнее плечо, грубо и сильно сжимая ткань куртки.
- А чего это моя девочка злится, м? - хрипло, с тягучей ухмылкой протянул он мне прямо в ухо.
Отвратительный, липкий запах, который в этот момент исходил от него, ударил мне в нос с такой силой, что к горлу мгновенно подкатила тяжёлая, спазматическая тошнота, а в голове началось сильное головокружение. Этот запах был жутким коктейлем: едкий сигаретный дым, гарь от недавнего пожара на заброшке и сладковатый, химозный привкус той самой наркоты, которую он только что засыпал в себя. Мне хотелось вырваться, убежать на свежий воздух, но я продолжала упрямо смотреть в одну точку на стене, полностью игнорируя его вопросы и делая вид, что не замечаю, как его пальцы до боли вдавливаются в моё плечо.
Однако терпение у Ильи под кайфом тоже было не железным, и оно лопнуло за долю секунды. Его свободная рука резко, без предупреждения взлетела к моему лицу. Он мёртвой хваткой схватил меня за подбородок, больно впиваясь пальцами в кожу, и силой развернул мою голову к себе, заставляя посмотреть прямо в его безумные чёрные глаза. В их глубине, несмотря на затуманенный гарью разум, всё ещё отчётливо читались опасная уличная злоба и торжествующая усмешка.
Я поняла, что если сейчас начну кричать или вырываться, это закончится катастрофой. Поэтому, не дав ему вставить ни единого слова, я перехватила инициативу. Я посмотрела на него как можно увереннее и спокойнее, стараясь вложить в свой голос остатки твёрдости:
- Давай ты сейчас поспишь, Илья... А потом, когда проснёшься, мы с тобой обязательно поговорим. Хорошо?
Черкас замер. Он с явным интересом наклонил голову набок, не выпуская моего подбородка, и его ухмылка стала ещё шире.
- Чего это ты меня спать гонишь, а, Лана? - подозрительно, с прищуром спросил он, протягивая слова.
Внутри меня в этот момент происходил настоящий ад. Я мысленно, изо всех сил молилась всем богам, чтобы он просто прекратил эту ментальную пытку, чтобы отпустил меня и согласился на эту простую, тупую просьбу. Мне нужно было, чтобы он просто закрыл глаза.
- Если ты сейчас ляжешь и поспишь, - тихо, но с особой, щемящей мольбой в голосе повторила я, заглядывая в его чёрные бездны, - то когда ты проснёшься, мы сядем и нормально, обо всём на свете поговорим. Обещаю. Хорошо?
Илья долго, мучительно долго смотрел на меня, словно пытался пробиться сквозь плотный туман в своей голове и понять, не обманываю ли я его. Видимо, усталость от химии и пережитого на заброшке стресса всё-таки взяла своё, и у него просто не осталось выбора. Он демонстративно, тяжело закатил глаза, шумно выдохнул мне в лицо и наконец разжал пальцы на моём подбородке.
Не говоря больше ни слова, огромная фигура Черкаса повалилась назад. Он лёг на спину прямо вдоль дивана, бесцеремонно укладывая свою тяжёлую, горячую голову ко мне на колени. Свои длинные ноги он согнул в коленях, поставив одну из них в позу треугольника - его привычная, уличная манера вальяжно устраиваться где угодно.
Почувствовав этот ощутимый вес на своих бёдрах, я наконец-то смогла сделать первый за долгое время полноценный, глубокий выдох. Напряжение в груди чуть-чуть спало. Я медленно прикрыла свои уставшие, припухшие от слёз глаза, собирая остатки самообладания. Затем, повинуясь какому-то древнему, чисто женскому инстинкту защиты, я аккуратно опустила свою дрожащую ладонь на его жёсткие, растрёпанные волосы. Пальцы мягко погрузились в густую шевелюру, и я начала медленно, плавно поглаживать корни его волос, пытаясь убаюкать этого опасного, раненого зверя, который сейчас затих у меня на коленях.
Как только Илья начал постепенно, поддаваясь тяжёлому химическому сну, обмякать на моих коленях, его дыхание выровнялось, став глубоким и редким. Опасное пламя, бушевавшее в нём последние часы, наконец-то угасло, оставив после себя лишь измождённое, спящее тело. Я осторожно, стараясь не делать резких движений, повернула голову в сторону подруги.
- Лис... - едва слышно, одним лишь губами прошептала я, чтобы не нарушить этот хрупкий покой. - Можешь, пожалуйста, достать плед? Там, в шкафу...
Я слегка повернула подбородок и указала взглядом на старый, местами покосившийся двухстворчатый шкаф, который одиноко высился в самом дальнем, тёмном углу гаража. Лиса понимающе кивнула мне в ту же секунду. Без лишних слов и привычных уличных колкостей она бесшумно поднялась с дивана и направилась в глубь бокса. Послышался глухой скрип старых петель. Подруга пару секунд сосредоточенно копошилась на пыльных полках, перебирая какие-то старые вещи и инструменты, а после аккуратно вынула оттуда большой, плотный чёрный плед.
Она подошла к нам мягкой, кошачьей походкой. Наклонившись над диваном, Лиса аккуратно, с несвойственной ей нежностью расправила мягкую ткань и укрыла Илью до самого подбородка, пряча под чёрным флисом его широкие плечи и бордовое худи. Черкас почувствовал чужое прикосновение - его брови на секунду сошлись у переносицы, он что-то неразборчиво и недовольно пробубнил себе под нос во сне, но так и не проснулся. Мои пальцы, продолжавшие мерно и плавно перебирать корни его тёмных волос, подействовали на него как лучшее успокоительное. Он глубже уткнулся лицом в мои джинсы и окончательно погрузился в забытье.
Лиса уселась обратно на край дивана, рядом со мной. Она замерла, вытянув ноги, и уставилась в пустоту перед собой так же молча, как и прежде. Напряжение, царившее между нами из-за недавней ссоры, уступило место глухой, выматывающей усталости. В это же время Рома и Богдан, переглянувшись и поняв, что Черкас выключился, тихо двинулись к выходу. Створка ворот глухо звякнула, и пацаны вышли на улицу, скрываясь в непроглядной, зловещей тьме Левого берега, чтобы покурить и обсудить то, что теперь делать дальше.
В гараже воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина. Понимая, что это томительное ожидание может продлиться целую вечность, я почувствовала, как многодневный стресс, страх и бесконечные слёзы окончательно берут надо мной верх. От дикой физической и моральной усталости веки стали свинцовыми. Я сама незаметно для себя начала медленно прикрывать глаза, проваливаясь в лёгкую полудрему, но изо всех сил держалась, заставляя себя возвращаться в реальность.
Я то и дело переводила взгляд то на бледное лицо Ильи, то на свои собственные тонкие пальцы, которые методично, волосок за волоском, гладили его голову. Внутри меня разлилась странная, щемящая грусть. Ведь именно сейчас, в эту самую минуту, он выглядел именно так, как я втайне мечтала видеть его всегда. Без этого вечного уличного оскала, без холодного оружия в карманах, без безумных зрачков и дикой, разрушительной ярости.
Сейчас на моих коленях лежал просто спокойно, мирно спящий парень. Мальчишка, который в этот момент не наносил абсолютно никакого вреда окружающему миру, а был просто уязвим и тих. В этом тусклом, сером полумраке бокса, укутанный в чёрный плед, он выглядел почти как ангел. Его длинная тёмная чёлка небрежно падала на лоб, густые ресницы подрагивали, глаза были плотно закрыты, а массивное тело полностью расслабилось, доверяя мне свою безопасность. Трудно было поверить, что эти же руки несколько часов назад держали канистру с бензином.
