Вскрытый нарыв.
Войдя в дом, я первым же делом столкнулась с оглушительной, мертвой тишиной. Она буквально окутала меня с ног до головы, и от этого безмолвия внутри стало пугающе и жутко. Дом казался вымершим, будто в нем больше не осталось ничего живого, и эта пустота пугала до самых чертиков. Дрожащими пальцами я аккуратно положила связку ключей на полку в прихожей, разулась стараясь не издавать лишних звуков. Стараясь унять бешеную дрожь в коленях, я медленно прошла по темному коридору туда, где находилась моя спальня.
Остановившись у двери, я замерла на секунду, перевела дыхание и осторожно нажала на ручку. Дверь тихо поддалась, и я медленно вошла внутрь. Стоило мне увидеть Лану на кровати, как моё сердце забилось еще сильнее, начав испуганно и тяжело колотиться о ребра. Она сидела абсолютно спокойно, поджав под себя ноги, и неподвижно уставилась в экран телевизора, по которому беззвучно шла какая-то глупая развлекательная программа. На её лице не было ни одной эмоции.
Стоя на пороге и переводя взгляд с экрана на подругу, я судорожно соображала: говорить ей о том, что я только что увидела в гаражах, или промолчать? Мысли путались. С одной стороны, мне безумно хотелось оградить её от новой боли, ведь она и так сейчас на грани. Но с другой стороны... если я сейчас промолчу, если утаю от неё то, как Илья лапал эту белобрысую Риту, это будет самым настоящим предательством с моей стороны. Ведь еще в самом начале нашей дружбы мы дали друг другу железную клятву: всё, что мы узнаем, мы всегда, при любых обстоятельствах будем рассказывать друг другу прямо в лицо, честно и не скрывая даже самых паршивых подробностей. Разрушить этот уговор сейчас я просто не имела права.
Тяжело сглотнув скопившуюся слюну и пытаясь убрать дрожь из голоса, я сделала несколько шагов вперед. Я подошла к кровати и тихо села напротив неё, прямо на покрывало. Почувствовав мое движение, Лана медленно перевела на меня свой уставший, мутный взгляд. В этих глазах, которые раньше всегда горели жизнью, теперь не отражалось вообще ничего - только глухая, беспросветная пустота.
Не долго думая и понимая, что затягивать этот момент нельзя, я глубоко вдохнула и начала ей всё рассказывать. Я выложила ей всё как на духу, без прикрас.
Рассказала про эту внезапно объявившуюся Риту в вызывающих шмотках, про то, как Илья нагло зажимал её на диване, по-хозяйски положив руку ей на талию, и в каких подробностях прошел наш с ним жесткий разговор за воротами гаража. Но пока я взахлеб всё это говорила, содрогаясь от возмущения, Лана вела себя странно. Она будто вообще меня не слушала в привычном понимании - не плакала, не злилась, не перебивала. Она просто смотрела на меня с такой пугающей, гипнотической внимательностью и абсолютным хладнокровием, что у меня по коже невольно побежали крупные, ледяные мурашки.
Когда я наконец закончила свой монолог и замолчала, ожидая от неё любой реакции, Лана лишь спокойно отвела взгляд обратно в сторону телевизора.
- Я знаю, - тихо, безжизненно обронила она.
Услышав это короткое слово, я в полном недоумении резко подняла бровь, во все глаза уставившись на неё. Мой мозг отказывался принимать такую реакцию.
- В смысле? Что значит «ты знаешь», Лан?! - воскликнула я, подаваясь вперед.
А она, даже не повернув головы, продолжила своим ровным, пугающе спокойным голосом:
- Я знала, на что иду, когда начинала с ним отношения, Лиса. Знала, что он будет изменять, потому что он бабник. Это все знают. Но он ведь не просто бабник, понимаешь? Он просто вырос без родительского внимания, без нормального тепла. И сейчас всё это недополученное внимание он подсознательно ищет в других девушках, пытается заполнить им дыру внутри.
Она договорила и снова посмотрела на меня - абсолютно ровно, спокойно, будто мы обсуждали погоду за окном, а не предательство парня.
Я на секунду опешила, а потом заставила себя прикрыть глаза, чувствуя, как внутри меня с новой, разрушительной силой закипает бешеная, неконтролируемая ярость. Какая же это была дичь! Я резко открыла глаза и начала чуть ли не на повышенных тонах говорить ей, едва сдерживая эмоции:
- Лан, послушай меня внимательно! Я всё прекрасно понимаю. Я знаю его ситуацию, знаю, какое дерьмо происходит в его семье и как на него забивают предки! Но, блять, если бы он тебя по-настоящему любил, он бы сейчас, в эту самую минуту, не находился с этой Ритой в обнимку! Он бы сидел под твоей дверью и землю носом рыл! А почему он там находится и колется с какими-то шалавами? Да потому что он бабник конченый, Лана! Обычный, эгоистичный, конченый кобель, который думает только о своей шкуре!
