Анатомия чужой бездны.
Я продолжала смотреть на его макушку, на взъерошенные темные волосы, и тишина в комнате больше не казалась мне враждебной. Она стала какой-то... обнажающей. Весь этот огромный, богатый дом, который раньше казался мне крепостью заносчивого мажора, сейчас выглядел как холодный склеп, где двое подростков просто пытались выжить. Один - глуша себя дрянью, вторая - выстраивая вокруг себя баррикады из идеальных оценок и железного контроля.
- Ты серьезно? - мой голос прозвучал совсем тихо, растеряв последние капли уверенности. - Рубинна. Ты сам придумал?
Илья не поднял головы, но я заметила, как судорожно дернулся его кадык, когда он сглотнул скопившийся в горле ком.
- Да, - глухо отозвался он, рассматривая ворс на ковре. - Когда мать ходила беременная, и то редко дома являлась. Им обоим вообще не до ребенка было, бизнес делить собирались. Отец орал на неё постоянно, мог руку поднимать, возможно это из-за него у меня появилась маничка тебя трогать. А я мелкий был, сидел в своей комнате, наушники вжимал в уши, чтоб этого визга не слышать, и натыкался на всякие дурацкие книжки про драгоценные камни. Вычитал где-то, что рубин - это камень жизни. Защищает от всего темного. Ну, типа, оберег.
Он наконец поднял на меня взгляд, и в нем уже не было прежней агрессии. Только бесконечная, вековая усталость человека, который слишком рано повзрослел.
- Когда она родилась, бледная такая, крошечная... её в реанимацию сразу положили. Мать выла, отец не особо интересовался ею. А я пришел в роддом, встал у этого стекла, посмотрел на неё и подумал: «Ты будешь Рубинна. Мой маленький рубин. И я тебя из этого ада вытащу, чего бы мне это ни стоило». Родителям тогда вообще поебать было, как её запишут, они документы мне сунули - мол, иди, малый, оформляй. Вот я и оформил.
Я слушала его, и у меня внутри всё переворачивалось. Черкас, который ломал парты, который материл учителей, который полгода назад с такой яростью толкнул меня в стену, что у меня искры из глаз полетели... этот самый Черкас стоял у стекла реанимации и спасал свою сестру.
- Почему ты мне это рассказываешь? - тихо спросила я, обхватив руками собственные колени, чтобы он не заметил, как они дрожат. - Ты же меня ненавидишь. Ты в школе дышать в мою сторону спокойно не можешь.
Илья горько, едва слышно усмехнулся и откинулся спиной на подушки, уставившись в потолок.
- Потому что ты единственная, Лиса, кто сегодня не испугался, - просто сказал он. - Егор - чмо, он умеет только барыжить и паниковать. Ромка с Богданом - бездари, им бы в плойку кататься, пока предки при бабках. А ты... ты пришла, сорвала с меня эту маску, по роже съездить обещала, но лекарство развела. Ты правильная, Лис. До тошноты правильная, но... настоящая, справедливая и строгая.
Он замолчал, прикрыв глаза рукой, словно защищаясь от света.
- Я знаю, что я не совсем правильный, - тихо добавил он из-под ладони. - За тот удар в школе... я каждый день вспомнить пытаюсь, какого хрена на тебя сорвался. Ты просто под горячую руку попалась, когда отец меня дома чуть до полусмерти не забил за те прогулы. Я пришел в школу дикий, как собака, а тут ты со своими журналами и правилами... Короче, прости меня, Лис. Я знаю, что такое не прощают. Но если бы я мог вернуть тот день, я бы себе руку сломал, прежде чем до тебя дотронуться.
Егор рассказал ему о том что я вспомнила.
Мое сердце пропустило удар. Я сидела на краю его кровати, в его огромной комнате, и понимала, что весь мой мир, поделенный на черное и белое, на хороших старост и плохих хулиганов, только что окончательно рухнул.
Мне нужно было переварить это. Нужно было выстроить новый план, потому что через два дня на этот вокзал приедет Лана, которая любит этого парня до безумия. И теперь, зная, какая бездна прячется за его наглым взглядом, я понимала: я не имею права дать ему сломаться.
Я медленно поднялась с кровати, поправила куртку, лежащую в ногах, и направилась к двери.