Я смотрела на него, и в моей груди, вопреки всему здравому смыслу, теплилась слабая, отчаянная надежда. Я крайне уповала на то, что когда наступит утро и он наконец-то проснётся, весь этот кошмар останется позади. Я искренне верила, что вся та дикая, смертоносная доза порошка и таблеток, которую он в себя засыпал, полностью отпустит его очистившийся разум. Что его зрачки снова станут нормальными, и я действительно смогу сесть напротив и поговорить с ним обо всём - о заброшке, о будущем, о нас. Мне так хотелось верить, что завтра всё обязательно будет нормально.
Темнота за окном гаража сгустилась до предела, превратившись в плотную, непроницаемую стену. Время перевалило за полночь, но в нашем маленьком бетонном убежище мир словно разделился на две половины: на одной стороне была Лиса, сидевшая неподвижно, как каменное изваяние, а на другой - я и Илья, укутанный в чёрный плед, чьё тяжёлое, размеренное дыхание мелкими толчками отдавалось в моих коленях.
Мои пальцы уже действовали на автомате. Они медленно, бережно скользили по его волосам, распутывая жёсткие от уличной пыли тёмные пряди. В этот момент, глядя на его разгладившееся во сне лицо, я почти умудрилась обмануть саму себя. Мне отчаянно хотелось верить, что этот парень на моих коленях - просто уставший подросток с Левого берега, а не тот безжалостный лидер районной группировки, который пару часов назад хладнокровно сжёг человека.
- Ты ведь понимаешь, что завтра ничего не будет нормально, Ланка? - внезапно разбил тишину тихий, надломленный голос Лисы.
Я вздрогнула, рука на секунду замерла на макушке Ильи. Я медленно повернула голову к подруге. Лиса даже не посмотрела на меня - она всё так же сверлила взглядом противоположную стену, но в углу её глаза блеснула едва заметная слезинка, которую она тут же смахнула быстрым, злым движением руки.
- Завтра его начнёт отпускать, - продолжала она, и её голос звучал пугающе трезво. - И вместе с отходняком вернётся всё то дерьмо, от которого он сегодня пытался убежать. Мент пропал. Рано или поздно объявятся его коллеги. На заброшке найдут то, что осталось... И Илье придётся либо бежать, либо включать все свои связи, про которые я тебе говорила. Ты готова к этому? Готова жить на пороховой бочке?
Я молчала. Я не знала, что ответить, потому что любой честный ответ разрушил бы ту хрупкую иллюзию безопасности, которую я так бережно выстраивала последние полчаса. Я просто сильнее прижала ладонь к его голове, чувствуя пальцами живое, пульсирующее тепло его подсознания.
- Я не смогу его бросить, Лис, - шёпотом ответила я, и этот шёпот прозвучал как окончательный приговор самой себе. - Каким бы он ни был. После всего... я просто не смогу.
Лиса тяжело, горько вздохнула, наконец повернувшись ко мне. В её глазах не было злости - только бесконечная, глубокая жалость девчонки, которая понимает, что её подруга добровольно делает шаг в пропасть.
- Дура ты, Ланка... Какая же ты дура, - тихо, беззлобно произнесла она и, потянувшись, накрыла мою свободную руку своей ладонью. - Но я тебя одну в этом аду не оставлю. Даже не думай.
Где-то снаружи, за железными воротами, послышался глухой скрежет шагов по гравию. Это возвращались Богдан и Рома. Они подошли к двери, но заходить внутрь не стали - лишь приоткрыли створку, впуская в душный бокс струю ледяного ночного воздуха, пахнущего морской солью и сыростью.
- Лан, Лиска, - негромко позвал Богдан, заглядывая в щель. На его лице, подсвеченном тусклым светом уличного фонаря, читалась глухая, собранная тревога. - Рома побывал в центре, проверил. Возле дома этого пидора пока тихо, тачки мигающие не крутятся. Но на Левом береге пацаны шевелятся, слухи уже поползли. Мы с Ромой останемся дежурить на улице, в машине этих пацанов. Если чё - сигнальте. Черкаса не будите, пускай спит, ему силы завтра понадобятся.
- Поняли, Бодь. Спасибо, - так же тихо ответила Лиса.
Богдан коротко кивнул и прикрыл дверь, оставляя нас в прежнем полумраке.
Я снова опустила взгляд на Илью. Одеяло чуть сползло, открывая вид на его шею, где под кожей мерно и сильно билась жилка. Мой ангел с черными зрачками спал, уходя всё глубже в свои химические сновидения. Мои глаза окончательно закрылись, и я, облокотившись головой на мягкую спинку дивана, позволила усталости забрать меня. Я засыпала под ровный стук его сердца, зная, что это, возможно, последняя спокойная ночь в нашей жизни, и впереди нас ждёт рассвет, который принесёт с собой совершенно новую, жестокую и беспощадную реальность.
Проснулась я, наверное, от того, что почувствовала резкое движение на своих коленях. Сон слетел в одно мгновение, когда ощутимый, давящий груз чужого тела наконец спал с моих бёдер, возвращая мне свободу движений. Я резко, испуганно открыла глаза, судорожно хватая ртом прохладный воздух. В первые секунды в голове царил полнейший хаос - казалось, будто бы я проспала целую вечность, выпав из реальности на долгие дни, а весь этот кошмар в гараже мне просто приснился.
Но реальность быстро вернула меня на землю. Картинка перед глазами постепенно прояснялась. Увидев, что Илья уже бодрствует и сидел на краю дивана, сонно, тяжело потирая лицо ладонями, я немного расслабилась и чуть моргнула несколько раз. Я изо всех сил старалась прийти в себя, окончательно прогнать остатки удушливой полудремы и привести свой взгляд в норму. Убедившись, что пространство гаража больше не плывёт, а канистры и верстак в углу обрели чёткие контуры, я внимательно, затаив дыхание, посмотрела на Илью.
Черкас резким, раздражённым движением скинул с себя чёрный мягкий плед, который до этого так заботливо расправила Лиса, и уселся ровно. Он чуть ссутулился, низко наклонив голову вперёд и тяжело уперев широкую ладонь в лоб, запуская пальцы в растрёпанные волосы. По его напряжённым плечам и тому, как плотно он зажмурился, я сразу поняла: именно сейчас, после убойной дозы принятой вчера химии, у него дико, невыносимо болела голова.
Чуть расслабившись от того, что он хотя бы пришёл в сознание и не проявляет агрессии, я тоже уселась ровно. Спина затекла до ужаса, мышцы ломило от долгого сидения в одной неудобной позе на старых пружинах, и сейчас каждое мимолётное движение отзывалось тупой, ноющей болью. Я медленно повернула голову в ту сторону, где пол ночи сидела Лиса, но её место оказалось пустым. Подруги нигде не было. Удивившись этому и почувствовав, как внутри снова зашевелилась тревога, я на секунду замерла. Где она могла находиться в такой час? Я попыталась судорожно перебрать в уме варианты, но не смогла найти ни одного нормального, логичного объяснения, кроме самого очевидного - она просто не выдержала этой гнетущей атмосферы и ушла домой, на свой район, оставив нас вдвоём.
- Илья... - тихо, почти шёпотом позвала я его, боясь спровоцировать резкую вспышку его вечной мигрени.