Я смотрела на неё в упор, тяжело дыша от злости, ожидая, что мои слова наконец-то разобьют её розовые очки. Но Лана лишь безразлично пожала плечами, даже не поведя бровью.
- Мне похуй, Лис, - тихо, но твердо отрезала она. - Пусть делает, что хочет. Для меня главное - чтобы он чувствовал мою любовь. Ту самую любовь и поддержку, которую он так и не получил в своем детстве. Если ему от этого легче - пусть.
Услышав этот бред, я буквально впала в глубочайший шок. Моя челюсть едва не отвисла, а в голове воцарился полный хаос. Я сидела перед собственной лучшей подругой, которую вчера сломали физически, а сегодня ментально уничтожал собственный парень, и я просто понятия не имела, что мне на всё это ответить. Её жертвенность и слепая, всепрощающая любовь в этот момент казались мне каким-то безумием, граничащим с полным саморазрушением.
Сидя в этой звенящей, удушливой тишине, я медленно, но уверенно сходила с ума. Мои мысли хаотично сменяли друг друга, превращаясь в сплошное месиво из злости, страха и непонимания, в то время как моя подруга сидела рядом со мной абсолютно спокойно и неподвижно, всё так же безучастно уставившись в экран телевизора. Я смотрела на неё и не верила своим глазам. На её месте - окажись я в такой ситуации - я бы, наверное, своими руками убила Илью, если бы увидела его с кем-то другим, разорвала бы и его, и эту белобрысую Риту на куски. Но её нынешнее хладнокровие меня просто поражало.
Впрочем, я прекрасно знала Лану. За этим обманчивым, глухим спокойствием всегда скрывалось слишком многое. Она была из тех людей, которые могли сначала долгое время быть до жути тихими, копить всё внутри, не подавая виду, но после - взорваться словно самый настоящий, разрушительный вулкан, сметающий всё на своем пути. Но сейчас... сейчас внутри неё не происходило ровным счетом ничего. Вулкан спал. Она просто молчала, тупо глядя перед собой и вообще ничего не предпринимая, чтобы защитить свое достоинство.
Я сама была уже на грани нервного срыва. Меня пугала эта новая, отрешенная Лана, и меня до ужаса пугал Илья, который всего за пару часов полностью, до основания разбил весь свой прежний образ. Тот образ любящего, заботливого и сильного парня, который он так уверенно показывал еще вчера вечером у себя в гараже, когда обнимал Лану и казался надежной скалой. Теперь эта скала превратилась в грязную кучу наркотического пепла.
Вслед за мыслями об Илье в голове испуганным роем закружились воспоминания о Снежане и Жене - тех самых, которые вчера открыто нам же и угрожали. Перед глазами до сих пор с пугающей четкостью стояла жуткая картина того, как Женя вчера с дикой жестокостью ударил Илью. Удар был такой силы, что у Ильи мгновенно хлынула кровь, окрасив лицо в багровый цвет. И сейчас, связывая вчерашнюю драку и сегодняшние слова Ланы о его родителях, мне было даже страшнее представить, что вообще с ним делали в детстве, в какой атмосфере он рос, раз уж до такого скотского, невменяемого состояния его доводят до сих пор, и он бежит колоться при первой же жизненной встряске.
И именно в этот момент, посреди этого ментального хаоса, в моей голове отчетливо начали крутиться вчерашние слова Снежаны. Я вспомнила ту минуту, когда она с явной издевкой и холодом рассказывала про его родную мать. И когда она это рассказывала, у меня еще в тот самый момент, на подсознательном уровне, складывалось стойкое впечатление, что Снежана говорит далеко не всё. Она цедила слова сквозь зубы, словно выдавала Илье лишь верхушку айсберга, а самое главное, грязное и страшное - намеренно утаила. Но что именно? Какую тайну о его семье она скрыла, чтобы оставить этот козырь при себе?
Эта мысль обожгла меня изнутри. Это темное белое пятно в его прошлом предстояло сейчас же разъяснить Илье, ведь именно там мог крыться ключ к его безумию и ко всему тому дерьму, которое сейчас происходило вокруг нас. Но проблема была в том, что сам Илья сейчас был занят совершенно другим делом - он валялся в грязном гараже, обдолбанный в хлам, в объятиях чужой девки, и достучаться до его разума было практически невозможной задачей.
