Чужая кровь.
От лица Ланы:
Как только тяжелые железные двери гаража со скрипом захлопнулись за Лисой и пацанами, в помещении мгновенно воцарилась совсем другая, давящая тишина. Весь этот веселый школьный шум, шуточки Егора и командный голос Лисы испарились, оставив нас один на один с реальностью, которую мы так долго откладывали на потом.
Я повернулась к Илье, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухого предчувствия непростого разговора. Он сидел, глубоко откинувшись на спинку потрепанного дивана, и его недавняя счастливая улыбка медленно растаяла, уступая место привычной хмурости. Я видела его почти опущенную голову, тяжелый взгляд, направленный куда-то в бетонный пол, и то, как его пальцы нервно крутили не зажженную пока что сигарету. Он выглядел так, будто физически находился здесь, но мыслями улетел в какие-то свои глубокие, темные дебри.
Не теряя времени, пока эта неловкая пауза окончательно не зацементировала пространство, я позвала его тихо, вполголоса:
- Илюш...
Он моментально, будто очнулся от затяжного сна, вздрогнул и посмотрел на меня внимательно, ловя каждый мой вздох. Его потемневшие зрачки сфокусировались на моем лице, и он тихо, вопросительно выдавил:
- М?
Я медленно протянула руку, аккуратно положила ладонь ему на колено, чувствуя сквозь плотную ткань джинсов, какое у него напряженное, буквально каменное тело, и заглянула прямо в его глаза. В них больше не было уличной спеси - только бесконечная, глухая усталость.
- Пообещай мне кое-что, - тихо, но твердо сказала я, не разрывая нашего зрительного контакта. - Пообещай, что ты сейчас будешь отвечать мне абсолютно честно. Без твоих этих пацанских съездов, шуточек и вранья. Ладно?
Илья при этих словах заметно скривился, недовольно дернув углом губ, и ответил в своей привычной манере:
- Смотря на что, Лан. Ты же знаешь, я не люблю эти допросы устраивать.
Но я не отступила. Я продолжала молча смотреть на него своим самым серьёзным, пронзительным взглядом, вложив в него всю ту тревогу, которая копилась во мне долгие месяцы переписок. Черкас выдержал эту дуэль взглядов, но заметив, что я не собираюсь сдаваться, тяжело сдался сам. Он отвел глаза в сторону, шумно выдохнул сквозь зубы и спустя долгую минуту всё-таки едва заметно кивнул в знак согласия.
Я выровнялась, расправив плечи, и задала вопрос, который сидел во мне тяжелым осколком с самого начала нашего знакомства:
- Расскажи про своих родителей. Как они относились к тебе в детстве? На самом деле.
Я ведь и раньше знала, по его редким, обрывочным сообщениям ночью, что там всё очень плохо, что его семья - это сплошной филиал ада, но мне нужно было знать подробности. Мне нужно было понять, откуда в этом парне столько глухой, разрушительной злости и боли.
Услышав мой вопрос, Илья тяжело, со свистом вздохнул, будто я ударила его под дых. Он на секунду замер, а потом резким движением наконец взял зажигалку, чиркнул колесиком и закурил. Огонек на секунду выхватил его бледное лицо из полумрака гаража. Он сделал глубокую затяжку, пустил густой серый дым в потолок и, подняв одну бровь с горькой, злой ухмылкой, начал рассказывать. Каждое слово давалось ему с трудом, голос звучал глухо, как будто он раскапывал старую могилу.
- Как относились? Да как к собаке, Самойлова, - процедил он, стряхивая пепел прямо на пол. - Они меня пиздели за любую мелочь, понимаешь? За каждый неверный шаг, за любую фигню, которую я делал не по их указке. Например, получил хреновую оценку в школе - всё, сука, тушите свет. Отец ремень доставал быстрее, чем я успевал портфель снять. Мать рядом стояла и поддакивала, что из меня ничего путного не вырастет.