Я продолжала наблюдать за его состоянием с максимальной концентрацией, ловя каждое изменение в его позе. Услышав мой робкий зов, Илья медленно, нехотя убрал руку с лица. Однако он не повернулся ко мне и не посмотрел в мои глаза - он просто уставился пустым, мёртвым взглядом в противоположную стену, словно разглядывал там одному ему видимые узоры.
Понимая, что молчание затягивается и снова начинает душить, я продолжила, спросив тихим, дрожащим голосом:
- Как ты... как ты себя чувствуешь?
Услышав этот простой, но полный искренней тревоги вопрос, он лишь ещё ниже опустил голову. Длинная тёмная чёлка мгновенно упала на лоб, практически полностью прикрыв его глаза от тусклого света, пробивавшегося сквозь лампу. В гараже повисла тяжёлая пауза, но после неё Илья всё-таки тихо, очень хриплым, сорванным голосом произнёс:
- Нормально.
Услышав это короткое, сухое слово, я чуть замялась, комкая пальцами край своей куртки. Сердце колотилось как сумасшедшее, страх сковывал горло, но, собрав в кулак всю свою решимость и смелость, я всё-таки решилась на главный вопрос, ради которого сидела здесь всю эту проклятую ночь.
- Ты... ты же помнишь, что ты сделал? - спросила я, заглядывая в его скрытый тенью профиль и пристально следя за каждым, даже самым минимальным его движением, за каждым вздохом и дрожью в руках.
Илья не стал юлить, не стал разыгрывать амнезию или притворяться, что химия стёрла события вчерашнего вечера. Он не произнёс в ответ ни единого слова, просто молча, тяжело кивнул головой, давая мне чётко понять: он помнит абсолютно всё. До мельчайших деталей. Помнит заброшку, верёвки, скотч и тот чирк зажигалки, который унёс чью-то жизнь.
И тогда я сразу же, пока эта тонкая нить контакта не оборвалась, задала прямой встречный вопрос:
- Зачем, Илья?.. Зачем ты это сделал?
Я осторожно, с трепетом положила свою ладонь ему на широкое, обтянутое бордовой тканью плечо, пытаясь вернуть ему ощущение реальности, показать, что я здесь, рядом. Но Черкас лишь горько, безразлично пожал плечами, скидывая моё мимолётное прикосновение. Он медленно поднял свою тяжёлую голову и наконец-то посмотрел мне прямо в глаза. В его потемневшем, уставшем взгляде больше не было того вчерашнего наркотического безумия - там осталась лишь ледяная, вековая стужа.
С тем же хриплым, прокуренным лепетом хрипоты он жёстко произнёс:
- Если ты смогла смириться с тем, что этот ублюдок сделал с тобой... то я, блять, нет. Я не смог.
Он на секунду замолчал, шумно выдохнув воздух сквозь сжатые зубы, но после опять опустил голову и перевёл свой отрешённый взгляд на грязный бетонный пол. Илья продолжал говорить, и его голос, тихий и монотонный, вибрировал от какой-то глубокой, застарелой боли, которую он слишком долго носил в себе:
- Ты, видимо, вообще не особо поняла меня тогда, Лан... когда я тебе здесь, в этом самом гараже, рассказывал про свою семью. Про них. Ещё тогда, когда я сам, блять, не знал, что они мне ни хера не родные по крови. Возможно... возможно, тебе самой было не так обидно, когда он тебя изнасиловал, может ты просто забилась в угол и ждала суда. Но мне... мне больнее всего было слышать ту правду, которую ты мне тогда со слезами вывалила. Ты понимаешь, что у меня внутри перевернулось?! Я с ним жил. Пускай не с самого рождения, но я, сука, вырос с ним в одной хате! Я считал его отцом, человеком, который должен защищать! А когда я встретил человека, которым я реально, по-настоящему дорожу... тебя встретил... и этот пидор мало того что надругался над тобой, так он ещё и сидел, угрожал тебе! Угрожал тем, что убьёт меня, убьёт Лису, если ты хоть слово пискнешь!
Илья резко сжал кулаки, и я увидела, как на его шее вздулись толстые вены. Его голос сорвался на глухой, яростный рык:
- У меня в ту же секунду крышу сорвало, Лана! Слышишь? Даже без всякой наркоты у меня бы её сорвало! У меня нет к нему ни капли сожаления, у меня внутри вообще ничего не дрогнуло, когда зажигалка полетела вниз. Потому что он мне не отец. Он никто, просто гниль. Да я... я даже своего настоящего, биологического отца никогда не боготвории не буду, потому что тот ублюдок оказался последней тварью и бросил мою родную мать в самый сложный, хреновый период беременности мной! Оставил её одну подыхать. Наш род вообще проклят на нормальных мужиков. Так с какого хуя я должен был пощадить этого ментовского выродка?!
Илья закончил говорить, тяжело, прерывисто дыша и уставившись в одну точку перед собой. Его грудь ходила ходуном под бордовым худи.
А я... я слушала его, и у меня внутри всё буквально тряслось. Каждая клеточка моего тела вибрировала от дикого, парализующего страха, от возмущения и от осознания той страшной, извращённой логики, которой он руководствовался. Это была логика Левого берега - око за око, кровь за кровь, без жалости и пощады. Когда он договорил свои последние, полные яда и боли слова, в гараже снова повисла мёртвая тишина. Я не выдержала. По моей бледной щеке медленно, обжигая кожу, скатилась крупная слеза, оставляя за собой мокрую, блестящую дорожку. Назад пути больше не было.
Он медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, повернул голову в мою сторону. Заметив, как тусклый свет, едва пробивающийся сквозь щели гаражных ворот в эту бесконечную, глухую ночь, отражается в моих повлажневших глазах, Илья украдкой, едва заметно усмехнулся. В этой горькой, изломанной ухмылке не было прежней издевки или наркотического торжества — лишь бесконечная, выжигающая изнутри усталость человека, который переступил черту, откуда уже нет возврата. Спустя секунду он снова резко отвернулся, пряча лицо в тени своей растрёпанной тёмной чёлки и уставившись в серый бетонный пол.
Я судорожно выдохнула. Закусив губу, я тыльной стороной ладони быстро, почти агрессивно вытерла горячие слёзы, которые успели прочертить мокрые дорожки по моим бёдрам. Кожа горела, сердце колотилось где-то у самого горла, но я заставила себя взять эмоции под контроль.
— Я бы пальцем его не тронул, Лан... — глухо, едва слышно нарушил тишину его хриплый, сорванный голос. Илья продолжал смотреть исключительно в пол, будто выговаривая эти слова самому себе, а не мне. — Не тронул бы, клянусь тебе. Если бы не этот его поступок. Если бы эта мразь не посмела дотронуться до тебя и не начала разивать свой поганый рот с угрозами мне и Лисе. Мне было на него похуй все эти годы. Но тут... тут он сам себе приговор подписал.
Я слушала его, затаив дыхание, и внутри меня всё сжималось в один тугой, болезненный узел. Мысли путались, разбиваясь вдребезги о жестокую реальность. Я просто не знала, что ему ответить. Какие слова можно подобрать для парня, который ради тебя превратил свою жизнь в пепелище и совершил то, от чего кровь стынет в жилах? Как можно оправдать или осудить то, что уже произошло в темноте этой мариупольской ночи?
Понимая, что любые лекции о правильности или законе сейчас прозвучат как самый дешёвый и глупый фарс, я решилась на единственное, что подсказывало мне моё израненное сердце. Я просто хотела его успокоить. Защитить от этого удушливого чувства вины и ярости, которое, я видела, медленно пожирало его изнутри, несмотря на всю его напускную уличную броню.