Не долго думая, я решилась на этот отчаянный поступок. Сидеть сложа руки и смотреть, как всё вокруг рушится, а близкие люди сходят с ума, я больше не могла. Я резко вскочила с кровати, отчего матрас под нами жалобно скрипнул, и пулей выбежала из комнаты, оставляя Лану наедине с её безмолвным телевизором.
Оказавшись в прихожей, я на ходу втиснула ноги в белые кроссовки, даже не расшнуровывая их, и быстро затянула узлы. Обувшись, я первым делом похлопала себя по бедру, проверяя, на месте ли телефон - мобильник послушно лежал в кармане чёрных расклёшенных брюк. Сердце колотилось где-то в районе горла. Я протянула руку к полке, наспех схватила связку ключей и решительно вышла из дома, с грохотом хлопнув тяжелой входной дверью.
На улице всё так же давило пасмурное, свинцовое небо. Быстрым, почти срывающимся на бег шагом я пересекла двор, подошла к железной калитке и выскочила на пустынную улицу нашего частного сектора. Обернувшись, я с другой стороны захлопнула калитку и дрожащими пальцами вставила ключ в замочную скважину, провернув его дважды до упора. Убедившись, что дом надежно заперт, я закинула ключи глубоко в карман брюк и развернулась.
Я вновь направилась в сторону гаражей, но на этот раз моя цель была совершенно другой. Я шла не к Илье. Пытаться достучаться до человека, у которого мозги напрочь заплыли наркотическим кайфом, было бесполезно - это я уже поняла. Раз уж у меня не получилось вытрясти правду и привести в чувство Илью, значит, получится с Егором.
Егор был единственным, кто в этой компании сохранял хоть какие-то остатки разума и хладнокровия. Он сидел там, в углу гаража, молча точил свои ножи и видел всё: и вчерашнюю драку, и состояние Ильи, и, возможно, он знал гораздо больше о Снежане, Жене и о том, что за тайны скрывает семья Черкаса. Если Илья бежал от реальности, то Егор в ней жил. И я была намерена заставить его говорить, чего бы мне это ни стоило. Мои шаги становились всё тверже, а злость внутри постепенно превращалась в холодную, упрямую решимость.
Уже подходя к самому гаражу, я издалека поняла, что обстановка изменилась в худшую сторону. Народу здесь стало в разы больше, и это сборище напоминало худший кошмар привокзальных переулков. Территория вокруг бокса превратилась в настоящий вертеп, куда стянулись самые странные, мутные и страшные типы со всего нашего района. От одного их вида кожа покрывалась мурашками. Это были те самые отбросы, с которыми нормальные люди не рискнули бы даже в одном автобусе проехаться: парни в засаленных спортивках с натянутыми до самых бровей капюшонами, с хищными, бегающими взглядами и серыми, испитыми лицами.
Атмосфера была пропитана безумием и полным развратом. Прямо у входа, у некоторых в руках открыто красовалась дурь - они передавали друг другу какие-то подозрительные свертки и самокрутки. Чуть в стороне, прямо на сырой, грязной земле, поджав под себя ноги, уже валялся в глубоком обмороке какой-то парень; его голова неестественно запрокинулась назад, а изо рта шла слюна, но окружающим было абсолютно плевать. Кто-то дико, до хрипоты ржал, запрокидывая голову к свинцовому небу, кто-то глушил пиво прямо из горла двухлитровых баклажек и непрерывно курил, пуская густые клубы вонючего дыма. Неподалеку, прижавшись к ржавой стене соседнего гаража, вульгарно и грязно целовалась какая-то парочка, не обращая внимания на проходящих мимо.
Недалеко от этой толпы стоял Илья. Он обретался в компании какого-то нового типа, которого я раньше здесь никогда не видела. Выглядел этот незнакомец до жути дерзко и опасно: его темные волосы были заплетены в тугие, аккуратные косички-брейды, разделенные на голове идеально ровным, симметричным пробором. На нем была накинута широкая кожаная куртка-оверсайз, из-под которой виднелись массивные серебряные цепи, а в ухе поблескивала серьга. Они с Ильёй вальяжно курили, пуская дым в сырой воздух, и о чем-то оживленно разговаривали, то и дело громко, фальшиво смеясь. Рядом с ними прямо на капоте старой полуразобранной машины стояла огромная портативная колонка, из которой на всю катушку доносилась тяжелая, басовая электронная музыка, от которой земля буквально вибрировала под ногами. Наблюдая за всем этим цирком, я брезгливо подняла одну бровь. Этот дебил Илья окончательно потерял берега.
