Чужой среди своих.
Пол-ночи мы провели в каком-то безумном, счастливом угаре, заставив огромную кухню Лисы буквально ходить ходуном. Мы готовили эту несчастную пиццу, параллельно сооружая еще кучу каких-то хаотичных блюд из её бездонного холодильника, без конца разговаривали, перебивая друг друга, громко смеялись до коликов в животе и танцевали прямо с поварешками в руках под качающие биты из колонки. Это было именно то самое золотое время, по которому мы обе так отчаянно скучали все эти долгие месяцы разлуки - чистый, концентрированный кайф без особых забот, проблем и мыслей о тяжелом будущем. В эти часы существовали только мы, музыка и запах запекающегося теста.
И вот сейчас, когда сумасшедший кулинарный марафон наконец-то подошел к концу, на настенных часах уже высветилось 3:20 ночи.
Самое глухое, мистическое время, когда весь город за окном спал беспробудным сном. Мы сидели с ней за просторным кухонным столом друг напротив друга, полностью уставшие, но довольные. Перед нами высилась гора приготовленных блюд, тарелки ломились от еды, а рядом выстроились батареи из недопитых напитков. Из кухонной колонки теперь играла совсем слабая, тихая и ненавязчивая музыка - Лиса специально убавила громкость, чтобы мы могли спокойно слышать друг друга, не переходя на крик. Лиса сидела прямо напротив меня, вальяжно закинув ногу на сиденье стула, лениво жуя кусок нашей остывающей домашней пиццы и запивая её колой прямо из стеклянного стакана со льдом. Я сидела, подперев щеку рукой, и заторможенно поглядывала на неё, наслаждаясь этой минутой покоя.
Но, сами того не понимая, в этой ночной полусонной тишине мы как-то плавно и незаметно съехали с веселых тем, и у нас зашла речь об Илье и всей его мариупольской компании. Прятать эту тему вечно под ковер было невозможно. Лиса, сделав очередной глоток колы, помрачнела и начала без прикрас рассказывать мне о том, как Черкас на самом деле ведёт себя в школе. От её слов у меня по коже побежали неприятные мурашки. Она хладнокровно вываливала факты о том, как этот «авторитет» регулярно употреблял прямо в школе, запираясь в кабинках туалета, и то, с какой звериной жестокостью он избивал некоторых пацанов, которые просто не так на него посмотрели или случайно перешли дорогу его банде.
Услышав этот поток дворового криминала, я лишь слабо пожала плечами, пытаясь внутренне защитить парня, и тихо сказала, глядя в свой стакан:
- Ну, блять, Лиса... Илья мне сам лично говорил, что он никогда не отпиздит человека просто так, без веской причины. У него всё равно есть какие-то свои понятия, свой кодекс, что ли...
Лиса, услышав это мое наивное оправдание, моментально закатила глаза к самому потолку, вытянув такую недовольную, скептическую мину, что мне сразу стало не по себе. Она с глухим стуком поставила стакан на мраморную столешницу.
- Да че ты, блять, его выгораживаешь, Лана? - фыркнула она, криво усмехнувшись. - Какие, нахуй, понятия? У него порой вообще нет никаких причин, чтобы отпиздить человека! Ему достаточно просто поймать свой этот дебильный бэд-трип, заклинить в башке - и он может сорваться хоть за просто так на любого, кто под руку подвернется. Ты Егора вспомни! Он его лучший кент, и че? Сильно его понятия спасли?
Я грустно улыбнулась, качнув головой, и попыталась перевести всё в шутку, чтобы сбить этот градус агрессии:
- Ой, да ну тебя, Акбарова. Дура ты, честное слово. Нагнетаешь вечно.
Но Лиса мою улыбку не разделила. Она резко, по-серьезному посмотрела на меня своими темными, проницательными глазами, и весь её шутливый тон моментально испарился. Она подалась вперед через стол.
- Слышь, Лан. Раз уж мы заговорили... Расскажи нормально, о чем вы там вообще разговаривали в гараже, пока я с пацанами ушла в магазин? Че там произошло, от чего его так рвануло?