Договорив это, он вновь судорожно закурил, жадно втягивая едкий дым, словно пытался им выжечь эти воспоминания изнутри. Его свободная рука, лежащая на колене, сжалась в такой крепкий кулак, что костяшки побелели.
- Возможно, они просто меня невзлюбили с самого начала, - продолжил он тише, и в его голосе прорезалась какая-то страшная, детская обида, от которой у меня по коже пробежали мурашки. - Ну, или просто не хотели пацана в семье. Им нужен был идеальный, послушный робот, который будет ходить по струнке и заглядывать им в рот. А я... я с детства был с характером. Вот они этот характер из меня и выбивали. Всеми доступными способами.
Договорив это, он резко замолчал, окончательно опустив голову. Вся его мощная фигура будто сдулась, он словно стал меньше под грузом этих воспоминаний.
Сердце у меня разрывалось от жалости и ярости на этих чужих мне людей, которые сотворили такое с моим Ильей. Я медленно пересела к нему еще ближе, положила руку ему на спину, между лопаток, и начала слегка, успокаивающе поглаживать, давая понять, что я рядом, что я не уйду и не осужу его.
Немного помолчав, я тихо напомнила ему о другой стороне его прошлого, о которой он как-то вскользь упоминал в телеграме:
- Илюш... Ты как-то писал мне, что в раннем возрасте у тебя начались проблемы со здоровьем. С сердцем. Расскажи об этом поподробнее, пожалуйста. Что тогда происходило?
Илья вновь сделал глубокую, тяжелую тяжку, сигарета тлела уже почти у самых его пальцев. Он поднял голову, смотря куда-то вдаль, мимо кирпичных стен гаража, словно листая страницы старой медицинской карты в своей памяти.
- Да, было дело, - хрипло отозвался он, и его взгляд стал совершенно стеклянным. - В раннем возрасте у меня появились проблемы с сердцем. Ну, как появились... Мы ходили к врачу после того, как у меня начались реальные приступы. Причем такие, знаешь, жесткие. До такой степени, что ломило всё тело, кости выворачивало, а сердце кололо до такой степени, что судорога окружала меня полностью. Ты лежишь на полу, вздохнуть не можешь, тебя всего скрючивает, а в груди будто раскаленный штырь торчит.
Он сделал короткую паузу, выбрасывая окурок в угол, и его голос упал до едва различимого шепота:
- Врач тогда посмотрела на это всё, покачала головой и прописала какие-то таблетки. Курс там какой-то сильный был. Родители... ну, они начали давать мне эти таблетки. Каждый день, строго по расписанию, следили, чтоб глотал. Только вот после них... после них я почти ничего не помнил. Вообще ни хрена.
Я замерла, боясь прервать его, а моя ладонь на его спине продолжала совершать медленные, круговые движения, пытаясь согреть его холодное тело.
- Это был какой-то сплошной туман, - продолжал Илья, и в его глазах промелькнул неподдельный ужас от собственных воспоминаний. - Я не помнил, что ел на завтрак. Не помнил, что делал на протяжении дня, с кем виделся, куда ходил. Полная амнезия. Я не помнил, что говорил Егору, когда учился с ним в одном классе, хотя мы тогда целыми днями вместе торчали. Из того периода я вообще ничего хорошего не помнил. Понимаешь? Пустота. В башке остался только один сплошной кошмар. Я помнил только то, как они меня пиздели, материли последними словами и проклинали за то, что я родился такой дефектный. За то, что из-за меня им приходится по больницам таскаться.
Закончив это, Илья судорожно, болезненно прикрыл глаза, тяжело дыша через нос, словно этот монолог забрал у него последние силы. Его лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени. А я так и не убрала руку из его спины, продолжая гладить его, чувствуя, как под моей ладонью бешено, испуганно стучит то самое надорванное, измученное сердце, которое я теперь была обязана сберечь.
Как только я услышала из его уст упоминание о каких-то странных таблетках, после которых стирались целые дни, я мгновенно насторожилась. Внутри меня будто сработал тревожный звоночек. Вся эта история с «лечением» с самого начала выглядела дико, но сейчас она начала приобретать по-настоящему зловещий оборот.