Почувствовав мой тяжелый взгляд, Илья на секунду мазнул по мне своими стеклянными глазами, но я проигнорировала его и полностью зашла внутрь гаража. В помещении висел такой плотный полумрак и дымовая завеса, что сначала трудно было что-то разобрать. Когда глаза привыкли, я увидела, что на том же самом месте, у верстака, сидел Егор. Но он больше не точил ножи. Он вообще ничего не делал - просто молча, отрешенно курил сигарету, глядя в одну точку перед собой. На диване в глубине, развалившись и громко переговариваясь, сидела Рита вместе с той самой длинноволосой девицей в черном платье, которая до этого терлась возле Ромы и Богдана.
Сами же Рома и Богдан сидели чуть дальше в компании двух каких-то мутных типов. Между ними разворачивался по-настоящему мерзкий, пугающий процесс, от которого меня передернуло. Один из этих заезжих типов, с грязными ногтями и безумным оскалом, прямо на глазах у всех детально и не торопясь разводил какую-то химическую наркоту. Он аккуратно отмерял дозы, смешивал порошки на плоской поверхности, а затем, весело ухмыляясь, буквально сыпал это дерьмо прямо в открытые рты пацанам, которые послушно запрокидывали головы, как голодные птенцы. Этот наркотический конвейер выглядел настолько отвратительно, что внутри меня поднялась волна тошноты.
Я заставила себя отвернуться и молча подошла вплотную к Егору. Почувствовав, что к нему кто-то приблизился, он медленно, словно через силу, поднял свою голову и посмотрел на меня. И стоило мне вглядеться в его лицо, как внутри всё похолодело. Его глаза... зрачки были расширены практически на всю радужку, превратившись в огромные черные дыры, в которых плавал мутный, заторможенный блеск. Ужаснувшись этому зрелищу, я тяжело, горько вздохнула. В голове моментально вспыхнула ясная, злая мысль: это сделал Илья. Это Черкас, сука такая, опять заставил его принять эту дрянь, чтобы втянуть друга в свое болотное болото и не дохнуть в одиночку.
Не долго думая и понимая, что медлить нельзя, я решительно протянула Егору свою руку, буквально заставляя его подняться со стула. Увидев мою ладонь, он на секунду завис, но потом послушно, на автомате, кинул свою недокуренную сигарету прямо на бетонный пол и тщательно потушил её подошвой своего кроссовка. Я посмотрела ему прямо в эти безумные, пустые глаза и твердо спросила:
- Егор, ты можешь сейчас поговорить со мной? Нормально, наедине.
Он ничего не ответил вслух, лишь медленно, едва заметно и
понимающе кивнул головой.
Поняв, что он готов идти, я быстро развернулась, и направилась к выходу из этого прокуренного ада.
Егор молча двинулся следом за мной. На пороге, когда мы проходили мимо танцующей толпы, он едва заметно, аккуратно положил свою тяжелую ладонь мне на спину, как бы прикрывая от этих торчков и направляя вперед. Мы быстро вышли из душного гаража, свернули за угол и зашли за соседний, глухой металлический гараж. Здесь, в узком проходе между стенами, наконец-то воцарилась относительная тишина, музыка из колонки стала глуше, а сырой воздух помог немного прийти в себя перед очень важным и тяжелым разговором.
Зайдя за соседний гараж, Егор, казалось, растерял последние остатки той искусственной стойкости, которую до этого удерживал внутри прокуренного бокса под прицелом чужих взглядов. Как только мы оказались в относительном уединении, скрытые от толпы торчков и пьяных малолеток, его ноги словно подкосились. Он пошатнулся и сразу же сел прямо на холодную, покрытую налетом весенней пыли и мелкого щебня землю, навалившись спиной на ржавую металлическую стену соседнего гаража. Было полное ощущение, что он не просто присел, а буквально рухнул без сил, не в состоянии больше выдерживать вес собственного тела и той химии, что сейчас бурлила в его крови.
Его дыхание в ту же секунду участилось, став неровным, рваным и каким-то свистящим. Он закинул голову назад, с глухим стуком ударившись затылком о железо, и прикрыл глаза. На его бледном лбу, несмотря на мартовскую прохладу, проступили мелкие капли пота, а грудная клетка под плотной курткой ходила ходуном, будто парень только что пробежал безумный марафон. Наркотический приход, смешанный с колоссальным моральным истощением после вчерашней ночи, явно разрывал его изнутри.