Услышав этот вопрос, я внутри вся мгновенно напряглась, а по спине пробежал ощутимый холодок. В памяти вихрем пронеслись страшные картинки: то, как Илья со всей дури ударил Егора в лицо, как у кудрявого хлынула кровь, и тот его безумный, хриплый крик на ржавых улицах кооператива, когда я догнала его у забора. Мои пальцы судорожно сжали край шёлковых шорт. Скрывать от Лисы это больше не имело смысла - мы ведь обещали друг другу полную честность. И я начала рассказывать ей абсолютно всё. Медленно, давясь словами, я пересказывала ей каждое его слово, каждую вспышку его боли, его панику, его страх перед собственной семьей и то, как его трясло в моих руках.
Закончив свой долгий, тяжелый рассказ, я замолчала, выдохнув скопившийся в легких воздух. Лиса выслушала меня не перебивая, лишь её лицо с каждым моим словом становилось всё более хмурым. Когда я замолкла, она задумчиво подняла одну бровь, покрутила в пальцах пустую жестянку и твердо произнесла:
- М-да, пиздец история... Знаешь че, Лана? Нам в любом случае нужно во что бы то ни стало узнать всю правду о его доме. Нужно раскопать, за что с ним так по-скотски обращаются его же собственные предки. Почему к этой Рубинне отношение нормальное, её любят, облизывают, а его, блять, выбивают из колеи за любую мелочь и пичкают таблетками, как подопытную крысу? Тут явно зарыто что-то крупное.
Я тяжело вздохнула, чувствуя, как на плечи снова ложится неподъемный груз этой тайны. Я сложила руки на груди, откинулась на спинку стула, посмотрела подруге прямо в глаза и озвучила ту версию, которую пыталась принять сама:
- Я не ебу уже, Илья мне сказал, что они просто его с самого детства невзлюбили. Ну, знаешь, так бывает. Может, они просто очень сильно хотели одну девочку в семье, ждали дочку, а родился пацан - вот и сорвали на нем всю злость, сломав жизнь...
Я говорила это, а сама едва-едва сдерживала свою главную, самую безумную мысль, которая набатом стучала в моей голове после нашего разговора на корточках. Я изо всех сил сдерживала себя, чтобы не брякнуть Лисе о том, что Илья вообще может быть не родным в этой гребаной семье! О том, что его могли усыновить или украсть, что он чужой для этих садистов. Но я помнила, как Илья говорил мне в лицо: «Я родной в этой семье! И точка!», и как его ломало от этой мысли. Я дала себе слово молчать об этом, пока мы не найдем хоть одно доказательство, чтобы еще сильнее не разрушить его и без того выжженную психику.
Лиса снова вскинула идеальную бровь и посмотрела на меня с легкой, горькой усмешкой, в которой сквозило чистое отрицание моей теории.
- Да херня это всё, Лана. Илья врёт сам себе, чтобы с ума не сойти. То, что ты говоришь про «хотели девочку» - бред собачий. Даже если родители не хотели сына, они просто обязаны были его полюбить со временем, понимаешь? Ведь он им, сука, нихуя плохого в этой жизни не сделал! Он был обычным ребенком. Он бы смог их полюбить всем сердцем, если бы они дали ему шанс. Но из-за того, что они с ним творили все эти тринадцать лет, из-за этих побоев и издевательств, он их теперь просто искренне, чистой душой ненавидит, - сказала она, в упор смотря на меня и постукивая ногтями по столу.
Я молча согласилась с её доводами, погружаясь в глубокие, безрадостные размышления. Но после, немного помолчав и проследив за тем, как за окном колышутся ветки деревьев, я тихо, почти шепотом произнесла:
- Знаешь, он ведь для меня навсегда, кажется, останется человеком-загадкой. Мы ведь на самом деле ни хрена о нем не знаем. Вообще ничего. Мы не знаем ничего о его раннем детстве, о том, что происходило с ним до школы. Мы не знаем ни одного его друга помимо этой вашей гаражной компании. Мы абсолютно не знаем о его увлечениях, о том, чем он дышит и что любит, помимо того криминала и той дряни, которой он вынужден заниматься сейчас, чтобы просто заглушить эту ебаную боль в своей голове.
Кухня снова погрузилась в тишину, и только тихий мотив из колонки заполнял пространство между нами, оставляя этот вопрос зависшим в ночном воздухе.
