Огонь, который не гаснет

Смотря на Илью, на эту его наглую, запредельно весёлую улыбку, я почувствовала, как внутри меня всё переворачивается от дикого, противоестественного контраста. В ушах до сих пор набатом грохотали хриплые, полные скрытой боли слова Егора. Перед глазами с пугающей чёткостью стояли жуткие картины: трибунал домашних издевательств, багровые следы чужих пальцев на детской шее, свист ремня и тот страшный, незаживающий шрам на рёбрах, от которого можно было сойти с ума, просто сдёрнув с него кофту. И сейчас, глядя на то, как Черкас вальяжно покачивается на ногах и скалится, изображая из себя хозяина жизни, мне стало по-настоящему, до дурноты жутко. Мне было страшно даже на секунду представить, какая бездонная, чёрная пропасть кошмара и ментального ада на самом деле скрывается за этой его дешёвой маской абсолютного счастья. Этот парень был живой бомбой замедленного действия, обмотанной фальшивой мишурой.

Но вдруг эту давящую, зловещую минуту бесцеремонно оборвала резкая вибрация. Смартфон в кармане моих чёрных расклёшенных брюк зажужжал так не вовремя, как назло, сука, заставляя меня вздрогнуть всем телом. Пытаясь скрыть дрожь в пальцах, я поспешно достала мобильник и сделала несколько шагов в сторону, углубляясь в сырую тень между железными боксами, подальше от парней. Переведя взгляд на светящийся дисплей, я нахмурилась: на экране высветился странный, абсолютно незнакомый номер, состоящий из хаотичного набора цифр. Внутреннее предчувствие кольнуло где-то под сердцем дурным знаком, но, не долго думая, я провела пальцем по экрану к зелёной кнопке ответа.

— Да, я вас слушаю, — тихо, но твёрдо произнесла я, прижимая трубку к уху.

Свободную руку я машинально втиснула глубоко в карман брюк, изо всех сил вслушиваясь в шорохи на том конце провода. Однако долгожданный ответ пришёл далеко не сразу. В трубке стояла странная, тяжёлая, почти осязаемая тишина, сквозь которую пробивался лишь далёкий, прерывистый статический шум.

— Алло? — повторила я уже громче, чуть сильнее сжимая корпус телефона и чувствуя, как внутри закипает раздражение вперемешку с тревогой.

Я уже собиралась сбросить этот дурацкий звонок, посчитав его чьей-то глупой ошибкой, как вдруг из динамика наконец раздался голос. Он был насквозь пропитан тяжёлым сигаретным дымом — хриплый, низкий, утробный, будто сошедший со страниц какого-то культового американского кошмара или хоррор-фильма про маньяков. Этот звук буквально резанул по моим барабанным перепонкам.

— Как ты думаешь… что сейчас будет с Егором за то, что он тебе рассказал? — вкрадчиво, с едва уловимой, садистской издёвкой спросил незнакомец.

Услышав эти слова, я мгновенно замерла, переставая дышать. По моей коже волной побежали крупные, ледяные мурашки. Они метались как сумасшедшие, заполняя полностью всё моё тело от макушки до кончиков пальцев, заставляя волоски на руках встать дыбом. В этот короткий миг мне на полном серьёзе показалось, будто земля уходит из-под ног, а воздух вокруг стал жидким и ледяным. Мой мозг просто отказался принимать реальность происходящего. К какому чёрту этот вопрос?! Откуда это чучело знает, о чём мы говорили пару минут назад?!

— Что?.. — только и смогла выдавить я, чувствуя, как к горлу подкатывает удушливый ком паники.

А незнакомец на том конце провода, смакуя мою беспомощность, с той же леденящей душу издёвкой повторил в точности тот же самый вопрос. От этого глухого, монотонного шёпота у меня с новой силой закружилась голова, а пространство между гаражами сузилось до размеров гроба. Я испуганно молчала, абсолютно не зная, что отвечать, и лишь сильнее, до побеления костяшек, сжимала в ладони несчастный телефон, молясь, чтобы этот бред оказался просто галлюцинацией.

Но тут из динамика донеслось последнее, финальное слово, от которого кровь окончательно застыла в моих жилах:

— Обернись.

От этого приказа, прозвучавшего прямо мне в ухо, у меня потемнело в глазах. Ноги стали ватными, и я едва не упала в обморок от сковавшего меня дикого, первобытного страха. Сердце испуганной птицей забилось о рёбра. Переборов себя огромным, колоссальным усилием воли, я медленно, словно в замедленной съёмке, развернула корпус обратно к парням.

И наткнулась на взгляд.