Я осторожно придвинулась ближе, чувствуя, как от его худи всё ещё исходит едва уловимый, пугающий запах гари, смешанный с табачным дымом. Медленно, трепетно я положила свою ладонь ему на широкую, напряжённую спину. Мои пальцы ощутили, как сильно под плотной тканью натянуты мышцы — он весь был как струна, готовая лопнуть в любую секунду. Я начала плавно, круговыми движениями поглаживать его лопатки, делясь с ним своим теплом, своим присутствием, своей безмолвной поддержкой.
И, наверное, мы бы действительно просидели так целую вечность. В этой звенящей, давящей тишине заброшенного гаражного кооператива, посреди ночи, отрезанные от всего остального мира, пока на бледном небе не показались звёзды. Но Илья сам внезапно прервал это оцепенение.
Его плечи заметно опустились, вся его массивная фигура как-то надломилась, теряя былую уличную стать. Он тяжело, со свистом выдохнул воздух через нос и тихо, с какой-то пронзительной, почти детской беззащитностью в хриплом голосе произнёс:
— Я устал, Лан... Сука, как же я устал от всего этой хуйни. Я просто... просто хочу к своей родной маме.
Слыша эти слова, я замерла, и мне показалось, что моё сердце в эту же секунду буквально разорвалось на мелкие куски. Этот дикий, опасный Черкас, который держал в страхе половину района и перед которым пасовали взрослые мужики, сейчас сидел рядом со мной и признавался в самом сокровенном, в том, что прятал на самом дне своей истерзанной души. Внутри меня поднялась мощная, неодолимая волна сочувствия. Я и сама до дрожи в суставах жаждала, чтобы он наконец-то встретился со своей настоящей матерью. Я просто всем сердцем хотела, чтобы он нашёл её в этом огромном, жестоком мире, потому что понимала: это его единственный шанс на спасение.
Где-то на периферии сознания чётко забилась мысль: его мать жива. Я была уверена в этом на все сто процентов. Эта Снежана, его мачеха, тогда, во время их последнего разговора, явно что-то недоговорила. Она крутила фактами, увиливала, скрывала детали и точно рассказала ему далеко не всю правду. Это было шито белыми нитками, заметно для любого стороннего наблюдателя. Но Илья... Илья тогда слишком легко поверил в её урезанную версию. Он просто так долго жил в абсолютной пустоте и одиночестве, что в тот момент, услышав, что у него вообще когда-то была настоящая, любящая родная мать, он расслабился. Он ухватился за эту ниточку, не став копать глубже, испугавшись разрушить хрупкую надежду.
Услышав из его уст это признание, я сглотнула вязкую слюну и, не прекращая медленно поглаживать его спину, задала ему тихий, встревоженный встречный вопрос:
— Илья... А ты сам... ты веришь в то, что твоя мама жива? Ну, по-настоящему, там, в глубине души?
На этот вопрос он ответил далеко не сразу. В гараже снова воцарилась тяжёлая пауза, нарушаемая лишь далёким, едва слышным гулом ветра за стенами. Илья лишь неопределённо, вяло пожал плечами, даже не поднимая головы.
— Не знаю я, Лан, — глухо отозвался он, и в его голосе прорезалась жуткая апатия. — Я уже вообще не знаю, во что мне верить в этой жизни. Всё вокруг — сплошной обман и грязь. Куда ни сунься — везде гниль.
Понимая, что его утягивает в эту опасную трясину безразличия, я мягко наклонила голову вниз, пытаясь снизу вверх заглянуть в его скрытые тенью глаза. Мне нужно было поймать его взгляд, вернуть ему эту искру жизни.
— Главное — это вера, Илья, — горячо, с максимальной искренностью зашептала я, и мой голос вибрировал от переполнявших меня эмоций. — Ты слышишь меня? Ты просто обязан, ты должен верить в то, что она жива. Потому что если ты сам в это не поверишь, если опустишь руки — то этому точно никогда не бывать. Наша вера — это единственное, что способно пробить любые стены и найти человека, где бы он ни прятался. Ты не имеешь права сдаваться сейчас, после всего.
Я сделала короткую паузу, вглядываясь в его застывший профиль, и моя ладонь продолжала мягко, успокаивающе скользить по его спине, передавая всю мою внутреннюю силу.
— Так ты веришь? Скажи мне, — настойчиво, но с бесконечной нежностью переспросила я.
Прошло несколько долгих, мучительных секунд. Илья сидел абсолютно неподвижно, словно глубоко обдумывал мои слова, взвешивая их на весах своего израненного разума. Я видела, как тяжело вздымаются его плечи. Но затем, вопреки всей своей уличной жёсткости и скепсису, он медленно, но вполне отчётливо кивнул головой.
Увидев этот жест, я впервые за всю эту кошмарную ночь слабо, но искренне улыбнулась. На душе на секунду стало чуточку светлее, несмотря на кромешную тьму вокруг.
— Вот и правильно... — тихо сказала я, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам, но теперь это были слёзы облегчения.
— Помни, Илья: даже если ты сейчас не видишь свою мать, даже если между вами тысячи километров или стена чужой лжи... она всё равно видит тебя. Там, на каком-то ментальном уровне, материнское сердце всегда всё чувствует. Она знает, что её сын жив. Она знает, что с тобой всё хорошо, и она чувствует твою боль. И самое главное — она точно знает, насколько прекрасного, сильного и преданного человека она тогда родила на свет. Она гордится тобой, Илья. Гордится каждым твоим шагом, твоей силой и тем, как ты умеешь защищать тех, кого любишь. Пожалуйста, никогда не забывай об этом.
С этими словами я больше не смогла сдерживать порыв, разрывающий мою грудь. Я резко подалась вперёд, обвила руками его шею и крепко, изо всей силы обняла его, прижимаясь всем телом к его тёплому плечу. Я уткнулась носом в изгиб его шеи, готовая стоять так до самого конца, отдавая ему всю себя, лишь бы этот парень больше никогда в жизни не чувствовал себя одиноким и брошенным в этой холодной ночной пустоте этого проклятого района.
Илья замер на долю секунды, словно ошеломлённый этой внезапной, отчаянной вспышкой моей нежности, но уже в следующее мгновение ответил тем же. Его огромные, сильные руки рванулись вперёд и крепко, до хруста в рёбрах обняли меня в ответ, намертво прижимая к своей широкой груди. Я почувствовала, как его ладони начали медленно, судорожно скользить по моей натянутой спине, словно он пытался убедиться, что я настоящая, что я здесь и не исчезну, как только рассеются химические пары в его голове. Он уткнулся лицом глубоко в изгиб моей шеи, и его горячее, прерывистое дыхание запуталось в моих рыжих волосах. В этом объятии было столько глухой, невысказанной боли и одновременно дикого облегчения, что у меня перехватило дыхание.
Мы сидели так, качаясь посреди заброшенного гаража, и весь остальной мир с его ментом, пожарами и кровью просто перестал для нас существовать.
Но это мгновение абсолютной близости не могло длиться вечно в холодном склепе этого гаража. Илья отстранился первым. Его хватка ослабла, он мягко, но уверенно упёрся ладонями в мои плечи, отодвигая меня на расстояние вытянутой руки. На его осунувшемся, бледном лице впервые за всю эту сумасшедшую ночь скользнула слабая, на удивление тёплая и чистая улыбка, которая мгновенно разгладила жёсткие морщины у губ.
— Всё, лан, хорош, — негромко, с привычной хрипотцой произнёс он, заглядывая в мои глаза. — Уже поздно. Ночь на дворе, а ты бледная как поганка. Тебе пора к Лисе домой, отсыпаться.