Никакого рассвета и в помине не было - за окном по-прежнему стояла глухая, плотная мариупольская ночь, а стрелки часов замерли на трех часах с копейками. Спать мы, конечно же, тоже не шли. Сон не шёл от слова «совсем», а нервное напряжение на кухне возросло до такого предела, что воздух, казалось, можно было резать ножом. Вся эта недоеденная пицца и остывшие блюда были окончательно забыты. Мы сидели и размышляли об Илье, по кругу гоняя теории о его ебанутом детстве, пока меня изнутри просто не разорвало от секретов. Я больше физически не могла держать это в себе.
Я резко подалась вперед, едва не опрокинув пустой стакан, и выпалила на одном дыхании:
- Бля, Лиса, я не выдержала тогда в гараже... Короче, я Илье сама лично подкинула идею того, что он может быть вообще не родным в этой гребаной семье!
Лиса аж жевать перестала, уставившись на меня во все глаза. А я, уже не на шутку завевшись, продолжала тараторить, активно жестикулируя:
- Ты бы видела, как он взбесился, сука! Его просто перекрыло нахрен. И вот как раз после этого, когда он на эмоциях ударил Егора и вылетел на улицу, я пошла за ним. Догнала его у других гаражей, а он там чуть ли не трясся весь. И он мне прямым текстом, злобно так сказал, что он, блять, родной в этой семье! И точка! Мне тогда просто пришлось с ним согласиться и заткнуться, чисто чтобы не взбесить его ещё сильнее, потому что он реально был готов там всё разнести.
Услышав это, Лиса откровенно удивилась. Она замерла на месте, с открытым ртом, и на несколько секунд в комнате повисла тяжелая тишина - подруга будто на ходу обдумывала и взвешивала каждое мое слово, прокручивая в голове эту безумную теорию. И вдруг её осенило. Она со всей дури хлопнула ладонью по мраморному столу, так что тарелки звякнули.
- Бля-я-а, Лана! - воскликнула она, и её глаза азартно блеснули в полумраке кухни. - Ты права! Сука, ты абсолютно права, у меня теперь просто картинки в башке сходятся!
Я, поймав её волну, закивала как сумасшедшая и в том же бешеном темпе, едва не переходя на крик, выдала следующий козырь:
- Да погоди ты, это еще не всё! Я же попросила Илью описать мне его родителей и эту мелкую Рубинну. И он мне их описал, понимаешь?! И прикинь, блять, что? Он ни на кого из них не похож абсолютно! Вот сука вообще ни одной общей черты, никакого сходства, прикинь?
Лиса от такой информации не выдержала и резко подорвалась со своего стула. Её черные шорты шуршали, пока она на эмоциях начала мерить шагами просторную кухню, ходя из стороны в сторону. Она всплеснула руками и громко, перебивая слабую музыку из колонки, начала рассказывать:
- Бля-я-а-ть! Лана, слушай сюда! Я ведь была у Ильи дома и впервые увидела Рубинну не так давно. Я выхожу, а там голубоглазая маленькая девочка. И она с таким идеальным, чистым блондом, ну просто ангелочек, сука! И она, блять, опять же вообще не похожа на своего старшего брата! Илья у нас, конечно, тоже рожденный блондин, но у него, сука, не голубые, а темно-кофейные глаза, блять! Кофейные, понимаешь?! Как они могут быть родными с такими исходными данными?! - громко, почти на всю хату рассказывала Лиса, продолжая метаться от кухонного острова к окну.
Я согласно закивала, ловя каждый её жест, потому что этот пазл наконец-то начинал складываться в реальную картину.
- Да! Именно! - подхватила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. - Илья мне точно так же описал Рубинну! А когда он начал описывать мне своих родителей, там вообще тушите свет - он опять ни на мать, ни на отца не был похож внешне! И он лишь оправдывался передо мной тем, что, мол, ну может быть у него просто нет их генов... Или, блять, что ему там гены какого-то троюродного деда передались через поколения! Представляешь, как ему башку промыли, раз он в этот бред верит?
Я замолчала, тяжело дыша и переводя дух после такой эмоциональной тирады. Мои огненные волосы растрепались, а белый топ мерно вздымался от частого дыхания. Лиса после моих слов резко затормозила посреди кухни. Её ухмылка исчезла, уступив место глубокой, напряженной работе мысли. Она скрестила руки на груди, опустила голову и начала напряженно думать, сопоставляя все факты об Илье, его внешности и той дичи, которую творили его родители. Наша ночная кулинарная идиллия окончательно превратилась в настоящее детективное расследование, и спать мы теперь точно не собирались.