Прямо на меня в упор смотрели злобные, налитые кровью и бешеной яростью глаза Ильи. В них больше не было той наркотической весёлости или стёба — там горел чистый, первобытный огонь беспощадного безумия. Его стеклянный, дикий взор буквально пронзал всю мою душу насквозь, выжигая изнутри всё живое. Мои пальцы разжались от шока, телефон едва не выпал из рук на грязную землю, но я в последний момент судорожно зажала его в ладони, не в силах отвести взгляд от этой ужасающей картины.

И как раз в этот самый момент, когда я застыла соляным столбом, Илья резко, одним молниеносным движением развернулся корпусом к ничего не подозревающему Егору. Черкас замахнулся и со всей дури, вкладывая в удар весь свой вес и всю накопившуюся годами бешеную злость, кулаком врезал Егору прямо по лицу. Звук удара — глухой, хлёсткий, страшный — эхом раскатился по узкому проулку, заставив моё сердце окончательно остановиться.

Увидев, как тяжёлый кулак Ильи со страшной силой врезался Егору прямо в лицо, я окончательно впала в глубочайший шок. Разум на мгновение просто отключился, отказываясь верить в реальность происходящего кошмара. Мои ноги мгновенно подкосились, став абсолютно ватными и непослушными, и я едва удержалась на ногах, оперевшись спиной о холодную стену.

А Илья, совершенно потеряв человеческий облик и не теряя ни секунды времени, под действием дури и бешеной ярости продолжал наносить один удар за другим по беззащитному Егору. Но Егор, несмотря на своё тяжёлое, заторможенное состояние, не собирался послушно ложиться под кулаки. Собрав последние силы, он резко, всем телом оттолкнул от себя Черкаса и с глухим рыком наотмашь ударил его кулаком по лицу, начиная бешено, до хрипоты орать на него за это крысиное нападение. Удар был такой силы, что Илья едва не отлетел в сторону, его кроссовки проехались по мелкому щебню, но он каким-то чудом удержался на ногах. По его подбородку уже размазывалась свежая кровь из разбитой губы. Услышав крик друга, Илья лишь дико, сумасшедше ухмыльнулся, и, совершив ответный выпад, со всей дури снова ударил Егора по лицу. Звук получился хлёстким, страшным — из носа Егора мгновенно, багровой струёй хлынула кровь.

Это окончательно взбесило Егора. Потеряв остатки контроля от боли и несправедливости, он со всей силы впечатал свой кулак Илье прямо по уху. Получив этот тяжелейший удар, Илья мгновенно согнулся пополам, хватаясь руками за голову. Из его горла вырвался громкий, хриплый, почти звериный ор от пронзившей его боли. Казалось, это должно было его остановить, но в ту же секунду Черкас резко выпрямился. Его глаза были абсолютно безумными. Левой рукой он мертвой хваткой вцепился Егору в волосы, рванул на себя и с ужасающим глухим стуком ударил его головой прямо об ржавую металлическую стену гаража.

Этот страшный звук удара кости о железо наконец-то выбил меня из оцепенения. В ту же секунду я полностью пришла в себя. Паника сменилась яростью: я пулей подбежала к ним и, не думая о последствиях, начала изо всех сил оттягивать Илью назад за куртку, хватая его за руки и крича на него всеми возможными матами, которые только знала. Мой голос сорвался на ультразвук, я захлёбывалась от крика, но сдвинуть разъярённого Илью с места было почти невозможно.

И в этот самый драматичный момент, привлечённые шумом и криками, из-за угла к нам подскочили пара дружков Ильи — те самые мутные типы, что до этого крутились у входа. Очевидно, даже для этой невменяемой толпы происходящее перешло все границы. Они сами бросились вперёд, начали ломать Илью, оттягивать его в сторону и наперебой кричать, что он и вправду перебрал, что он совсем потерял берега и сейчас просто убьёт своего братана. Илья начал бешено вырываться из их рук, орать на них, посылать нахуй во всю глотку и хрипеть, что он сам со всем разберётся и никто не смеет лезть в его дела.

Пока пацаны еле-еле, с трудом оттаскивали беснующегося Илью подальше вглубь проулка, я, тяжело дыша и содрогаясь от плача, мгновенно опустилась на корточки прямо перед Егором. То, что я увидела, заставило моё сердце сжаться от ужаса. Из его виска густой, красной струёй стекала кровь, заливая воротник куртки, из разбитого носа непрерывно текла багровая жижа. Всё его тело полностью обмякло, сползая по железной стене на землю. Лицо Егора превратилось в сплошное месиво из свежих ссадин, глубоких царапин и наливающихся синевой синяков. Он тяжело, прерывисто хрипел, широко открывая рот — ему будто уже катастрофически не хватало воздуха в этой удушливой, пропитанной кровью и гарью тишине.