Я заглянула ему в лицо, пытаясь уловить малейшую деталь, и быстро спросила:
- Илюш... А ты помнишь, как назывались эти таблетки? Ну, хотя бы как выглядела упаковка, цвет, форма? Хоть что-то?
Илья молча, отрицательно покачал головой, сильно поджав губу. Его взгляд снова сделался тяжелым, устремленным в никуда. Он не помнил. И эта его пустота в памяти пугала меня сильнее всего.
Я глубоко задумалась, на секунду перестав гладить его по спине. Ладонь так и осталась лежать на его толстовке, пока в моей голове с бешеной скоростью начала складываться страшная, чудовищная картина. Пазл, от которого кровь стыла в жилах, собирался сам собой. А что, если всё это время родители просто пытались лишить его памяти? Что, если они специально, намеренно давали ему вообще не те таблетки от сердца, которые прописал врач? Что, если под видом лечения они планомерно пичкали маленького ребенка какими-то жесткими психотропными препаратами или транквилизаторами, чтобы заглушить его характер, превратить в овощ и заставить забыть всё то дерьмо, которое они с ним вытворяли?
Уступив своим пугающим мыслям место, я решила зайти с другой стороны, чтобы проверить свою страшную догадку. Я чуть подалась вперед и тихо спросила:
- А эти таблетки... они вообще помогали? Они убирали боль в сердце, ну, когда тебе становилось плохо?
Услышав это, Илья медленно поднял голову, посмотрел на дотлевающую сигарету и сделал ещё одну глубокую, затяжную тяжку. Дым рваными клубами вырвался из его губ, заполняя пространство между нами.
- Да в том-то и факт, Лан, что нет, - хрипло, с какой-то мертвой усмешкой выдавил он, качнув головой. - Мне от них становилось только ещё хуже, понимаешь? Каждый божий день. У меня начались постоянные обмороки, я мог просто посреди комнаты отключиться. Дикое головокружение, полная потеря аппетита - я неделями жрать ничего не мог, меня тошнило от одного вида еды. Гемоглобин из-за этого очень быстро терялся, падал ниже плинтуса, силы пропадали настолько, что я пацаном палку поднять не мог, просто как тряпка ходил. А ночью... ночью я орал от боли, Самойлова. Орал так, что горло раздирал, когда сердце кололо до такой степени, что даже дышать было сложно, воздух просто в легкие не шел. А они... они вместо того, чтобы скорую вызвать, просто силой пихали в меня эти ебаные таблетки. Я засыпал после них, отключался наглухо, а наутро просыпался и опять ни хрена не помнил.
Он произнес это с особой, невыносимой тяжестью в голосе, от которой у меня в ту же секунду крупные, ледяные мурашки лавиной пошли по рукам и шее. Мне стало физически душно в этом гараже. Услышав это чистосердечное признание, я опять начала думать детально, лихорадочно переваривая каждое его слово, каждый грёбаный факт, который он только что озвучил.
В голове звенело от ужаса. Таблетки лишали его памяти. Из-за них он не мог вспомнить ни один хороший, светлый момент из своего детства, вообще ничего из того, что связывало его с нормальным миром - только плохие, черные обрывки. Из-за этих же таблеток ему с каждым днем становилось всё хуже и хуже со здоровьем, организм просто медленно разрушался, сдавал позиции под действием какой-то дряни. И при этом приступы никуда не уходили, его просто насильно погружали в искусственную кому, чтобы он не орал и не мешал им жить!
Решившись, я сжала пальцы на его плече, заставляя его повернуться ко мне, и прямо, без обиняков озвучила то, что казалось мне единственной жестокой правдой:
- Илья... послушай меня внимательно. А что, если это были таблетки для потери памяти? Специальные препараты, которые просто стирали твой мозг? Ведь я сейчас подумала, сопоставила всё, что ты сказал, и всё сходится! Абсолютно всё! Тебе с каждым приемом становилось только хуже, твое здоровье гробилось, и при этом ты полностью терял воспоминания о любых хороших моментах своего детства! Они просто выжигали твою память, чтобы ты рос послушным и ничего не помнил!