Я тяжело вздохнула, глядя на эту картину, и внутри меня поднялась волна горькой жалости пополам со злостью на Илью, который утянул за собой единственного адекватного человека из всей их компании. Я встала рядом с ним, чуть прислонившись плечом к противоположной стене узкого прохода, чтобы не терять надёжную опору. Смотреть на Егора в таком состоянии было больно и жутко. Из сильного, молчаливого защитника, который вчера ночью пытался контролировать ситуацию, он сейчас превратился в бледную тень самого себя.
Переступив с ноги на ногу, я чуть наклонилась к нему и тихо, нарушая воцарившуюся между нами тишину переулка, спросила:
- Егор... Ты как вообще? Как ты себя чувствуешь? - я всматривалась в его лицо, пытаясь уловить хоть какую-то адекватную реакцию. - Зачем ты опять в это полез? Илья тебя заставил, да? Сколько ты принял?
Мой голос звучал взволнованно, вопросы сыпались один за другим, потому что мне было жизненно необходимо понять, соображает ли он хоть что-то, или я сейчас буду говорить с глухой стеной. Мне нужно было вернуть его в реальность, вытащить из этого затуманенного транса, ведь кроме него мне больше некому было задать те страшные вопросы, которые с самого утра выжигали мне мозг.
Егор не шевелился. Он продолжал сидеть на земле, прикрыв глаза и шумно, с хрипом втягивая ртом сырой воздух, и его пальцы на правой руке судорожно подергивались, чертя невидимые узоры на мелких камешках. Казалось, он собирает последние крупицы сознания, чтобы просто открыть глаза и услышать меня через тот плотный гул, который сейчас стоял у него в ушах от грохочущей за углом музыки и наркотического тумана.
Егор медленно, словно через силу, приоткрыл глаза. Его взгляд, поначалу совершенно блуждающий и пустой, с огромным трудом сфокусировался на мне. Он тяжело сглотнул, и его кадык резко дернулся под воротником куртки. Было отчетливо видно, что каждое движение дается ему с колоссальным трудом, будто всё его тело в один миг налилось тяжелым, неподъемным свинцом.
- Нормально... - хрипло, едва слышно выдавил он, и его голос больше напоминал сухой, безжизненный шелест листьев. - Бывало и хуже, Лиса. Не парься ты так.
Он попытался горько ухмыльнуться, но обветренные губы лишь болезненно дрогнули и замерли. Егор снова на секунду закрыл глаза, подтягивая колени ближе к груди и утыкаясь в них лбом, чтобы хоть как-то унять бешеное головокружение и остановить плывущий перед глазами мир.
- Илюха не заставлял... - глухо донеслось оттуда, из темноты его согнутых коленей. - Я сам взял. Когда внутри всё горит и разрывается на части, ты готов сожрать любое дерьмо, лишь бы этот гребаный тумблер в башке выключить. Ты же видела, что вчера происходило... Нас просто растоптали, Лиса. Всех нас. Илюху кроет так, что он себя не помнит, а я... я просто не выдержал этого груза.
Его рваное, частое дыхание постепенно, очень медленно начало выравниваться, но пугающая, мертвенная бледность на лице так никуда и не исчезла. Парень сделал глубокий, судорожный вдох, будто ему катастрофически не хватало кислорода в этом узком, зажатом между железными стенами проходе, и наконец поднял голову, тяжело опираясь затылком о холодный металл гаража.
- Зачем пришла-то второй раз? - спросил он, и в его огромных, расширенных зрачках на мгновение промелькнула прежняя, трезвая и пугающая серьезность. - Ты же только что была у Илюхи. Видела, в какой притон он всё это место превратил за пару часов? Смысла с ним тереть сейчас вообще нет, он в глубоком космосе, у него мозг отключился. Что случилось? С Ланой что-то? Она в порядке?
Он задавал эти вопросы, внимательно, не отрываясь всматриваясь в мое лицо, и я видела, как, несмотря на всю ту ядовитую дрянь, которая сейчас отравляла его организм, Егор изо всех сил цеплялся за остатки разума, пытаясь оставаться человеком. Он ждал моего ответа, а я стояла перед ним, чувствуя, как к горлу подступает огромный, удушливый ком.
- Лана дома. Она... держится, если это вообще можно так назвать, - тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал, ответила я на его вопрос. - Сидит в комнате, уставившись в одну точку, и молчит. Ей похуй, понимаешь? Похуй на то, что Илья там с какой-то белобрысой телкой Ритой зажимается. Она его оправдывает. Говорит, что знала, на что шла, что он бабник, потому что в детстве недополучил родительской любви. И что ей главное - дать ему эту любовь, которую ему недодали в семье. Она думает, что сможет его этим спасти.