У меня началась самая настоящая, дикая паника насчёт его состояния. Сердце колотилось уже где-то в районе подбородка, перекрывая кислород, а перед глазами всё плыло от ужаса. Егор выглядел так, будто уходил от нас прямо здесь, на этой грязной, усыпанной мелким щебнем земле. Дрожащими, абсолютно непослушными пальцами я судорожно вытащила из кармана брюк многострадальный телефон, напрочь, совсем позабыв о том жутком, анонимном номере и таинственном голосе, который только что заставил мои внутренности превратиться в лёд. Сейчас это было неважно. Важна была только эта багровая струя, заливающая его висок.

Кое-как, размазывая пальцами холодный пот по экрану, я набрала номер скорой помощи. Дозвонившись, я, срываясь на судорожный хрип и едва выговаривая слова от подступающих слёз, назвала диспетчеру адрес наших гаражей. На том конце провода холодный, профессиональный голос отчеканил, что бригада уже в пути и через пять минут они будут на месте.

Бросив телефон прямо на сырую землю рядом с обмякшим Егором, я резко вскочила на ноги. Руки сами взлетели к голове, пальцы до боли впились в волосы. Мне хотелось кричать — громко, ультразвуком, так, чтобы содрогнулись эти свинцовые мартовские облака, хотелось выть от этого удушающего бессилия и абсолютной, беспросветной безысходности. Но сильнее, чем страх, сильнее, чем желание разрыдаться, во мне вспыхнуло кое-что другое. Садистское, первобытное и тёмное. Мне до безумия, до дрожи в каждой мышце хотелось сейчас убить эту конченую мразоту. Черная, неконтролируемая ярость, словно ядовитая кислота, мгновенно заполнила каждую мою клетку, выжигая остатки страха.

Не выдержав этого внутреннего давления, я резким шагом вышла из тени этого глухого, проклятого угла и решительно направилась прямиком к этому бездарю, которого всё ещё пытались удерживать под руки его конченые, перепуганные дружки. Лицо моё горело, а дыхание напоминало свист закипающего чайника. По мере того как я приближалась к их компании, его приятели, почуяв исходящую от меня волну чистой, смертоносной агрессии, молча разошлись кто куда, пятясь назад и оставляя Черкаса один на один со мной.

Я не стала терять ни единой грёбаной секунды. Подойдя к нему вплотную, я размахнулась и со всей силы, вкладывая в этот жест всю свою ненависть, влепила ему хлёсткую, оглушительную пощёчину. Звук удара разорвал басовый гул колонки. Сразу же после этого я обеими руками со всей дури толкнула его в грудь, заставляя пошатнуться, и сорвалась на безумный, яростный ор.

— Какого хрена ты творишь, сука?! Ты чё, в ментовку захотел, блять? Я же на тебя, блять, лично заяву накатаю, ты меня понял?! Ты, блять, сгниешь за решёткой, попадёшь в одну камеру к своему такому же безмозглому, конченому папаше! Ебанутое ты чмо, блять! — кричала я во всю глотку, тяжело дыша и пристально, до рези в глазах наблюдая за его реакцией.

Но Илья даже не дрогнул. Он лишь криво, мерзко ухмыльнулся своей разбитой, кровоточащей губой. По его стеклянным, обдолбанным глазам было видно: он буквально питался моей яростью, впитывал её как губка. Моя злоба, мой страх и крики доставляли ему извращённое, почти физическое наслаждение — он получал кайф от того, что разрушает всё вокруг себя, как и всегда. Этот парень был ментальным вампиром, которому чужая боль служила лучшим топливом.

Взбесившись от этой его самодовольной, скотской мимики, я вновь с силой толкнула его, искренне, всем сердцем желая, чтобы он прямо сейчас, на этом самом месте рухнул и сдох. Следом за толчком я снова ударила его кулаком в грудь. Илья лишь слегка наклонил голову набок, убирая упавшую на лоб прядь волос, и посмотрел на меня сверху вниз с ленивой, издевательской усмешкой.

— И с какой такой стати ты тут начала мне угрожать, а, Лисуня? — тихо, с пугающей хладнокровной хрипотой спросил он, кривя рот. — Чё ты тут распетушилась? Крутая слишком стала?