Лиса продолжала мерить кухню шагами, и звук её шагов в этой ночной тишине казался неестественно громким. Она то и дело покусывала губу, резко останавливалась, терла переносицу и снова начинала ходить. Было видно, как в её голове одна за другой шелкали шестеренки, выстраивая логическую цепочку из всех тех крупиц информации, которые мы собирали годами.
- Сука, Лана... - наконец тихо, но очень отчетливо произнесла Лиса, останавливаясь прямо напротив меня и упираясь руками в край стола. - Какие, нахуй, гены деда? Какие оправдания? У него кофейные глаза, блять! Кофейные! У его родителей, если я правильно помню то, что пацаны трепали, глаза карие и серые. Рубинна - блондинка с голубыми глазами, чистый ангел. А Илья... Илья вообще как будто из другого теста слеплен. И дело же не только во внешности, понимаешь?
Я сидела, затаив дыхание, боясь прервать ход её мыслей. Мои пальцы до белых суставов сжали кружку.
- Понимаешь, к чему я клоню? - Лиса подалась вперед, и её голос упал до заговорщицкого шепота. - Если бы он был просто «неудавшимся» сыном, которого невзлюбили, они бы к нему относились прохладно. Ну, забили бы хуй, не покупали бы шмотки, орали бы иногда. Но его, блять, систематически уничтожают! Его ломают физически и морально, ему стирали память этими ебаными колесами. Они как будто боятся, что он что-то вспомнит! Боятся, что правда вылезет наружу!
- Правда о том, что он чужой? - так же шепотом подхватила я, чувствуя, как внутри всё сжалось от дикого, первобытного страха. - Лись, прикинь, если его реально усыновили в младенчестве? Или, я не знаю, забрали откуда-то? А потом родилась их собственная, родная Рубинна, и Илья стал для них просто обузой, живым напоминанием о какой-то ошибке? Но почему тогда просто не сдать его в детдом? Зачем держать дома и так жестоко издеваться?
Лиса резко вскинула голову, её глаза расширились от внезапной догадки.
- Да потому что, блять, если они его сдадут, к ним придут менты или опека! Начнутся вопросы: «А откуда мальчик? А почему отказываетесь?». А если он не усыновлен официально? Если там вообще какая-то криминальная история, о которой мы даже подумать боимся? Лана, сука, у меня аж волосы на руке дыбом встали, посмотри!
Она действительно протянула мне руку, на которой отсекались мелкие мурашки. Я коснулась её прохладной кожи, чувствуя, как нас обеих накрывает одна и та же волна паники и азарта одновременно.
- И самое страшное, - продолжала Лиса, снова начиная ходить по кухне, - что сам Илья вбил себе в башку, что он родной. Он защищает эту мысль, как последний бастион своей психики. Потому что если он признает, что они ему чужие, то окажется, что у него вообще никого нет в этом мире. Что вся его жизнь - это один сплошной, тотальный обман. Его просто разорвет на части от этой правды, он окончательно сторчится или вскроется где-нибудь в гаражах! Вот почему он на тебя взбесился, вот почему втащил Егору! Он защищал свою иллюзию семьи, пусть даже такой уродливой и жестокой.
Я закрыла лицо руками, чувствуя, как из-под пальцев снова начинает сочиться страх.
- Пиздец... Какой же это пиздец, Лиса... Ему так больно, а он даже не знает, за что страдает. Он просто слепо верит, что виноват в том, что родился мальчиком, а не девочкой.
Лиса подошла ко мне со спины, положила свои руки мне на плечи и крепко сжала их, заставляя меня поднять голову. В её глазах больше не было веселья или ухмылки - там горела холодная, упрямая решимость.
- Так, Лан, сопли утереть, - жестко, но с любовью скомандовала она. - Мы докопаемся до истины. Теперь это не просто дворовые сплетни. Мы обязаны узнать, кто такой Илья Черкас на самом деле. И начнем мы с Егора. Он знает больше, чем говорит, я уверена. Мы прижмем его к стенке и заставим выложить всё, что он скрывает про детство Ильи. Нам нужны факты, документы, хоть что-то. Мы вытащим эту правду наружу, чего бы нам это ни стоило.