Егор, услышав мои слова, лишь горько и цинично ухмыльнулся, даже не открывая глаз. Его голова слегка мотнулась в сторону, выражая полное разочарование во всей этой ситуации.
Ну а я, не теряя драгоценного времени, пока он окончательно не уплыл в свой наркотический трип, решила сразу спросить его о главном. Я сделала шаг еще ближе, чуть наклонилась к нему и спросила, знает ли он хоть что-нибудь про детство Ильи. Ведь они же с самых ранних лет выросли вместе, в одном дворе, постоянно были не разлей вода, и Егор просто обязан был знать хоть какие-то подробности о том, что происходило за закрытыми дверями дома Черкаса.
Услышав мой прямой вопрос, Егор резко, жадно схватил ртом сырой воздух, словно ему внезапно перекрыли кислород. Он тяжело задышал, борясь с внутренними демонами, и глухо, с трудом ворочая языком, сказал, что на самом деле почти ничего не знает о скрытых тайнах этой семьи.
- Я почти ничего не знаю про их подноготную, Лиса... - хрипло выплюнул он, утыкаясь взглядом в землю. - Но я часто бывал у него дома в детстве. Мы постоянно тусовались вместе, и я почти каждый раз видел, как они издевались над ним. Просто уничтожали пацана морально и физически. Они вечно сували ему неподъемные обязанности по дому, запрягали как раба, постоянно орали на него из-за оценок в школе, из-за любой мелочи... Чуть что не так - сразу брали ремень. Они дрессировали его, как собаку. И один раз... один раз прямо при мне они ударили Илью по рёбрам. С размаху, с дикой жестокостью. У него до сих пор там, на боку, шрам остался. Если сейчас снять его эту кофту и посмотреть на рану - там просто ахуеть можно, клянусь тебе. Там живого места не было.
Услышав эти страшные подробности, я невольно скривилась от ужаса и отвращения, содрогаясь всем телом, но продолжала внимательно слушать его дальше. Сердце сжалось от жалости к тому маленькому Илье, которого ломали самые близкие люди.
А Егор продолжал говорить, и его голос становился всё более эмоциональным, несмотря на действие химии:
- Понимаешь, я всю жизнь думал, что его настоящая мать - это Снежана. Ну, точнее, та женщина, которую он считал матерью. Илья мне всегда внушал, что его просто не любят в семье, что он какой-то бракованный для них, лишний. И я даже никогда не думал о том, что он может быть не родным в этой семье! Мне и в голову такая дичь не приходила. Я безоговорочно верил ему, потому что был ему как братом, мы делились последним. Он часто в детстве приходил ко мне весь в синяках, живого места на нём не было. Когда он оставался ночевать у меня, прячась от домашних скандалов, я сам лично видел, как у него то на шее оставались багровые следы от пальцев, будто его за эту самую шею таскали по комнатам и душили, то на ногах страшные синяки, то на рёбрах были незаживающие раны... И при всем этом адском раскладе он молчал! Представляешь? Он никогда мне сам лично не рассказывал, что конкретно у него дома творится, всегда переводил тему или отмахивался. Хотя я и сам постоянно становился свидетелем всего этого дерьма, подсматривал и слушал, пока он этого не замечал.
Егор замолчал, тяжело дыша и сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Картин детства Ильи, собранная из его слов, оказалась гораздо страшнее и грязнее, чем я могла себе представить.
Я стояла, замерев на месте, и меня буквально парализовало от его слов. Внутри всё заледенело. В ушах продолжал набатом греметь хриплый голос Егора, рисующий эти страшные, уродливые картинки из прошлого.
Маленький, беззащитный Илья, которого собственная семья изо дня в день втаптывала в грязь, душила и ломала ребра, пока он молча носил в себе этот ад и прятал синяки под одеждой. Теперь мне стало до безумия, до тошноты понятно, откуда в сегодняшнем Илье Черкасе столько слепой, разрушительной агрессии, откуда этот вечный оскал и почему он так легко, при первой же серьезной боли, прыгнул на самое дно этого наркотического болота. Его просто недобили в детстве, и сейчас он добивал себя сам.
- Господи, Егор... - тихо, едва шевеля губами, выдохнула я, чувствуя, как по спине пробежал липкий, осязаемый холод. - Это же просто дикость. Как можно было так ломать ребенка? И он... он реально всё это время думал, что они его родные родители? Думал, что его бьют просто потому, что он плохой?