Эта его вальяжность и абсолютная безнаказанность взорвали во мне последние предохранители. Разозлившись ещё сильнее, до кровавых мальчиков перед глазами, я начала орать на него с новой, утроенной силой, выплёвывая слова, которые душили меня всё утро. Я кричала ему в лицо, какое он ничтожное, трусливое чмо, как он прячется за свои пакеты с дурью от собственной никчёмности, и перешла на прямые, ледяные обещания:

— Если с Егором сейчас случится хоть что-то… если он из-за тебя, твари, пострадает — я лично тебя своими собственными руками убью! Слышишь меня, Черкас?! Убью и ни на секунду не пожалею, мне плевать будет! Я не посмотрю на Лану, мне похуй будет на её чувства и на всю её слепую, больную любовь к тебе! Ей же лучше станет, когда ты сдохнешь! Я тебе, сука, клянусь, я закопаю тебя, блять!

С этими словами я резко выставила перед самым его носом указательный палец, чуть ли не тыкая им в его стеклянный глаз, наглядно, жёстко указывая ему его законное место — место конченого, поломанного неудачника, который умеет только портить жизни тем, кто имел глупость повернуться к нему лицом. Атмосфера вокруг нас сгустилась до предела, превращаясь в чистый психологический хоррор, где грани между разумом и безумием стёрлись окончательно.

Илья продолжал стоять, глядя на мой выставленный перед его носом палец, и его кривая ухмылка медленно, миллиметр за миллиметром, начала сползать с лица. В его затянутых наркотическим туманом зрачках на мгновение промелькнуло что-то дикое, острое и по-настоящему злое. Мои слова про камеру, про его отца и, самое главное, про то, какое он ничтожное чмо, попали точно в цель, пробив его бронированную маску кайфа. Его челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки, а из разбитой губы снова толчками потекла тёмная кровь, капая прямо на воротник его куртки.

Атмосфера между нами сгустилась настолько, что казалось, будто сам воздух вокруг гаражей превратился в ядовитый, тяжёлый газ. Это был чистый, осязаемый кошмар. Толпа торчков вокруг нас окончательно затихла. Даже портативная колонка, до этого бешено долбившая басами, внезапно захрипела и выключилась — у кого-то из пацанов дрогнула рука. Наступила гробовая, зловещая тишина, в которой было слышно только моё рваное, всхлипывающее дыхание и хриплые, тяжёлые вздохи избитого Егора за моей спиной.

Илья сделал медленный, угрожающий шаг вперёд, нависая надо мной всем своим весом. От него веяло холодом и опасностью. Он опустил взгляд на мой палец, затем снова посмотрел мне прямо в глаза — и в этом взгляде уже не было той пьяной весёлости. Там была пустота. Та самая чёрная дыра, о которой предупреждал Егор.

— Ты чё, сука, кайф бессмертия уловила? — тихо, почти шёпотом, но с пугающей, леденящей душу яростью процедил он сквозь зубы. — Ты думаешь, если ты девка, я тебя не трону? Ты думаешь, твоя заява меня остановит? Да мне похуй. Мне на всё похуй, понимаешь?

Он резко, наотмашь дёрнул рукой, сбивая мой указательный палец в сторону, и схватил меня за пиджак, притягивая к себе так близко, что я почувствовала его горячее, пропитанное сигаретным дымом дыхание. Его пальцы впились в ткань мёртвой хваткой.

— Не суй свой нос туда, куда тебя не просили, — прохрипел он мне прямо в лицо, и его стеклянные глаза бешено округлились. — Ты ничего не знаешь про моего отца. Ты ничего не знаешь про мою жизнь. И если ты ещё раз разинешь рот в сторону Ланы или попробуешь вякнуть что-то ментам… ты пожалеешь, что вообще на свет родилась. Я из-под земли тебя достану.

В этот момент где-то вдалеке, за пределами гаражного кооператива, раздался пронзительный, нарастающий звук сирены скорой помощи. Этот звук подействовал на толпу как ледяной душ. Пацаны вокруг засуетились, начали испуганно переглядываться и пятиться назад.

— Черкас, шухер! Скорая едет, сейчас и менты подтянутся! Валить надо! — крикнул кто-то из его компании, дёргая Илью за плечо.

Илья замер. Он медленно, словно нехотя, разжал свои пальцы, отпуская мою куртку, и сделал шаг назад. Его лицо снова исказила та самая мерзкая, циничная усмешка, но руки у него заметно дрожали. Он бросил быстрый, презрительный взгляд на лежащего в крови Егора, затем снова посмотрел на меня, сплюнул кровь на щебень и тихо сказал:

— Мы ещё не закончили, Лиса. Наслаждайся своими пятью минутами.