Я не стала с ним спорить. Силы окончательно покинули меня, и спорить с его внезапно проснувшейся заботой не было ни желания, ни энергии. Я просто слабо, послушно кивнула, чувствуя, как веки снова наливаются свинцом. Илья тут же отвернулся, сделал шаг к дивану, размашистым движением схватил свою куртку и быстро натянул её на себя, даже не застёгивая замок — так и оставив её распахнутой поверх худи.
Я тоже поднялась на ноги, превозмогая тупую боль в затекшей спине. Поправила свою куртку, попутно шаря ладонью по протёртому матрасу в поисках телефона. Пальцы наткнулись на холодный корпус. Я схватила гаджет и привычным жестом нажала на кнопку разблокировки, чтобы просто проверить время. Экран вспыхнул, безжалостно ударив по глазам резким белым светом. На часах было ровно 01:24.
«Ну охуеть, уж поспали называется...» — злой, ироничной мыслью пронеслось в моей голове. Мы провалились в небытие всего на пару часов, а ощущение было такое, будто за это время сменилась целая эпоха.
Спрятав мобильник в карман джинсов, я поспешила за Ильёй. Его высокая фигура уже пересекла порог и вышла из гаража наружу, вглядываясь в самую глубь непроглядной, зловещей мариупольской ночи. Я вышла следом за ним, поёжившись от резкого, ледяного порыва ветра, который принёс с моря запах соли и сырости. Проходя мимо широко распахнутых металлических ворот, я заметила, что Илья даже не прикрыл створки. Мы просто пошли прочь по разбитому гравию кооператива к дому Лисы, оставляя бокс полностью открытым, беззащитным перед любым случайным прохожим.
Я удивленно притормозила на секунду и, догнав его, негромко спросила, заглядывая в его скрытый темнотой профиль:
— Илья... Ты что, закрывать их не будешь? Так и оставишь?
Черкас даже не повернул головы, продолжая уверенно вышагивать по тёмной аллее между серыми коробками гаражей. Он лишь коротко, утвердительно кивнул:
— Нет, не буду. Приду сюда ещё сегодня. Дела надо доделать.
Я чуть опустила голову в понимающем, покорном жесте, решив не расспрашивать его, какие ещё «дела» могут быть у человека, который только что уничтожил своего злейшего врага.
Мои мысли мгновенно переключились на другую, куда более приземлённую и пугающую проблему. Лиса. Точнее, её дом. В голове вспыхнуло осознание: на часах почти полвторого ночи, а дома у подруги сейчас сто процентов находятся её родители. Они явно не будут в диком восторге от того, что я заваливаюсь в их дом в такое неподобающее время, да ещё и в сопровождении главного криминального авторитета местной школы.
Недолго мешкаясь и пытаясь унять нарастающую панику перед неминуемым разговором со взрослыми, я повернула голову к шагающему рядом Илье. Судорожно вспоминая детали, я вдруг поймала себя на мысли, что из-за всего этого стресса у меня начисто вышибло из памяти элементарные вещи.
— Слушай... — неловко начала я, чуть придвигаясь к нему ближе, чтобы спрятаться от ветра. — А ты не знаешь, как зовут маму Лисы? Я... я просто из головы вообще вылетело, забыла начисто на нервной почве.
Илья услышал мой вопрос, притормозил шаг и весело, искренне улыбнулся. Он засунул руки глубоко в карманы своей распахнутой куртки, чуть выровнял свою обычно сутулую уличную осанку и повернулся ко мне. На его губах снова заиграла та самая мягкая, обезоруживающая улыбка, от которой у меня внутри в ту же секунду всё перевернулось вверх дном, а по венам разлилось сладкое, пьянящее тепло.
— Тётя Лера её зовут, лан, — спокойно ответил он, и в его голосе проскользнули удивительно мягкие, уважительные нотки, которых я никогда не слышала, когда он общался с кем-то на районе.
Мне тут же стало безумно, до дрожи любопытно. Черкас и какая-то тётя Лера? В моей голове эти два образа никак не желали связываться воедино. Я решила устроить ему мимолётный, шутливый допрос прямо на ходу, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.
— Ого... — протянула я, хитро прищурившись. — А откуда ты её вообще знаешь? Да ещё и так хорошо, судя по всему? Вы что, общаетесь близко?
Услышав этот мой допытливый вопрос, Илья хрипло, тихо рассмеялся, качнув головой. Его глаза в темноте переулка блеснули чем-то очень добрым, из далёкого, ещё не испорченного уличной грязью детства.
— Да она мне, считай, как вторая мама с самого первого класса, Лан, — с какой-то самодовольной, но очень искренней ухмылкой признался он, переводя взгляд на дорогу под ногами. — В первом классе, когда нас только за парты посадили, у меня с учёбой полная херня была. Ну, Лиску и попросили меня, дурака, подтянуть по знаниям, чтоб из школы не выперли. Я пришёл к ней домой с портфелем — там и познакомился с тёть Лерой. Она меня, прикинь, любит до сих пор. Пирогами своими кормит, когда я захожу, расспрашивает обо всём. А вот Лиску, кстати, вечно ругает. За то, что та на меня руки постоянно поднимает, орёт как сумасшедшая и пацанские замашки включает. Тётя Лера всегда говорит, что я золото, а Лиска — ураган ходячий.
Я не удержалась и искренне, громко улыбнулась, слушая эту его короткую историю. Образ маленького, примерного Ильи с портфелем, которого отчитывает отличница-Лиса, показался мне настолько милым и нереальным, что весь недавний ужас с заброшкой окончательно отошёл на задний план, бледнея и растворяясь в этой ночной тишине.
Всю оставшуюся дорогу до самого её дома мы без умолку болтали обо всём на свете. Всё пошло точно так, как я и обещала ему там, в гараже, перед тем как он уснул у меня на коленях. Мы перескакивали с темы на тему, вспоминали какие-то глупые школьные слухи, обсуждали учителей и просто дышали ночным воздухом. И несмотря на позднее время, несмотря на то, что вокруг нас простирались глухие, опасные и абсолютно тёмные переулки Левого берега, в которых в любой другой день мне было бы до смерти страшно находиться, сейчас всё было по-другому.
Шагая рядом с этим огромным, распахнутым парнем в бордовом худи, я чувствовала себя в абсолютной, железобетонной безопасности. Мой страх испарился без остатка. Мне было тепло, спокойно и на удивление легко. Я ловила себя на том, что мне совершенно не страшно искренне, во весь голос смеяться над его специфическими уличными шутками, резкими словечками и фирменными подколами в мою сторону. В эту секунду, посреди мариупольской ночи, я точно знала: что бы ни принёс нам завтрашний рассвет, прямо сейчас мы были счастливы.
Уже подойдя к нужному нам двору, я на несколько шагов обогнала Илью, устремляясь вперёд по разбитому тротуару. Мой взгляд тут же зацепился за массивные металлические ворота частного дома Лисы. На моё огромное удивление, тяжёлая калитка оказалась слегка приоткрыта, оставляя узкую тёмную щель, будто нас здесь действительно ждали или кто-то намеренно забыл запереть её на ночь.
Я остановилась прямо у порога, внезапно почувствовав, как волна робости накатывает на меня с новой силой. Развернувшись лицом к Илье, я уже открыла рот и собралась было тепло попрощаться с ним до утра, поблагодарить за то, что проводил, но не тут-то было. Черкас даже не думал останавливаться. Он бесшумно подошёл ко мне сзади, его высокая фигура на мгновение закрыла собой редкий свет уличного фонаря, и он уверенно потянул ручку калитки на себя. Спокойным, чисто мужским жестом он придержал металлическую створку, молча пропуская меня вперёд, во внутренний двор.