Егор медленно кивнул, тяжело роняя голову на грудь. Его руки, испачканные в дорожной пыли, бессильно лежали на коленях, а рваное дыхание со свистом вырывалось из груди. Было видно, что этот разговор забирает у него последние силы, но остановиться он уже не мог - плотину прорвало.
- Да, Лиса... Он рос с этим чувством вины. Думал, что заслужил, - глухо, едва слышно отозвался он, и в его расширенных, черных зрачках снова поплыл мутный, химический блеск. - Он ведь потому и стал таким борзым, когда подрос. Стал качаться, драться, нож этот грёбаный таскать... Это была его защита. Он выстроил вокруг себя стену из злости, чтобы больше никто и никогда не посмел сделать ему больно. Он хотел казаться железным. Но внутри... внутри он так и остался тем забитым пацаном с поломанными ребрами.
Парень замолчал, судорожно сглотнув, и на секунду зажмурился, будто пытался прогнать стоящие перед глазами воспоминания. За углом гаража колонка продолжала давить на мозги однообразным, тяжелым битом, и этот контраст между веселящимся на улице притоном и той грязной правдой, которую мы сейчас раскапывали в тишине проулка, казался мне абсолютным, сюрреалистичным безумием.
Я перевела взгляд на свои грязные белые кроссовки, и в моей голове, как детали пазла, начали складываться воедино все сегодняшние события. Спокойствие Ланы, её пугающие слова о том, что она хочет дать Илье ту любовь, которую он не получил в детстве... Она ведь знала. Она предупреждала меня. Оказывается, Лана знала обо всём этом или, как минимум, догадывалась гораздо лучше, чем я. Она видела его израненную, больную душу и пыталась лечить её своей слепой покорностью. Но разве можно вылечить человека, который сам жаждет уничтожения? Который прямо сейчас зажимает в гараже чужую девку, лишь бы не возвращаться в реальность, где его предали все, начиная с собственной матери?
- Но ведь Снежана вчера... - я запнулась, вспоминая её ледяной, торжествующий тон дома, и слова сами застряли у меня в горле. - Если она не его мать, и если она утаила что-то еще более жуткое... Егор, если то, что ты видел - это лишь верхушка айсберга, то что тогда скрывается на самом дне? Что Снежана оставила на десерт?
Егор медленно поднял голову, и на его бледном лице отразилась такая глухая, беспросветная обреченность, от которой мне самой захотелось закричать. Он посмотрел на меня своими огромными, безумными глазами, в которых сквозь наркотический туман отчетливо проступил чистый, первобытный страх.
- Я не знаю, Лиса, - тихо, с какой-то пугающей пустотой в голосе ответил он. - И, если честно... я боюсь даже думать о том, что будет, когда Илья узнает всю правду до конца. Если этот нарыв вскроется, он не просто сойдет с ума. Он разнесет здесь всё. И себя, и Лану, и всех нас.
Я стояла в полнейшем, глубочайшем афиге, переводя дыхание и судорожно цепляясь пальцами за ткань своих брюк. Мой мозг буквально плавился от услышанного, в голове не укладывалось, как такое вообще могло происходить с человеком, которого я, как мне казалось, неплохо знала. Мысли путались, сменяя друг друга с бешеной скоростью, и я просто понятия не имела, что теперь говорить Егору, как реагировать на весь этот кошмар и о чём ещё его спрашивать, чтобы окончательно не сойти с ума от этой жуткой подноготной. Хотелось просто заткнуть уши и сбежать обратно к запертому дому, но отступать было поздно.
Немного придя в себя и собрав в кулак остатки растерянного мужества, я всё-таки решилась продолжить этот тяжёлый разговор. Я медленно опустила свой взгляд на сидящего передо мной на сырой земле Егора и тихо, но настойчиво спросила, каким ребёнком вообще рос Илья, каким он был в те далёкие годы, когда вся эта семейная жестокость только начинала выжигать в нём человека.
Егор, услышав мой вопрос, тяжело, со свистом вздохнул, будто эта тема вытягивала из него последние жилы. Он снова плотно прикрыл свои расширенные, тёмные глаза, пытаясь сосредоточиться на воспоминаниях сквозь плотный наркотический туман, и глухо, неторопливо начал говорить:
- Да он с самого детства рос до жути борзым человеком, Лис... Сколько его помню, в нём всегда бурлила эта бешеная, неуправляемая гордость. Он никогда, ни при каких раскладах не умел молчать или вовремя завалить хлебало. Илья всегда, абсолютно на любые оскорбления или косые взгляды в свой адрес отвечал с дикой агрессией, лез на рожон, за что, собственно, очень часто и получал по полной программе. Причём как на улице от старшаков, так и дома от своих предков-садистов. Но даже когда его втаптывали в грязь и избивали до полусмерти, он всё равно оставался гордым, никогда не просил пощады и не показывал им свои слёзы. В этом, понимаешь, и кроется наша с ним главная, базовая разница. Он с самого раннего детства привык решать абсолютно все свои вопросы исключительно кулаками и силой. Чуть что не по его - сразу в драку, сразу зубы в кровь. А я... я всегда старался решать проблемы словами, вывозить на базаре, ну, или по возможности, как пойдёт, смотря по ситуации, - тихо закончил Егор, и его обветренные губы снова тронула бледная, едва заметная ухмылка.