Развернувшись он вальяжной, но быстрой походкой направился прочь вглубь проулка, а за ним, как крысы с тонущего корабля, бросилась врассыпную вся его конченая компания. Они растворились в серых мартовских сумерках за секунды.

Я осталась стоять одна посреди этого опустевшего, разгромленного прохода. Сирена выла уже совсем близко, буквально за углом. Силы мгновенно покинули меня, и я вернулась к Егору буквально рухнула на колени рядом с ним. Его лицо уже начало опухать, глаза были полузакрыты, а из носа всё ещё толчками выходила багровая жижа.

— Егор, держись, слышишь? — сказала я тихо, и вытерла наступившие слёзы по своему лицу, хватая его за ледяную, испачканную в земле ладонь. — Скорая уже здесь. Тебе помогут. Пожалуйста, только не отключайся, не смей.

Но Егор лишь едва заметно шевельнул пальцами в ответ на моё рукопожатие. Из его груди вырвался слабый, свистящий хрип, и он окончательно потерял сознание, обмякнув в моих руках. Кошмар этого дня достиг своего пика, и впереди нас ждала неизвестность, от которой веяло настоящим ужасом.

Мигалки скорой помощи с безумной, бешеной скоростью разрезали плотные, серые сумерки, отбрасывая длинные, зловещие и неестественно синие тени на ржавые, уродливые железные стены гаражного кооператива. Врачи и фельдшеры, приехавшие на вызов, сработали на удивление быстро и слаженно, словно для них этот кошмар был привычной рутиной. Егора аккуратно, стараясь не причинить лишней боли, перенесли на жесткие складные носилки, намертво зафиксировали ему шею специальным пластиковым корсетом и резким, отточенным движением погрузили в глубокий, холодный, пахнущий резкими медикаментами и хлоркой салон реанимационной машины.

Я поехала вместе с ними, потому что оставаться там, наедине с пустыми проулками и собственными мыслями, было выше моих сил. На протяжении всей этой бесконечной, удушливой дороги я сидела на узком откидном сиденье, намертво, до побеления костяшек сжимая его ледяную, безжизненную и испачканную в сырой земле ладонь. Мой взгляд был тупо, стеклянно устремлен в одну точку — я смотрела, как фельдшер быстрыми, нервными движениями подключает к залитому кровью лицу Егора прозрачную кислородную маску, которая мгновенно запотевала от его прерывистого дыхания. Егор дышал ужасно: тяжело, с каким-то глухим, утробным хрипом и свистом, и каждый этот страшный звук эхом отзывался во мне, поднимая из глубины желудка глухие, удушливые волны подступающей тошноты.

Пока машина скорой помощи неслась по разбитым дорогам, подпрыгивая на каждой кочке, в моей голове крутился самый настоящий, безумный вихрь из мыслей. Мозг лихорадочно, до боли в висках перебирал всё то, что произошло за последние полчаса. В ушах до сих пор звенел хриплый голос Егора, рассказывающий о наглухо перекрытом детстве Ильи, о его поломанных рёбрах, о тирании и издевательствах, которые парень терпел от своих садистов-предков. Картины одна страшнее другой вспыхивали перед глазами: маленький, забитый Илья, прячущий багровые синяки под кофтой, и сегодняшний Черкас — обдолбанный, дикий, с поломанной психикой, выстроивший вокруг себя стену из чистой, слепой агрессии. И этот страшный звонок с неизвестного номера… Кто, чёрт возьми, был на том конце провода? Откуда этот хрипрый, прокуренный голос знал каждое наше слово? От этих мыслей меня буквально колотило, зубы стучали друг о друга, а по спине непрерывно бежали ледяные, колючие мурашки. Я понимала, что лавина уже сошла, и мы все увязли в чём-то запредельно грязном и опасном.

Наконец, машина с оглушительным визгом тормозов остановилась у массивных дверей больничного городка. Задние створки резко распахнулись, впуская внутрь поток сырого ночного воздуха. Фельдшеры с грохотом выкатили носилки на асфальт и на бешеной скорости повезли Егора по длинным, извилистым коридорам приёмного покоя. Я бежала следом, путаясь в собственных ногах, пока перед моим носом с глухим стуком не захлопнулись тяжёлые пластиковые двери операционного блока. Хлёсткая надпись «Посторонним вход воспрещён» вспыхнула надо мной как приговор.