Я сделала шаг на участок, но тут же испуганно обернулась и, поймав его взгляд, зашептала, едва шевеля губами:
— Илья, пожалуйста, будь тише... Мы же не знаем, кто там не спит. Вдруг дома её отчим? Если он нас увидит вдвоём в полвторого ночи, будет грандиозный скандал.
В ответ на мою панику Илья лишь спокойно, едва заметно приподнял уголки губ. С поразительной для его комплекции грацией он абсолютно бесшумно притворил за собой калитку, мягко опустив щеколду, чтобы металл не издал ни единого лишнего звука. Мы двинулись вглубь двора, и под нашими подошвами глухо зашуршала аккуратно выложенная тротуарная плитка, ведущая прямиком к крыльцу дома. Каждое дерево в саду казалось в этой темноте зловещим великаном, но присутствие парня за спиной по-прежнему дарило мне глухое чувство безопасности.
Однако дойти до самой двери и тихонько постучать мы так и не успели — нас опередили. Изнутри раздался мягкий щелчок замка, и дверь дома распахнулась прямо перед нашими носами. На пороге, подсвеченная тёплым светом прихожей, стояла Лиса. Она была в своей домашней чёрной пижаме, свободные штаны и кофта делали её хрупкую фигуру ещё меньше. Подруга скрестила руки на груди и уставилась на меня с лёгким, вполне обоснованным возмущением, во взгляде так и читалось: «И где вас, чёрт возьми, носило?».
Моё сердце радостно затрепетало от вида живой и невредимой подруги. Вместо оправданий я лишь глупо, счастливо улыбнулась и мгновенно подалась вперёд. Я буквально врезалась в неё, крепко и отчаянно обнимая, утыкаясь носом в её плечо и сильно прижимаясь к родному человеку, будто мы не виделись несколько лет. Лиса сначала на секунду замерла от такой внезапной сентиментальности, но затем тихонько хмыкнула и похлопала меня по спине.
Илья, который всё это время молча стоял позади меня на крыльце, засунув руки в карманы, решил сразу прояснить обстановку. Выждав паузу, он негромко спросил:
— Лис, здорова. Отчим дома есть?
Лиса отрицательно качнула головой, её длинные волосы качнулись вслед за движением. Она аккуратно отстранилась от моих удушающих объятий и, переведя взгляд с меня на Черкаса, спокойно произнесла:
— Нету его. Дома только я с мамой. Отчим ещё в обед со всеми мелкими уехал на дачу с ночёвкой, так что можете выдохнуть.
Услышав это, я облегчённо вздохнула и снова улыбнулась — самая большая опасность получить нагоняй от строгого хозяина дома испарилась сама собой. Илья, оценив обстановку и почувствовав, как очередной ледяной порыв ветра с моря прошёлся по нашим спинам, хмыкнул и с полунамёком спросил:
— Ну раз так... ты нас внутрь пригласить не хочешь? А то на улице, вообще-то, уже не май месяц, холодно пизда.
Лиса тихо, искренне рассмеялась, качнув головой от его наглости, но спорить не стала. Она сделала шаг назад, широким жестом приглашая нас войти в тепло. Как только мы переступили порог, подруга плотно прикрыла за нами тяжёлую дверь и повернула замок на несколько оборотов, идя следом за нами в глубину коридора.
Оказавшись в уютной, прогретой прихожей, я с наслаждением зажмурилась, подставляя озябшие пальцы под волны домашнего тепла. Мы с Илюхой синхронно разулись на мягком коврике. Я аккуратно сняла свою куртку, которая всё ещё хранила едва уловимый душный запах гаражного бокса, и повесила её на свободный крючок деревянной вешалки. Илья проделал то же самое, его массивная верхняя одежда заняла добрую половину пространства.
И именно в этот момент, когда в прихожей воцарилась секундная тишина, из приоткрытой двери комнаты Лисы, расположенной в конце коридора, донёсся мягкий женский голос. Для меня этот голос в первые секунды показался совершенно незнакомым, чужим, но я сразу заметила, как резко изменился Илья. Для него этот голос был до боли родным, близким из самого детства.
Мы с Лисой мгновенно переглянулись. В хитрых глазах подруги я заметила едва уловимую, торжествующую ухмылку, будто она знала какой-то секрет, который мне только предстоит открыть. Но Черкас не дал нам времени на шушуканье. Он первый, уверенно и размашисто шагнул вперёд, направляясь прямиком в спальню Лисы. Я, подгоняемая диким любопытством, двинулась следом за ним, буквально наступая ему на пятки.
Мы вошли в комнату. На широкой кровати, застеленной светлым покрывалом, спиной к нам сидела молодая, приятного вида женщина. Мягкий свет от настольной лампы падал на её плечи. Она была увлечена каким-то домашним делом, что-то сосредоточенно перебирая прямо у себя на коленях. Спустя мгновение с её стороны донёсся тихий, ласковый возглас, обращённый к дочери:
— Лисунь, ну кто там пришёл так поздно? Вы чего шумите?
Как только она договорила эту фразу, Илья, включив свою фирменную уличную повадку, бесшумно, как большой кот, подкрался к ней сзади. С тёплой, искренней улыбкой он аккуратно положил свои огромные ладони ей на плечи. Женщина от неожиданности заметно вздрогнула, её плечи напряглись, но уже через долю секунды, видимо, узнав эти до боли знакомые руки, она стремительно обернулась.
На её лице мгновенно расцвела невероятно светлая, радостная улыбка. Тётя Лера тут же встала с кровати, аккуратно откладывая в сторону тонкую иголку с ниткой и какую-то тёмную кофту, которую она до этого усердно зашивала. Не говоря ни слова, она сделала шаг навстречу Илье и крепко, со всей материнской нежностью обняла его, утыкаясь лицом в его грудь. Её ладонь ласково, мерно начала поглаживать парня по спине, точно так же, как я делала это в гараже. Илья ответил ей взаимностью без малейших колебаний — он крепко, надёжно обхватил её своими сильными руками, прижимая к себе эту женщину, которая когда-то заменила ему целый мир.
Мы с Лисой стояли у самого входа, прислонившись к косяку, с улыбками буквально до ушей, молча наблюдая за этой невероятно трогательной сценой. В этот момент весь его привычный криминальный пафос слетел окончательно, оставляя лишь простого, бесконечно благодарного мальчишку.
Спустя минуту тётя Лера мягко отстранилась от него, по-прежнему держа его за руки. Она снова улыбнулась, лукаво прищурилась и с мягким укором в голосе спросила, переводя взгляд на нас:
— Ну и почему так поздно-то, полуночники? Время видели? Где вас носило?
Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как неловкость окончательно уходит, уступая место полнейшему домашнему уюту. Я улыбнулась тёте Лере самой доброй улыбкой и честно, без утайки ответила:
— Ой, тёть Лер, мы просто сначала случайно уснули прямо там, в гараже... Сморило от усталости. И вот только-только недавно проснулись, посмотрели на часы и сразу к вам побежали. Извините, что разбудили.
Тётя Лера, внимательно выслушав мой сбивчивый рассказ про гараж, понимающе покачала головой, но в её глазах не было ни капли строгости — только бесконечное, обволакивающее тепло. Она мягко отпустила руки Ильи и сделала несколько быстрых шагов в мою сторону. Её лицо озарилось такой искренней, неподдельной радостью, что у меня на секунду перехватило дыхание.