Услышав мои слова, Илья резко замер. Мне даже на секунду показалось, что он вообще перестал дышать. Вся его мощная фигура окаменела, спина выпрямилась, а зрачки в широко распахнутых глазах даже перестали шевелиться, застыв в одной точке. На его лице отразился такой глубокий, неописуемый шок, будто я только что взорвала бомбу прямо перед его носом. Он замер с опущенной головой, глядя на свои колени, и эта мертвая пауза длилась слишком долго.
Испугавшись его пугающей реакции, я опять тихо, надтреснутым от волнения голосом позвала его, заглядывая снизу вверх в его застывшее лицо:
- Илюш... ну скажи что-нибудь. Илья.
Он резко, судорожно пришел в себя, будто его ударило током. Вздрогнув всем телом, он нервно поднес сигарету к губам, вновь сделал быструю, дерганую тяжку, обжигая пальцы о самый фильтр, и жестко, сквозь зубы отрезал:
- Хватит. Хватит это обсуждать, Лана. Закрыли тему. У меня были просто проблемы со здоровьем в детстве, обычные проблемы со здоровьем, поняла? Организм слабый был, вот и всё. Не надо придумывать тут сценарии для фильмов.
Услышав этот его тупой, упрямый отказ признавать очевидное, этот его вечный пацанский барьер, за которым он пытался спрятать свою уязвимость, я в ту же секунду просто взбесилась. Какая-то дикая, неконтролируемая ярость затопила меня с головой. Какое, блять, плохое здоровье, сука?! Какое здоровье может стирать память избирательно, оставляя только побои и проклятия?! Он до сих пор пытался оправдать этих тварей, которые назывались его родителями, до сих пор отказывался верить, что самые близкие люди планомерно уничтожали его с самого детства! Моя ладонь на его спине сжалась в кулак, и я едва сдерживала крик, готовая растрясти его за плечи, чтобы он наконец-то открыл свои упрямые глаза.
Я глубоко вздохнула, пытаясь подавить бушующий внутри гнев, и отодвинулась от него чуть дальше по дивану. Моя ладонь соскользнула с его спины, лишая его этой мимолетной поддержки. Мне нужно было, чтобы он сейчас остался один на один с реальностью, без моих успокаивающих поглаживаний.
- Хорошо, Илья, - холодно, со звенящей сталью в голосе произнесла я, уставившись на него самым внимательным, пронзительным взглядом. - Раз ты так говоришь, раз ты до сих пор защищаешь свое гребаное «плохое здоровье», тогда я тоже скажу. Ответь мне на один простой вопрос. Они тебе хоть раз в жизни сказали, что любят тебя? Ну, просто, по-человечески, как сына? Хоть один раз за все твои тринадцать лет? Хоть раз твоя мама тебя обняла, она тебе хоть раз сказала какой ты прекрасный?
Вместо ответа он промолчал.
Он молчал очень долго, мучительно растягивая эту глухую тишину, которая мертвым грузом повисла между нами в полумраке гаража. Было слышно только, как на улице где-то вдалеке лают дворовые собаки и гудит ветер. Илья медленно опустил руку, с силой потушил сигарету прямо об бетонный пол, размазав тлеющий фильтр подошвой кроссовка, а после сложил ладони на коленях, сцепив пальцы в замок. Он низко опустил голову, так что его лица вообще не было видно за упавшей челкой, и тихо, почти беззвучно выдавил из себя:
- Хватит, Лан. Слышишь? Завали. Хватит.
Закатив глаза к закопченному потолку бокса, я мысленно молилась богу, чтобы прямо сейчас не обматерить его последними словами или не прибить на месте прямо на этом потрепанном диване. Мое терпение трещало по швам. Его это вечное, тупое упрямство, это желание закрыться в своей раковине и делать вид, что ничего не происходит, просто вымораживало меня. Каким же надо быть дураком, чтобы продолжать отрицать очевидные, жуткие вещи!