Меня не пустили дальше. Силы мгновенно оставили тело, и я буквально рухнула на жесткую, ободранную кушетку в полутёмном, бесконечно длинном больничном коридоре. Вокруг стоял специфический, въедливый запах кварца и спирта. Где-то над головой монотонно, раздражающе гудели лампы дневного света, заставляя глаза слезиться. Я опустила голову и уставилась на свои руки: на пальцах, под ногтями и на ткани моих чёрных расклёшенных брюк медленно засыхала тёмная, чужая кровь Егора. Паника, которая до этого гнала меня вперёд, внезапно ушла, оставив после себя лишь выжженную, мёртвую пустыню и звенящую, оглушающую пустоту. Было стойкое ощущение, что я нахожусь внутри какого-то затянувшегося кошмара, от которого невозможно проснуться.

Прошёл целый час, показавшийся мне вечностью, прежде чем из металлических дверей операционного блока наконец вышел уставший, помятый врач в зеленой хирургической форме. Он остановился передо мной, стянул с лица маску и бросил на меня быстрый, полный жалости и усталости взгляд. Тяжело вздохнув, он заговорил сухим, надтреснутым голосом:

— Ситуация тяжелая, девочка. У твоего друга сотрясение мозга тяжелой степени, закрытая черепно-мозговая травма, в двух местах сломан нос и обнаружена трещина в паре рёбер. Но самое страшное даже не это. У него сильнейшая интоксикация — в крови намешана такая убойная доза химической дряни, что это просто чудо, как его сердце вообще выдержало эти побои и не остановилось прямо там, на месте. Мы сделали всё, что могли, и сейчас ввели его в медикаментозный сон, чтобы стабилизировать состояние. Ближайшие сутки он проведет в реанимации под аппаратами. Так что бери вещи и иди домой. Ты тут ничем ему не поможешь, ему нужен полный покой.

Я вышла из массивного здания больницы как в густом, непроглядном тумане, совершенно не соображая, куда иду. Ноги сами, на каком-то чистом автомате несли меня прочь от больничных корпусов, обратно в сторону нашего частного сектора. На улице уже окончательно, беспощадно стемнело. Редкие, тусклые уличные фонари едва-едва рассеивали этот густой, липкий ночной мрак, выхватывая из темноты силуэты голых деревьев и заборов. В голове мёртвым грузом крутился только один-единственный вопрос: где сейчас это тупорылое существо под именем Илья? Что он делает и к какому новому кругу ада мне нужно готовиться?

Звук удара кости о металлическое покрытие гаража, глухой и неестественно хлёсткий, до сих пор стоял в моих ушах, заглушая даже рёв сирен, которые увозили обмякшего Егора. Каждая секунда той поездки в дребезжащей реанимационной машине, каждый холодный шаг по кафельному полу больничного коридора и, наконец, это зловещее, разорванное маркером послание на странице блокнота — всё это слилось в одну сплошную, нескончаемую пытку. Разум отказывался верить в происходящее, но тело, скованное парализующим ужасом, послушно несло меня вперёд, прочь от опустевшего дома.

Я шла по тёмной, бесконечной улице, которая в эти глухие мартовские сумерки казалась абсолютно вымершей. Вокруг не было ни души. Серый, потрескавшийся асфальт тянулся вперёд, словно бесконечная лента, уводящая меня в самую глубь затянувшегося кошмара. Мимо проплыла старая, покосившаяся автобусная остановка. Обычное, будничное место, где днём толпились люди, сейчас выглядело зловещим памятником полному человеческому одиночеству. На этой остановке не было никого: ни случайных прохожих, кутающихся в шарфы от сырого ветра, ни единого силуэта вдали. Более того, на широкой проезжей части не было ни одной машины. Ни отблеска фар, ни далёкого, привычного гула шин, ни единого звука работающего мотора. Город словно вымер, очистил декорации специально для того, чтобы оставить меня один на один с нарастающим, удушливым безумием.

Я передвигалась медленно, качаясь из стороны в сторону, словно маятник, запущенный чьей-то безжалостной рукой. Состояние было пограничным — казалось, ещё секунда, и я просто потеряю сознание, рухнув лицом на грязный, покрытый мелкой пылью асфальт. Сил не было вообще. Слово «совсем» не отражало той абсолютной, звенящей пустоты, которая образовалась внутри моего тела. Энергия вытекла до последней капли вместе с теми горячими, горькими слезами, что непрерывно стояли в глазах, размывая и без того тусклые, уродливые контуры мартовской ночи. Мои волосы были совершенно растрёпаны; грязные, мокрые от пота и сырости пряди хаотично липли к лицу, забивались в рот, прилипали к шее и щекам, мешая сделать даже слабый вдох. Мой некогда аккуратный костюм теперь казался чужим, неподъёмным панцирем — он был насквозь мокрым от перенапряжения, дикой усталости и ледяного пота абсолютного бессилия.