Слушая этот хриплый, уставший монолог, я почувствовала, как на меня мертвым грузом давит вся эта безысходность. На мгновение мне стало так душно в этом узком проходе между железными стенами, что я просто не выдержала. Я медленно провела обеими руками по своему лицу, словно пытаясь стереть с себя весь этот липкий ужас сегодняшнего дня, и очень тяжело, горько вздохнула. Контраст между той борзой, непробиваемой маской, которую Илья годами носил перед всем районом, и той израненной, избитой душой, о которой сейчас рассказывал Егор, просто разрывал меня на части.
Я стояла в этой звенящей, удушливой тишине проулка, парализованная услышанным, и лихорадочно обдумывала каждое слово Егора. В голове никак не укладывался этот жуткий пазл из Илюхиного детства, поломанных рёбер и синяков, которые он годами прятал под одеждой. Каждая мысль отзывалась глухой болью в висках, а холодный мартовский воздух, казалось, застрял в лёгких. Я переводила взгляд с грязной земли на сидящего без сил друга, пытаясь сообразить, что нам делать со всей этой страшной правдой дальше.
И вдруг эту тяжёлую, давящую тишину бесцеремонно и резко разорвал чужой шаг. Из-за угла металлического гаража буквально выскочил Илья.
Он выглядел до жути, до какого-то неестественного безумия весёлым. На его лице не было и следа от недавних семейных разборок или вчерашней драки - сейчас его полностью несло на волне наркотического кайфа. Увидев в этом укромном проходе Егора и меня, Илья на секунду притормозил, а затем его лицо расплылось в широченной, наглой и глупой улыбке. Он уставился на нас своими стеклянными, неестественно блестящими глазами, в которых плясали опасные огоньки.
- Опачки! А вы чё тут зажали друг друга в темноте? - громко, с издёвкой хохотнул он, и его голос прозвучал слишком звонко после нашей гробовой тишины.
По-хозяйски засунув обе руки глубоко в карманы своих широких синих джинс, Илья вальяжной, слегка покачивающейся походкой начал подходить к нам вплотную. От него за версту несло табачным дымом, перегаром и тем самым сладковато-химическим запахом дури, от которого меня уже тошнило. Он подошёл, смерил меня весёлым, оценивающим взглядом, а затем вытащил одну руку из кармана и резко протянул её сидящему на земле Егору.
Схватив Егора за ладонь, Илья сильным, рывковым движением буквально вздёрнул друга на ноги, заставляя его подняться с холодной земли. Егор пошатнулся, его кроссовки заскользили по мелкому щебню, но он удержал равновесие, опёршись спиной о стену гаража.
Илья, не выпуская его руки, шутливо толкнул его в плечо и с наездом спросил:
- Ты чё тут разлёгся, братуха? Чё вы тут вообще делаете вдвоём, а? От коллектива отбиваетесь? Там пацаны тему крутят, музло орёт, а вы тут в прятки играете!
Егор медленно, словно через силу, заставил себя сфокусировать взгляд на улыбающемся лице Черкаса. В его огромных, расширенных зрачках на секунду промелькнула та самая глухая, вековая боль, о которой он мне только что рассказывал, но он мгновенно взял себя в руки.
Натянув на лицо привычную, непробиваемую маску, Егор криво, цинично ухмыльнулся, сплюнул под ноги и хрипло, абсолютно спокойным голосом ответил:
- Да ничего мы не делаем, Илюх. Сидел просто, курил. Голова чё-то закружилась от твоего басового музла, вот и решил в тишине подышать.
Я стояла рядом, едва сдерживая дрожь во всём теле, и смотрела на этих двоих. Один - фальшиво весёлый, обдолбанный в хлам, летящий на полной скорости к своей погибели, а второй - избитый прошлым, уставший, но до последнего прикрывающий брата своей кривой ухмылкой. Происходящее казалось мне полным, абсурдным театром кустов, где каждый играл свою роль, пока весь наш привычный мир с треском катился к чёрту.