- Отдыхай, Черкас, - не оборачиваясь, бросила я, схватив свою куртку, и подошла к двери берясь за дверную ручку. - Нам обоим нужно поспать. Силы тебе еще понадобятся. Поверь мне на слово.
Я вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь, и ещё пару секунд постояла в коридоре, прислонившись лбом к прохладному дереву. Голова гудела так, словно я сама только что перенесла этот чёртов трип. Информация, которую вывалил на меня Илья, никак не хотела укладываться в стройные ряды моих мыслей.
Черкас - защитник. Черкас - парень, который дал имя сестре, чтобы уберечь её от кошмара собственной семьи. Парень, которого родители забивали до полусмерти.
Я спустилась на первый этаж, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. На кухне всё ещё пахло химией от сорбента, а на столешнице сиротливо поблескивал мой телефон. Меньше сорока восьми часов. Таймер в моей голове продолжал безжалостно отсчитывать секунды до того момента, как Лана сойдёт на перрон.
Я подошла к окну. За стеклом догорал тёплый майский вечер, окрашивая сад в багровые тона. Нужно было ехать домой. Переодеться, смыть с себя этот липкий день и, самое главное, подумать, как вести себя дальше. Я не могла бросить Илью одного в этом огромном пустом доме, зная, что в любой момент его может снова накрыть волной отходняков или, что ещё хуже, вернутся его родители.
Достав мобильник, я быстро набрала сообщение Егору:
«Я уехала домой. Черкас спит, лекарство подействовало. Завтра утром в девять ты должен быть у него. Привези нормальной еды, бульон какой-нибудь. И не дай бог я узнаю, что ты опять притащил в этот дом хоть одну таблетку - лично сдам твоему отцу. Я проверю».
Ответ пришёл моментально:
«Понял, Лис. Буду как штык. Спасибо тебе».
Я сунула телефон в карман, накинула куртку и вышла на крыльцо. Прохладный вечерний воздух приятно обжёг лицо, немного проясняя мысли. Шагая по дорожке к воротам, я поймала себя на мысли, что уже не чувствую той глухой, удушающей злости на Илью, которая сжигала меня все эти полгода. На её место пришло что-то другое. Тяжёлое, тревожное, но... человеческое.
Добравшись до своего дома, я постаралась зайти как можно тише. Внутри было тепло и пахло уютом - полной противоположностью тому стерильному склепу, из которого я только что сбежала. Я тихонько, стараясь никого не разбудить, проскользнула в свою комнату, сбросила уличную одежду и устало рухнула на кровать переодевшись в домашнюю футболку и штаны.
Но сон не шёл. Стоило мне закрыть глаза, как перед мысленным взором вставало лицо Ильи - его расширенные зрачки и моё собственное отражение в них. «А по мне, блять, не видно, Лиса?»
Я повернулась на бок, глядя на экран телефона, лежащего на подушке. Лана уже, наверное, укладывала вещи. Она ехала сюда, уверенная, что её ждёт прежний Илья - гордый, наглый, её Черкас. Она не знала, что этот Черкас сейчас медленно рассыпается на куски, и сквозь трещины проглядывает испуганный тринадцатилетний мальчишка, который когда-то пообещал спасти маленькую Рубинну.
- Ну и вляпалась же ты, Акбарова, - прошептала я в темноту комнаты, натягивая одеяло до самого подбородка.
Завтра начнётся второй день моего ультиматума. День, когда мне нужно будет не просто удержать Илью на ногах, но и как-то подготовить его к тому, что скрывать правду от Ланы больше не получится. Лавина уже сорвалась с гор, и всё, что мне оставалось - это крепче держать щит над теми, кто стал мне почему-то слишком дорог.
Ночь навалилась на комнату душной, непроглядной глыбой. Одеяло казалось невыносимо тяжелым и горячим, словно его соткали из того самого вокзального тротила, о котором я твердила Лане по телефону. Воздух в моей собственной спальне, всегда служившей мне надежным убежищем, вдруг стал вязким, как сироп. Я ворочалась с боку на бок, взбивала подушку, пыталась дышать глубоко и размеренно, но всё было тщетно. Мозг работал на таких оборотах, что в висках отчетливо и болезненно стучала кровь. В конце концов, я не выдержала, с тихим рыком отбросила одеяло в сторону и резко села на кровати, спустив ноги на холодный деревянный пол.