Немного успокоив дыхание, я снова пошла в атаку. Раз уж Лиса оставила меня с ним, чтобы я вытащила из него эту гниль, я пойду до конца.
- Хорошо, допустим, - резко продолжила я, жестко чеканя каждое слово. - Допустим, твоя дебильная теория верна, и они просто с самого начала не хотели, чтобы ты рождался. Бракованный сын, все дела. Ладно. Тогда объясни мне другую вещь. Почему у них отношение в разы лучше к Рубинне, чем к тебе? Мне про неё Лиса рассказала, так что не вздумай отнекиваться. Ей-то почему всё достается, а тебе только побои и проклятия?
Я замолчала, ожидая хоть какого-то вменяемого ответа и буквально прожигая его своим суровым взглядом. Мне хотелось заставить его думать, заставить анализировать этот абсурд, в котором он жил годами.
Илья даже не шелохнулся. Он продолжал сидеть в той же позе, глядя на свои сцепленные пальцы, и так же монотонно, абсолютно бесцветным, мертвым голосом ответил:
- Я не знаю, Лана. Возможно, они просто больше хотели девочку в семье. Растили себе послушную куклу. Я не знаю больше ничего, ясно тебе?
Прикрыв глаза, я судорожно вздохнула, чувствуя, как злость внутри меня медленно сменяется какой-то бесконечной, сосущей тоской. Этот парень был настолько глубоко травмирован своими так называемыми родителями, что его психика просто выстроила железобетонную стену вокруг этих воспоминаний, лишь бы не сойти с ума от осознания, что его детство было целенаправленно уничтожено. И пробивать эту стену мне предстояло еще очень и очень долго.
Но, несмотря на всю свою глухую ярость, Илья так и не сорвался на меня. Я видела, как под его черной толстовкой ходуном ходят желваки, как бешено вздымается грудь и как сильно он сжимает кулаки, буквально впиваясь ногтями в собственные ладони, чтобы сдержать тот дикий, первобытный гнев, который клокотал у него внутри. Илья всю жизнь привык решать проблемы силой, орать, бить кулаками в стены и посылать всех к черту при малейшей попытке залезть ему в душу. Любого другого человека - будь то Богдан, Ромка или даже Егор - он бы уже за такой допрос размазал по кирпичной стене гаража или просто вышвырнул вон.
Но меня он терпел. Терпел изо всех сил, ломая собственный дворовый характер через колено, просто потому что любил меня до безумия, я знала это и чувствовала. Эту любовь он показывать совершенно не умел - его никто никогда этому не учил в той адской бетонной коробке, которую он называл домом. В его мире любовь не выражалась красивыми словами или нежными признаниями. Для Ильи любить - это значит не причинить боль, сдержать своего внутреннего зверя, не нагавкать в ответ и позволить сидеть рядом, даже когда внутри всё выжжено дотла.
Он сидел неподвижно, шумно и прерывисто дыша через нос, словно пытался переварить всю ту горькую правду, которую я на него вывалила. Его плечи заметно подрагивали от звенящего напряжения, но он упрямо держал рот на замке, боясь, что если он сейчас откроет его, то наружу вырвется глухой, разрушительный крик.
Я смотрела на эту его молчаливую борьбу с самим собой, и моя злость окончательно испарилась, уступив место щемящей, разрывающей сердце нежности. Я поняла, что его агрессивное «завали» минуту назад было не попыткой обидеть меня, а отчаянным криком о помощи утопающего парня, который просто не знает, как по-другому защитить свои старые раны. Одной рукой он пытался закрыться от этого жуткого прошлого, а второй - ментально держался за меня, боясь отпустить. Поняв это, я тихонько придвинулась обратно к нему, почти вплотную, готовая собирать этого сильного, но такого сломленного парня по кусочкам.