— Боже, Ланочка, девочка моя! — негромко, с трепетной нежностью прошептала она, всплеснув руками. — Я же тебя, почитай, со времён Тольятти не видела! Как ты выросла, господи, какая красавица наша стала!
Она подошла вплотную, источая едва уловимый, уютный аромат домашней выпечки и лавандового мыла, и без лишних слов крепко, по-матерински заключила меня в свои объятия. В это самое мгновение, когда её руки сомкнулись на моих плечах, я почувствовала то, чего мне так отчаянно не хватало всё это последнее время — самое настоящее, чистое материнское тепло и безусловную любовь. Это было настолько сильное, пронзительное чувство безопасности, что все мои внутренние барьеры, выстроенные за эту сумасшедшую ночь, в одночасье рухнули. Напряжение, сковывавшее мышцы, испарилось, а к горлу подступил горячий ком. Я зажмурилась и обняла её в ответ изо всех сил, утыкаясь носом в её мягкое домашнее платье, боясь отпустить этот миг абсолютного покоя.
— Ну всё, всё, затискаешь девчонку, мам, — раздался сзади сонный, но весёлый голос Лисы. Подруга, продолжая стоять возле нас, с доброй ухмылкой наблюдала за нами. — Она и так еле на ногах стоит, вон бледная какая.
Тётя Лера нехотя отстранилась, но выпускать мои плечи из своих тёплых ладоней не спешила. Она внимательно вгляделась в моё лицо, заботливо поправила выбившуюся рыжую прядь моих волос и ласково потрепала меня по щеке.
— И правда, бледненькая совсем, — вздохнула она, оборачиваясь к Илье, который уже успел по-хозяйски устроиться на стуле и с нескрываемой, мягкой улыбкой наблюдал за всей этой сценой. — Илюша, ну ладно девчонки, они молодые, глупые, но ты-то куда смотрел? Застудишь мне девчат в своих железках! Разве можно в холодном гараже спать?
— Тёть Лер, ну хорош ворчать, нормально всё, — хрипло, с долей привычного уличного юмора пробасил Илья, откидываясь на спинку кресла и закидывая руки за голову. — Никто не замёрз. Мы под пледом были, я лично контролировал. Да и Ланка у нас крепкая, вы не смотрите, что она такая хрупкая на вид. Она у нас боец.
Я перевела взгляд на Илью и поймала его лучистый, непривычно мягкий взгляд. В этот момент, в полумраке комнаты, освещённой лишь настольной лампой, он выглядел совсем иначе — исчезла та опасная, колючая броня, которой он отгораживался от всего мира на улице. Здесь, рядом с тётей Лерой, он был просто парнем, вернувшимся в родную гавань.
— Боец-то боец, а кормить вас всё равно надо, — тётя Лера решительно всплеснула руками и направилась к выходу из комнаты. — Марш все на кухню! Я как чувствовала — вечером пирог с яблоками и корицей испекла, он ещё тёплый. Сейчас чайник свежий поставлю, посидим по-человечески, а то время второй час, а у меня гости дорогие на пороге.
Лиса первая сорвалась с места, по пути легонько мазнув Илью ладонью по затылку:
— Двигай давай, контролёр, табуретки расставляй.
Мы дружно потянулись по узкой лестнице в сторону кухни. Я шла чуть позади, всё ещё ощущая внутри то самое согревающее чувство от объятий тёти Леры. И пусть за окнами всё ещё стояла глухая, зловещая ночь, полная тайн и неминуемых проблем, которые обязательно настигнут нас завтра — прямо сейчас, на этой залитой мягким светом кухне, под тихий свист закипающего чайника и умопомрачительный аромат корицы, я впервые за долгое время чувствовала себя в полной, абсолютной безопасности.
Мы дружной компанией перешли на небольшую, невероятно уютную кухню. Тётя Лера сразу засуетилась у плиты: чиркнула спичкой, зажгла синий огонёк конфорки и поставила пузатый чайник, который почти сразу отозвался глухим, обещающим тепло ворчанием. Она достала из шкафчика старые фарфоровые кружки, бережно расставила их на круглом столе, покрытом светлой скатертью, а затем водрузила в центр огромный, пышный пирог.
По кухне мгновенно разлился сумасшедший, одурманивающий аромат запечённых яблок, ванили и терпкой корицы. Мой желудок предательски, голодно сжался — после всего пережитого стресса я только сейчас поняла, насколько сильно хочу есть.
Илья без лишних слов устроился на широком стуле рядом со мной, подперев голову кулаком. Его потемневшие глаза внимательно следили за каждым движением тёти Леры, и в них отражался слабый свет газовой конфорки. Я села на соседний стул, вплотную к нему, чувствуя плечом его надёжное, живое тепло. Лиса устроилась прямо напротив нас, лениво перебирая чайные ложки в сахарнице.
— Ну, рассказывайте, беглецы, — ласково спросила тётя Лера, разливая по кружкам крепкий, парящий чай. — Чем вы там вообще в гараже занимались, что вас так сморило? Илюш, ты опять со своими ножами да железками возился до потери пульса? Лиса говорила, ты там сутками пропадаешь, измазанный в мазуте как чёрт.
Илья спокойно, вальяжно отпил горячий чай прямо из дымящейся кружки, даже не поморщившись от кипятка, и уверенно хмыкнул:
— Да ладно вам, тёть Лер, обычные дела. Инструменты перебирал, проводку подшаманить надо было. Парни просили глянуть, у них там вечно всё летит. А Ланка просто за компанию сидела, музыку слушали. Вот и не заметили, как под вечер отключились. Музыка убаюкала.
— Знаю я твою музыку, от неё стёкла в соседних домах дрожат, — рассмеялась тётя Лера, пододвигая к нам поближе тарелку с огромными, сочными кусками пирога. — Ланочка, ты его поменьше слушай, а то он тебя быстро научит, как ножи на профи крутить и в масле ковыряться. Ты лучше расскажи, как вы там в Сочи поживали? Столько времени прошло, я всё Лису расспрашивала, да разве от неё хоть слово вытянешь, партизанки малолетней.
Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло от этого простого, житейского вопроса. Повернув голову, я встретилась с тёплым, ободряющим взглядом Ильи. Под прикрытием свисающей скатерти он незаметно, слегка сжал мою ладонь своей огромной, жёсткой рукой, давая понять: «Я рядом. Расслабься, всё хорошо». По телу пробежала волна горячего облегчения, а липкий ночной страх перед прошлым и будущим послушно отступил куда-то далеко за пределы этого дома.
Мы сидели на этой тесной кухне ещё очень долго, полностью потеряв счёт времени. Чайник закипал во второй раз, пышный пирог стремительно исчезал с тарелок под тихий, сонный смех и привычные шутливые перепалки Лисы и Ильи. Тётя Лера то и дело подкладывала Черкасу самые большие куски, ласково журила дочь за беспорядок в комнате и буквально укутывала нас троих в спасительную броню из безусловной любви и заботы, в которой мы все так отчаянно нуждались этой безумной ночью.
Мы просидели на этой тихой, согретой домашним теплом кухне ещё очень долго, полностью потеряв счёт минутам и часам. Время словно зациклилось, замерло на одной блаженной, мирной ноте, надёжно укрывая нас от ночной прохланы и далёких уличных тревог. Разговоры текли легко и неторопливо, то и дело прерываясь тихим, сонным смехом, пока в какой-то момент Илья заметно не затих. Он аккуратно, бесшумно опустил пустую кружку на кружевную скатерть, доел свой последний кусок яблочного пирога и, тяжело оперевшись ладонями о колени, медленно поднялся со стула. Его массивная, высокая фигура сразу же заслонила собой добрую половину кухонного окна, возвращая в реальность.