Голова шла диким, удушливым кругом. Пространство вокруг меня то сжималось до размеров тесного деревянного гроба, то расширялось до пугающей, бесконечной бездны, заставляя меня то и дело спотыкаться на ровном месте. Я шла, низко, почти к самой груди опустив голову, и тупо, стеклянно смотрела исключительно себе под ноги, отсчитывая каждый мучительный шаг. Мир сузился до размеров нескольких сантиметров серого дорожного полотна перед моими кроссовками.

И вдруг, посреди этой звенящей, мёртвой и неестественной тишины, мой блуждающий, затуманенный взгляд наткнулся на непреодолимое препятствие. Прямо в паре десятков сантиметров от себя я увидела чужие ботинки.

Они были огромными, массивными, невероятно тяжёлыми, с грубой, рельефной тракторной подошвой, которая глубоко и плотно впечаталась в дорожную грязь. Сердце внутри моей груди сделало судорожный, болезненный кувырок, оборвалось куда-то вниз и полностью замерло, перекрывая остатки кислорода. Позвоночник словно прошило разрядом мощного тока. Медленно, с колоссальным, почти нечеловеческим усилием, преодолевая жуткое сопротивление собственных мышц, я начала поднимать голову вверх. По моей коже, продираясь сквозь ткань мокрого костюма, пополз самый настоящий, первобытный, леденящий кровь мороз. Волоски на руках мгновенно встали дыбом.

Передо мной, заблокировав дальнейший путь, в полный рост стоял тот самый парень с длинными косичками-брейдами. Тот самый жестокий, молчаливый тип из новой, опасной компании Черкаса, который ещё пару часов назад в гаражах стоял вплотную к Илье, переговариваясь с ним о чём-то секретном. Его глубокие, пустые, неестественно тёмные глаза смотрели на меня в упор, без мигания. Этот взгляд буквально сжимал меня изнутри, уничтожая, выжигая дотла последние крохи моей воли и здравого смысла. Его тяжёлая, объёмная чёрная кожаная куртка, тускло поблескивавшая в слабом свете далёкого, разбитого фонаря, пугала меня ещё сильнее, делая его силуэт в темноте огромным, монолитным и неотвратимым, словно надгробная плита. В его руках, покрытых грубыми, синюшными татуировками, чернел небольшой, но очень массивный, угловатый корпус портативной колонки.

Мы застыли друг напротив друга посреди этой пустой, проклятой улицы. Я — в состоянии глубочайшего, парализующего шока, с широко раскрытыми от ужаса глазами, едва удерживая равновесие на ватных, подкашивающихся ногах, а он — со злейшим, хищным, торжествующим выражением лица, на котором не было ни капли человеческого сострадания. Он смотрел на меня как на пойманную в силки дичь.

Не говоря ни единого слова, парень медленно, демонстративно выставил эту колонку вперед, держа её на вытянутых растатуированных руках прямо перед моим лицом. Этот жест выглядел как очерчивание границы, как создание непреодолимого расстояния между нами, барьера, через который мне уже никогда не разрешат переступить. И затем, его палец с коротким, сухим и неестественно громким щелчком нажал на кнопку включения.

Я инстинктивно зажмурилась, ожидая, что сейчас из динамика снова ударят те самые грязные, тяжёлые басы, которые разрывали воздух за гаражами. Но никакой музыки не последовало. Вместо неё, разрезая ночную тишину и отражаясь от пустых стен остановочного павильона, раздался звук, от которого мои зрачки расширились до предела, а сердце окончательно прекратило свой ход.

Из колонки шла запись. Чёткая, чистая, безжалостная аудиозапись.

Это был наш разговор. Наш тайный, уединённый разговор с Егором, который происходил в глухом углу между железными гаражии всего час назад. Каждое его хриплое, усталое слово, каждый мой испуганный, дрожащий выдох, вся та страшная, интимная подноготная про избиения, рёбра и шрамы Ильи — всё это сейчас с пугающей громкостью транслировалось прямо мне в лицо.

Широко раскрыв глаза, я в полнейшем ужасе отпрянула назад, но упереться было не во что. Разум окончательно, с треском покинул меня, заходя за разум. Я абсолютно, полностью не понимала, что мне теперь делать, как реагировать и как такое вообще могло произойти. Откуда у них эта запись? Неужели Илья или этот ублюдок с брейдами изначально всё писали? Или телефон Егора был на прослушке?