Я медленно подвинулась к нему обратно, преодолевая то небольшое расстояние, которое сама же увеличила минутой ранее. Моя ладонь снова легла на его широкую спину, но теперь я подняла её чуть выше и положила руку прямо ему на позвоночник, бережно, едва ощутимо поглаживая каждый проступающий позвонок сквозь плотную ткань черной толстовки. Этот жест всегда действовал на него как мягкое успокоительное. Илья почувствовал это прикосновение, его напряженные плечи едва заметно опустились, и он послушно прикрыл глаза, продолжая сидеть в такой же неподвижной позе, уткнувшись лицом в свои сцепленные ладони. Он принимал мою заботу так, словно это была единственная мирная гавань во всем Мариуполе.
Пока в гараже снова повисла тишина, нарушаемая только его тяжелым, мерным дыханием, я недолго думая опять начала прокручивать всю эту историю в своей голове. Я судорожно складывала в единую мозаику все картинки, все его обрывочные рассказы за эти полгода, все те жуткие побои за любую провинность, про которые он с такой неохотой рассказывал мне и Лисе. Каждая деталь - те странные таблетки, из-за которых начисто терялась память и стирались целые куски из детства, та дикая физическая боль по ночам, когда ломило тело, и то колоссальное, несправедливое различие в отношении родителей к Рубинне и к нему - всё это глубоко ранило меня, отзываясь тупой болью где-то в груди. Мне казалось, что я копаюсь в каком-то чужом, грязном преступлении, где главной жертвой был этот сидящий рядом парень.
И вдруг в мою голову, словно вспышка молнии в ночном небе, втёрлась совершенно странная, безумная, но пугающе логичная мысль. Мысль, от которой у меня перехватило дыхание, а по спине пробежал ледяной пот.
«А что, если он просто не родной в этой семье?..» Что, если вся эта немотивированная жестокость, все эти проклятия, попытки заглушить его память лекарствами и тотальная нелюбовь объясняются одной простой, страшной правдой - он для них чужой? Кровь застыла в жилах от одного предположения, но внутри меня уже проснулся азарт следователя, который не успокоится, пока не докопается до сути. Поняв эту мысль и решив во что бы то ни стало проверить свою внезапную догадку, я переборола страх наткнуться на новую вспышку его раздражения. Я решила опять аккуратно допросить Илью, зайдя издалека.
- Илюш... - тихо позвала я, продолжая мягко водить пальцами по его позвоночнику. - А расскажи мне... как выглядит Рубинна? Ну, твоя сестра. Опиши её внешность.
Илья, не открывая глаз, устало, как-то совсем по-доброму улыбнулся одними уголками губ. Было видно, что младшую сестру он, несмотря ни на что, искренне любил и пытался защитить от того домашнего кошмара, через который прошел сам.
- Рубинка-то? - негромко откликнулся он, и его бас прозвучал на удивление мягко. - Да она у нас эта... блондинка натуральная. Волосы светлые-светлые, как пшеница. И глаза у неё голубые, чистые такие, как небо.
Услышав это, я молча кивнула самой себе, и в моей памяти моментально всплыли глаза самого Ильи, в которые я всматривалась всего несколько минут назад. У него они были совершенно другими - глубокие, тёмно-кофейные, почти чёрные глаза, в которых в моменты злости будто разверзалась бездна. И тут же я вспомнила его родной цвет волос. Это сейчас он ходил с темно рыжей шевелюрой, но ведь я прекрасно знала из его рассказов, что его природный, родной цвет - это был чистый блонд. Он просто выжег свои настоящие светлые волосы из-за постоянного, частого окрашивания в радикально черный цвет еще пару лет назад, будто подсознательно пытался смыть с себя любое сходство со своими родственниками.
Сердце забилось чаще. Пазл начал двигаться. Сильнее зажмурившись от волнения и подбирая слова, я сделала следующий шаг в своем допросе:
- А твоя мать?.. Как выглядит она? Ты сам на неё похож вообще? Ну, чертами лица или чем-то еще?