Я кивнула ей, чувствуя, как внутри, несмотря на весь этот ночной мрак, разливается странное чувство единства. Я улыбнулась - не той вымученной улыбкой, а настоящей, почти облегченной. Лиса, заметив это, довольно хлопнула меня по плечу:
- Вот! Другое дело! А теперь, раз уж мы решили вершить судьбы, давай наводить порядок, а то тут срач такой, будто рота солдат ночевала. Посуду мыть - это твоя карма на сегодня, подруга, - хохотнула она, кивнув на гору грязных тарелок.
Я рассмеялась, закатывая рукава своего топа.
- Ага, размечталась! Давай так: я убираю хавчик, а ты драишь тарелки, шеф-повар ты наш!
Начался настоящий хаос, но теперь он был веселым. Я носилась по кухне, запихивая недоеденную пиццу в контейнеры, параллельно выхватывая куски теста из рук и запихивая их в рот. Лиса у раковины яростно терла тарелки, покрытые пеной. Я, пользуясь моментом, когда она отвернулась, шутливо кинула в неё грязную вилку, целясь в таз с водой. Она с визгом увернулась, вилки с грохотом полетели в воду, забрызгав всё вокруг.
- Ах ты, тварь блять! - орала Лиса, размахивая мокрой губкой.
- Лови, если сможешь! - заливалась смехом я, кидая в неё уже пустую тарелку из-под соуса. Она поймала её в воздухе, как заправский жонглер, и мы обе рухнули на пол от хохота, забыв на секунду про все ужасы Черкаса, про его глаза и про этот проклятый город.
Когда кухня наконец-то засияла чистотой, я подошла к выключателю. Резкий свет от люстры перестал резать глаза, я щелкнула тумблером, вырубая музыку, и нажала кнопку на пульте. Под самым потолком, вдоль всей кухни, ожила неоновая фиолетовая подсветка. Комната в одно мгновение превратилась в какое-то космическое пространство - полумрак, густой фиолетовый свет, отражающийся от полированной столешницы. На душе стало как-то уютно, почти мистически.
Мы отправились в ванную - ритуал очищения после этой тяжелой ночи. Зубные щетки, мятная паста, вода, летящая во все стороны. Лиса, конечно же, не упустила шанса залить меня водой из ладоней прямо в лицо. Я ответила тем же, и мы еще минут десять валялись от смеха, вытирая мокрые лица полотенцами и глядя друг на друга в зеркало.
Вернувшись на кухню, мы взглянули на часы над плитой. Красные цифры беспристрастно светились: 4:30.
- Ну пиздец, - констатировала Лиса, потирая глаза. - Время просто пролетело. Мы даже не заметили, как утро подкралось.
Мы медленно поплелись наверх, в комнату. В коридоре было темно, хоть глаз выколи. Зайдя в комнату Лисы, мы погрузились в густую, липкую тьму. Я совсем забыла, что бросила свою сумку прямо посреди прохода, когда мы разбирали вещи.
Лиса, идущая первой, решительно шагнула вперед и с размаху влетела ногами в мою сумку. Раздался глухой удар, вскрик, и следом за ним - грохот чего-то падающего.
- Блять! - заорала Лиса на весь дом, подпрыгнув на одной ноге. - Кто поставил этот снаряд посреди дороги?! Убиться можно, сука!
Я, не сдержавшись, согнулась пополам от хохота.
- Ой, бля, прости! Я забыла про неё! - кричала я, давясь смехом.
- Тебе смешно?! - Лиса, потирая ушибленную ногу, с трудом дохромала до кровати и с грохотом села на неё, продолжая сыпать проклятиями в адрес моей сумки, меня и этого гребаного дома.
Я, всё ещё утирая слезы от смеха, наконец-то нащупала выключатель и залила комнату ярким светом. Лиса сидела на краю кровати, вцепившись в ногу, и с таким искренним, злобным выражением лица материла меня, что я окончательно осела на пол, не в силах даже встать. Она выглядела так нелепо в этом своем шелковом костюме, с всклокоченными волосами и яростью в глазах из-за какой-то сумки. Весь наш серьезный настрой на «детективное расследование» улетучился, оставив нас просто двумя девчонками, которые слишком устали, чтобы бояться завтрашнего дня.