Ощущение прохлады немного привело меня в чувство, но внутренний пожар так просто было не потушить. Я поднялась, подошла к окну и прижалась лбом к стеклу, всматриваясь в темноту двора. В частном секторе ночью всегда стояла особая, глухая тишина, но сегодня она не успокаивала, а давила.
Я начала мерить комнату шагами от двери к окну. Руки машинально засунулись в карманы домашней оверсайз-футболки. В голове крутились лица, обрывки фраз, запахи и эта дурацкая, ломающаяся на глазах школьная иерархия. Мне нужно было разложить всё по полочкам и подумать обо всем детально, потому что если я не сделаю этого прямо сейчас, мой собственный чертов контроль просто треснет по швам.
Первым, о чем я начала думать, был, конечно, Илья и наркотики. Само это слово всегда казалось мне чем-то из параллельной реальности, из криминальных хроник или грязных подворотен. В моем четком мире отличницы существовала понятная граница: есть нормальные люди, а есть опустившиеся элементы. Но Черкас не был маргиналом, он был лицом нашей школы. И то, что его система дала такой страшный в характере, наглядный сбой, перевернуло мое восприятие. Я вспомнила его ледяной пот, этот землистый, страшный цвет кожи, от которого меня на кухне едва не вывернуло. Что именно он жрал? Какую именно наркоту? Что ему поставлял этот придурок Егор? Кудрявый ведь явно возит какую-то аптечную дрянь или синтетику, которую пацаны глотают на тусовках ради дешевого кайфа. Но у Ильи причина была куда страшнее и глубже. «Чтобы сердце не лопнуло». Он ведь реально медленно и осознанно убивал себя, и вся эта химия была его способом выстроить стену между собой и реальностью.
Я попыталась представить, каково это - возвращаться каждый день в этот огромный, пустой дом, где родители вместо семьи устраивают филиал ада, делят бабки и бьют собственного сына до полусмерти. Вся эта роскошь, гранит на кухне и дорогие диваны были просто оберткой для гниющей изнутри коробки. Илья рос в этом, впитывая агрессию с самого детства. Когда его отец закрывал за собой дубовую дверь и превращался в садиста, вымещающего злость на подростке, у Ильи ломалась психика. И вместо того чтобы просить о помощи - ведь гордость Черкаса никогда бы не позволила ему признать слабость - он стал грозой школы. Стал бить других, чтобы не били его. Стал неуязвимым хищником, перед которым все расступались в коридорах. А когда маска надоедала или боль от побоев становилась невыносимой, он просто открывал карман Егора и закидывался очередной порцией химического забытья. Это была его личная анестезия. Полтора года я искренне презирала этого парня, считала его тупым животным и обнаглевшим мажором, а оказалось, что под этой шкурой зверя прятался глубоко травмированный, одинокий человек, у которого не осталось никого, кроме маленькой сестренки.
Мысль о Рубинне отозвалась во мне странной, щемящей болью. Имя Рубинна, этот камень жизни и оберег, вообще не вязалось с образом Черкаса. Пацан, который общается на мате, вдруг проявил такую поэтичную, глубокую заботу о новорожденном существе. В тринадцать лет, пока его сверстники думали о сигаретах за гаражами, он брал на себя ответственность за чужую жизнь, пока родители срались и делили бизнес. Это имя было его манифестом и личной клятвой. Крошечный комочек стал для него единственным смыслом не сойти с ума и не превратиться в окончательное чудовище. Именно поэтому он так панически боялся сдохнуть на глазах у пацанов - он просто не хотел, чтобы Рубинна вбежала в комнату и увидела его безжизненное тело на полу. Он понимал, что без него Рубинну сожрет эта семейная мясорубка. Оказалось, что у парня, которого я считала абсолютным эгоистом, было сердце, способное на такую жертвенность.
И тут на сцену моих мыслей вышла Лана. Моя близкая, дорогая Лана, которая сейчас собирала чемоданы, уверенная, что едет спасать свою любовь. Их отношения с Иллёй всегда были для меня странной, деструктивной аномалией. Лана - яркая, сильная, милая девчонка с достаточно хорошим характером, но стоило появиться Черкасу, как вся её броня превращалась в картон. Её испуганный голос в трубке пугал меня больше всего. Она ведь любит реального Илью, а тот образ сильного и независимого парня, у которого всегда всё под контролем в стороне. Она не видела его с землистым лицом и не знает, что её любимый Черкас - наркоман со стажем, балансирующий на грани.