Голова разболелась с такой неистовой силой, будто в мои виски одновременно, без остановки вкручивали ржавые, толстые болты. Ноги окончательно отказались держать вес моего обмякшего, ватного тела, колени предательски подогнулись. Я стояла, едва сдерживая рвотный рефлекс, и с диким ужасом слушала свой собственный, оцифрованный голос, который в этой тишине звучал как мой собственный, официально подписанный смертный приговор. Каждое слово било наотмашь, лишая последней надежды на спасение.

Но внезапно, сквозь монотонные звуки аудиозаписи, до моего обострившегося от паники слуха донеслись посторонние шорохи. Прямо позади меня.

Это были шаги. Медленные, тяжёлые, размеренные шаги, подошвы которых с характерным шуршанием перемалывали мелкие камешки на асфальте. Они раздавались с пугающей, математической точностью, но при этом до безумия, до крика быстро сокращали расстояние со мной. Расстояние уменьшалось с каждой секундой, петля затягивалась на моей шее. Паника окончательно парализовала моё сознание, последние крохи трезвого мышления покидали мою черепную коробку. Сил на то, чтобы развернуться, побежать или хотя бы просто закричать во всю глотку, не было физически. Я была истощена. Полностью уничтожена.

Я просто зажмурилась, изо всей силы прикрывая глаза, чувствуя, как сознание медленно, но верно уплывает куда-то в темноту, готовое сдаться и провалиться в глубокий, спасительный обморок. Мне хотелось просто исчезнуть, раствориться, не видеть и не слышать этого ада.

Однако это пограничное, полуобморочное состояние продолжалось недолго. Ровно до того момента, пока я всей кожей на затылке не ощутила чужое, чудовищно близкое дыхание. Оно раздалось прямо позади меня. Горячий, но одновременно леденящий душу поток воздуха едва заметно коснулся моих растрёпанных, прилипших к шее волос, заставив всё моё тело превратиться в натянутую до предела струну. А после… после произошло то, от чего мой разум окончательно сломался.

Голова этого человека медленно, плавно, словно выползающая из засады змея, высунулась из-за моего плеча и появилась впереди меня. Он выдвинулся вперёд так, что его лицо оказалось прямо перед моим взором, в то время как само его массивное тело оставалось стоять сзади, полностью контролируя спину и отрезая любые пути к бегству.

Илья. Это был он.

Его лицо было бледным, губы разбиты, а в стеклянных, безумных глазах плясали те самые страшные, неконтролируемые огоньки. Новая порция горячих слёз хлынула из моих глаз, мгновенно застилая и без того мутный обзор. Мои губы судорожно задрожали, я судорожно открыла рот, отчаянно пытаясь сказать хоть что-то — выдавить сквозь сип мольбу, закричать, позвать на помощь, назвать его тварью — но он грубо, резко и безжалостно перебил меня, не дав издать ни звука.

Склонив свою голову ещё ближе к моему уху, Илья обжёг мою кожу своим хриплым, пропитанным сигаретным дымом шёпотом, в котором сквозила садистская ухмылка:

— Я же говорил тебе, Лиса… Мы ещё не закончили.

После этих страшных, финальных слов я не успела сделать даже самого короткого, судорожного вдоха. В ту же секунду я ощутила, как на моё лицо, полностью и грубо перекрывая рот и нос, опустилась какая-то плотная, тяжёлая ткань. До моих рецепторов мгновенно, резкой волной дошёл отвратительный, тошнотворный, приторно-химический запах какого-то раствора, от которого в голове моментально, со страшной скоростью заплясали жирные чёрные пятна.

Мой мозг забил запоздалую, паническую тревогу — меня усыпляют. Это конец. Инстинкты заставили тело сделать слабую попытку вырваться, но Илья действовал профессионально, жёстко и безжалостно. Он мёртвой, железной хваткой удерживал этот вонючий, пропитанный дурманом платок у моего лица, одновременно сильной левой рукой намертво обхватывая меня за корпус и наглухо прижимая к своей груди, чтобы я не вздумала дёргаться или сопротивляться.

Но сопротивляться мне было уже абсолютно нечем. Мои жалкие, последние остатки жизненных сил испарились в одно мгновение. Лёгкие против воли наполнились ядовитыми, сладковатыми парами, сознание начало стремительно угасать, покрываясь плотной пеленой. Мир вокруг меня окончательно померк, звуки аудиозаписи из колонки стали далёкими, глухими, будто их включили под водой. Глаза закрылись, разум полностью отключился, а обмякшее, потерявшее всякий вес тело безвольно, послушно повалилось назад, окончательно проваливаясь в беспамятство и падая в чьи-то крепкие, безжалостные руки, которые уже утаскивали меня во тьму.