— Ну всё, хорошего понемножку, — негромко, со своей привычной уличной хрипотцой пробасил он, бросив короткий взгляд на круглые настенные часы, стрелки которых уже давно перешагнули за полночь. — Мне пора, засиделся я у вас.
Тётя Лера тут же нахмурилась, и на её лице мгновенно отразилось искреннее, чисто материнское недовольство. Она даже отложила в сторону кухонное полотенце, которым только что усердно вытирала чистые блюдца, и заговорила укоризненно, с мягким, но непреклонным давлением в голосе:
— Куда это ты собрался на ночь глядя, Илюш? Время-то видел? Оставайся давай, у нас места полно, в зале на диване ляжешь, я тебе мигом чистое бельё постелю. Куда ты сейчас пойдёшь по темноте-то этой? Посиди ещё с нами, чай вон в чайнике ещё совсем не остыл, по третьей кружке нальём.
Однако Черкас лишь отрицательно качнул головой. В его потемневших глазах промелькнуло то самое упрямство, которое спорить не позволяло никому на районе. Он мягко, но абсолютно непоколебимо отказался, пряча руки в карманы:
— Нет, тёть Лер, спасибо огромное. Надо идти. Дома дела ещё кое-какие остались, да и вообще... нечего мне тут у вас посреди ночи полуночничать, отдыхайте давайте.
Тётя Лера заметно напряглась, в её глазах на секунду промелькнула смутная тревога — она слишком хорошо знала его характер и то, какими опасными и непредсказуемыми порой бывают его ночные дела. Но Илья не дал ей времени засыпать его лишними вопросами или пуститься в долгие, утомительные уговоры. С поразительной для его комплекции нежностью он сделал шаг к ней, чуть наклонился всем телом и кратко, по-сыновьи тепло чмокнул её в щеку, а затем крепко, надёжно обнял, на мгновение уткнувшись носом в её плечо.
— Спасибо за чай и за тёплый приём. Всё было очень вкусно, как всегда, — тихо, искренне сказал он ей прямо на ухо.
Эта неожиданная, искренняя ласка со стороны обычно хмурого парня подействовала мгновенно. Тётя Лера растаяла, всякое напряжение с её плеч спало, и она со светлой, беззащитной улыбкой потянулась к нему в ответ, ласково и бережно потрепав его по короткой макушке, шутливо взъерошив жёсткие волосы.
— Ох, ладно тебе, упрямец... Береги себя только, слышишь? — выдохнула она, сдаваясь.
Я, внимательно и с замиранием сердца наблюдавшая за этой трогательной сценой, тихо поднялась со своего места и, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более буднично и спокойно, произнесла:
— Я пойду провожу его до двери.
Тётя Лера понимающе, ласково кивнула, возвращаясь к своим нехитрым делам у раковины, а Лиса, сидевшая напротив, лишь многозначительно, хитро ухмыльнулась. Подруга даже не подняла глаз от своей кружки, продолжая неторопливо, мелкими глотками пить остывающий чай, но в этой её мимолётной ухмылке читалось абсолютное, стопроцентное понимание всего, что между нами происходило.
Илья уже развернулся и размашистым, абсолютно бесшумным шагом направился к выходу из кухни, а затем к лестнице, ведущей к прихожей. Я двинулась следом за ним, чувствуя, как внутри с новой силой начинает покалывать странное, щемящее волнение, смешанное с глухой тревогой. Когда мы поднялись наверх, в прохладную полутемную прихожую, парень сразу же, без лишних слов, начал обуваться. Он уверенно затянул шнурки своих тяжелых кроссовок, выпрямился во весь рост и снял с деревянной вешалки свою плотную куртку. Накинув её на плечи, он привычным, отточенным уличным движением потянул ткань вверх и накинул на голову глубокий капюшон своего худи, из-за чего его лицо мгновенно наполовину скрылось в плотной густой тени.
Я стояла чуть поодаль, прислонившись спиной к прохладной стене, и смотрела на него снизу вверх. Сердце почему-то заколотилось быстрее, отдаваясь глухими ударами где-то в висках. Сжав пальцы в кулаки и переборов внезапный подступивший ком к горлу, я с явной, едва скрываемой осторожностью негромко сказала:
— Илья... Пожалуйста, будь очень осторожнее на улице. И не глупи, ладно? Не лезь никуда, куда не надо.
Он внезапно замер, прекращая поправлять воротник куртки, и медленно повернул голову в мою сторону. Под нависающим капюшоном ярко блеснули его тёмные, внимательные глаза, ловящие слабый свет из коридора, а на губах заиграла едва заметная, та самая фирменная ухмылка. Я даже среагировать не успела, как он сделал один быстрый, решительный шаг вперёд, полностью сокращая между нами всё оставшееся расстояние и буквально прижимая меня к шкафу.
Его большие, тёплые руки мягко, но невероятно крепко легли мне на талию, фиксируя на месте, и он, чуть наклонившись ко мне, уверенно накрыл мои губы своими. Это было так внезапно, стремительно и одновременно так правильно, что у меня на секунду перехватило дыхание. Я зажмурилась, чувствуя, как земля уходит из-под ног, невольно улыбнулась прямо в этот поцелуй, но тут же горячо и искренне ответила на него. Я полностью растворилась в его вкусе, в знакомом запахе его куртки и в том собственническом, надёжном чувстве, с которым он меня держал, отгораживая от всего остального мира.
Когда Илья медленно, словно нехотя отстранился, я открыла глаза, чувствуя, как к щекам прилила жаркая кровь. Глядя снизу вверх в его лицо, всё ещё скрытое тенью капюшона, я вновь тихо, почти умоляюще повторила, заглядывая в самую глубину его глаз:
— Пожалуйста, будь осторожен.
С этими словами я сама импульсивно подалась вперёд и крепко, отчаянно обняла его за шею, утыкаясь носом в жесткую ткань его куртки, стараясь запомнить это ощущение безопасности. Илья замер на долю секунды, а затем его сильные руки плотно сомкнулись на моей спине, прижимая меня к себе так сильно, будто он пытался физически защитить меня от всех грядущих штормов разом. Он мягко, бережно чмокнул меня в самую макушку, и этот жест был полнейшим, оглушающим контрастом с его суровым, опасным уличным образом.
Наконец отстранившись, Илья посмотрел на меня сверху вниз, и его хриплый голос прозвучал удивительно спокойно, твёрдо и надёжно, прогоняя любые сомнения:
— Всё нормально будет, слышишь? Ничего я творить не собираюсь, обещаю. Спать иди давай, умаялась совсем.
Он коротко, ободряюще подмигнул мне, развернулся к выходу и бесшумно вышел за дверь, мягко притворив её за собой. На замок она закрылась с едва слышным, сухим щелчком.
Я осталась стоять в полумраке прихожей, абсолютно одна, наедине со своими путающимися мыслями и оглушительной тишиной дома. В голове был полный сумбур, сердце всё ещё суматошно и растерянно билось о рёбра, а на губах до сих пор горело покалывающее, сладкое тепло его недавнего поцелуя. Но, несмотря на весь подсознательный страх перед завтрашним днём и неминуемыми проблемами, на моих губах сама собой, вопреки всему, играла лёгкая, глупая и бесконечно счастливая улыбка.