Илья спокойно, без прежней агрессии ответил, всё так же не меняя позы и глядя в пол:
- На мать? Да хрен знает, Лан. Не думаю. Она у меня блондинка тоже, аккуратная такая. А глаза у неё чисто карие, ну, знаешь, такие классические коричневые глаза, без всяких там примесей.
Услышав это про карие глаза матери, я внутренне вся сжалась и напряглась до предела. Ладно, светлые волосы Ильи могли пойти в мать, но тёмно-кофейные, почти черные глаза от чисто карих - это уже заставляло задуматься. Пытаясь сохранить внешнее спокойствие, чтобы он ничего не заподозрил, я как можно более непринужденно спросила то же самое про его отца:
- А отец? У него какая внешность? На кого из них двоих ты больше смахиваешь?
И вот тут Илья заметно напрягся. Моя ладонь на его спине почувствовала, как мышцы вдоль позвоночника снова превратились в тугие канаты. Он недовольно шевельнулся на диване, словно само упоминание отца причиняло ему физическую боль, и нехотя ответил:
- У отца... у него серые глаза. Светлые такие, холодные, как сталь. И волосы у него сейчас почти седые полностью, хотя раньше тоже вроде русым был или типа того. Короче, Лана, я ж говорю - хрен знает, в кого я такой уродился. Пацаны говорят, что я вообще ни на кого из них не похож, характер дедовский, наверное.
В моей голове в эту же секунду с оглушительным щелчком опять сошёлся страшный пазл. Картинка выстроилась настолько четко, что мне захотелось закричать от этого открытия. Илья действительно был абсолютно, стопроцентно непохож ни на кого из своей семьи! Посудите сами: отец со стальными серыми глазами, мать с чисто карими коричневыми глазами, сестра Рубинна - голубоглазая блондинка... И посреди всего этого генетического набора стоит Илья - парень с тёмно-кофейными, почти чёрными, как уголь, глазами.
«Нет, стоп, успокойся, Лана, притормози», - мысленно приказала я самой себе, отчаянно пытаясь включить холодную логику и заглушить панику. Я понимала, что не могла делать такие поспешные, громкие и безумные выводы прямо сейчас. Это было бы слишком глупо и безответственно с моей стороны, ведь я ещё даже ни разу не видела его родителей в лицо, не видела их совместных фотографий, не знала их мимики и жестов. Вдруг всё гораздо проще? Биология - штука сложная. Может, Илье просто достались гены кого-то из дальних родственников, бабушек или дедушек, а не прямых родителей? Такое ведь сплошь и рядом случается.
Но этот пугающий червяк сомнения уже поселился у меня внутри. И глядя на то, как этот сильный, избитый собственной семьей парень сидит рядом со мной, пряча лицо, я пообещала себе, что докопаюсь до правды. Чего бы мне это ни стоило.
Я решилась. Спустя пять минут этой тяжелой, звенящей тишины, когда воздух в гараже, казалось, можно было резать ножом, я набрала в легкие побольше воздуха. Моя ладонь на его позвоночнике замерла. Я наклонилась почти к самому его уху и озвучила то, что нормальный человек побоялся бы даже произнести вслух.
- Илюш... А что, если ты не родной в этой семье? - тихо, едва уловимым шепотом спросила я, затаив дыхание.
Илья замер. В ту же секунду его тело под моей рукой окаменело так, словно он услышал что-то смертельно опасное, словно прямо перед его носом щелкнул затвор автомата. Мощные плечи одеревенели, а пальцы, сцепленные на коленях, сжались с такой силой, что суставы глухо хрустнули в полумраке бокса.
Услышав это, он даже прекратил моргать. Его глаза, уставившиеся в одну точку на полу, широко распахнулись, став абсолютно стеклянными и неподвижными. Этот безумный, дикий вопрос разрезал пространство, попадая в самую точку, и Илья застыл, не в силах сделать даже вдох, будто эта мимолетная догадка мигом перевернула всю его жизнь с ног на голову.