Что произойдет, когда послезавтра она сойдет с поезда и столкнется с этой гнилой реальностью? Лана считает всё по моим глазам, и этот взрыв может уничтожить её. Я вспомнила, как Илья отреагировал на мой вопрос о любви к ней, сказав, что ради неё он вообще еще не выпилился отсюда. Он ведь тоже её любит, но его любовь больная и отчаянная. Из-за своей гребаной гордости он никогда не признается ей, в каком дерьме находится, и будет до последнего строить из себя крутого.
В центре этого любовного бермудского треугольника теперь оказалась я. Староста, которая должна лавировать между ними, прикрывать Илью перед Ланой и одновременно выхаживать этого придурка. Меньше сорока восьми часов. За это время я должна сотворить чудо: превратить ходячий труп в подобие нормального человека, зачистить дом от следов тусовок и сделать так, чтобы Егор со своими колесами испарился из этого радиуса раз и навсегда.
Я снова подошла к окну, обняв себя за плечи. Воспоминания, которые Егор так безжалостно раскопал на кухне, продолжали жечь скулу. Тот день в школьном коридоре полгода назад я помнила до мельчайших подробностей. Илья, который шел на меня как танк, его безумные глаза, сильный толчок, от которого я отлетела спиной в стену, и хлесткий, унизительный удар. Я помнила этот хруст и то, как я отлетела на колено, прижимая руку к лицу, пока одноклассники испуганно брызгали в стороны. Я тогда не заплакала, поднялась, вытерла кровь с разбитой губы и посмотрела на него в упор так, что он сам сделал шаг назад. Все эти полгода я жила этой обидой и лелеяла свою ненависть, а теперь я сижу на его кровати, вытираю его ледяной пот и слушаю извинения. Его слова о том, что он готов был сломать себе руку, лишь бы не трогать меня, выбили у меня из-под ног последнюю опору. Это не оправдывало его, удар по лицу девчонки - это черта, за которой парень перестает быть мужчиной.
Но теперь, зная весь контекст про отца и Рубинну, я больше не могла ненавидеть его прежней, чистой ненавистью. Мой мир перестал быть черно-белым, и это понимание лишило меня моего главного оружия - моей праведной ярости.
Я села за свой письменный стол, включила настольную лампу и уставилась на чистый лист бумаги. Мне нужен был четкий алгоритм действий, потому что паника - плохой союзник. Во-первых, нужен тотальный контроль над Егором. Он должен стать моим теневым помощником, привезти утром бульон и еду, а если я найду у него хоть одну таблетку - я лично сдам его отцу. Во-вторых, нужно изолировать Рому и Богдану, чтобы эти чмошники не проболтались своим серьезным предкам, иначе начнется глобальный замес с ментами. В-третьих, всё время надо посвятить реабилитации Ильи: только вода, сорбенты, легкая еда и сон, чтобы к понедельнику он стоял на ногах и членораздельно разговаривал. И, наконец, Лана. Я должна буду первой перехватить её на перроне, заглянуть в глаза и выдать ровно ту дозу правды, которую её психика сможет переварить, не убив её на месте.
Я отложила ручку и потерла виски. План выглядел логичным, но жизнь - это не алгебра. Что, если завтра вернутся его родители? Что, если его отец приедет раньше времени и застанет меня на кухне за разведением лекарств? Что, если сам Илья ночью сорвется и примет наркоту? От этих мыслей меня снова бросило в дрожь. Часы на телефоне показывали уже 22:10.
Я легла на матрас, уставившись в темный потолок. Моя понятная жизнь окончательно превратилась в филиал дурдома. Я, староста стала ангелом-хранителем для своего злейшего врага. И самое странное, что я сделаю всё, чтобы этот парень выжил - ради Ланы и ради маленькой Рубинны, которая заслуживает того, чтобы старший брат вытащил её из этого кошмара.
С этими мыслями я наконец-то провалилась в тяжелый сон, в котором мне снились синеватый неон, разбитые губы и тихий детский смех.