Имя для ангела.
Я стояла посреди этой стерильной, пустой кухни, и мне казалось, что стены вокруг меня начинают медленно сжиматься. Телефон в руке внезапно стал тяжелым, как кусок гранита. Я окончательно обалдела от этой новости. Мозг просто наотрез отказывался воспринимать реальность: Лана. Здесь. В нашем городе, где воздух и без того был заряжен тонной тротила, готовой рвануть от малейшей искры. Одной рукой я намертво сжала несчастный мобильник, а пальцами другой с силой надавила на переносицу, зажмурившись до цветных пятен перед глазами. Мне нужно было хотя бы несколько секунд, чтобы не сорваться на крик прямо в трубку и вернуть себе этот чертов самоконтроль.
- Ты сейчас серьезно, Лан? - выдохнула я, открывая глаза и глядя на полированную поверхность столешницы. Голос прозвучал глухо, с трудом скрывая подступающую панику. - Ты вообще думаешь, что ты говоришь? Как ты до этого додумалась, скажи мне на милость? Что тебя подтолкнуло на такую гениальную идею именно сейчас, когда у нас тут в буквальном смысле земля под ногами горит?!
Я надеялась, что это просто минутный порыв, истерика из-за моих слов об Илье, и сейчас я смогу вернуть её в адекватное состояние. Но Лану, если она что-то вбила себе в голову, сдвинуть было невозможно.
- Лис, прекрати, я не маленькая девочка и не в истерике это говорю, - её голос в динамике зазвучал на удивление твердо, отсекая любые мои попытки воззвать к здравому смыслу. Она даже не пыталась как-то оправдываться или юлить. - Ничего меня не подталкивало. Я просто сидела, сопоставила всё, что ты мне рассказала, и поняла: я должна быть там. Я серьезно хочу увидеть Илью. И тебя тоже. Я не могу больше торчать на расстоянии и читать твои сухие отчеты в телеграме, пока вы там тонете. Я хочу приехать, и это не обсуждается.
Я слушала её уверенный, бескомпромиссный тон и чувствовала, как внутри всё окончательно опускается. Я ведь знала Лану как саму себя. Если эта девчонка что-то решила, отговаривать её - это всё равно что пытаться остановить поезд голыми руками. Бесполезно. Она разобьется в лепешку, перевернет весь мир, но сделает по-своему. Вся моя дерзость и умение строить пацанов наверху сейчас разбивались о её железное упрямство. Мой мозг уже судорожно начал просчитывать последствия её приезда: как отреагирует Илья, что делать с Ильёй, который к её приезду дай бог вообще сможет на ноги встать, и как не сойти с ума мне самой, лавируя между всеми ними.
Я тяжело, шумно вздохнула, понимая, что бой проигран, так и не начавшись.
- Ладно... - я прикусила губу, чувствуя, как по спине поползли липкие капли пота. - Я поняла. Твой танк хрен развернешь. Тогда колись: когда именно ты собираешься приехать? На какой день мне планировать этот апокалипсис?
В трубке послышался короткий шорох, будто она проверяла какие-то билеты или расписание на экране компьютера, а затем Лана выстрелила ответом прямо мне в сердце:
- Возможно, послезавтра я уже буду у вас. Там как раз рейсы удобные есть, я уже всё присмотрела.
Послезавтра.
Услышав это, я почувствовала, как мое сердце совершило дикий кульбит и забилось с такой бешеной, оглушительной силой, что этот стук, казалось, разносился по всей пустой кухне. Послезавтра! У меня было меньше сорока восьми часов. Меньше двух суток на то, чтобы привести Илью в чувство, заставить Егора смыть всю оставшуюся дрянь в унитаз, убедиться, что Рома с Богданом не проболтаются своим родителям-ментам, и подготовить хоть какую-то почву для её визита.
Я просто замолчала. Я не могла выдавленного ни единого слова, ни единого звука. Я стояла, прижав трубку к уху, слушая тихое потрескивание связи и далекое, взволнованное дыхание Ланы на том конце провода. В голове была абсолютная, звенящая пустота, сменившаяся глухой тревогой. Субботний кошмар, который я так отчаянно пыталась запереть на третьем этаже, стремительно разрастался, превращаясь в лавину, которая послезавтра обещала накрыть нас всех с головой.
- Алло? Лис, ты тут вообще? - голос Ланы прорвался сквозь шум в моих ушах, но отвечать ей не хотелось.
Я продолжала упорно молчать, тупо глядя в одну точку на полированном граните столешницы. Внутри всё просто оцепенело. Меньше двух суток. У меня оставалось меньше двух суток до того момента, как Лана сойдет с поезда или автобуса и лицом к лицу столкнется с той гнилью, которую я так судорожно пыталась замять на том этаже.
- Лиса, блин, не пугай меня, скажи хоть что-нибудь! - в голосе подруги снова звякнула паника. - Ты против, да? Даже если ты против, я всё равно приеду, понимаешь? Я не могу сидеть сложа руки, когда Илья... когда он в таком состоянии!
Я наконец заставила себя сделать глубокий вдох. Воздух показался обжигающе холодным, словно я глотнула жидкого азота.
- Я не против, Лан, - тихо, почти безжизненно произнесла я, отлепляя руку от переносицы. - Я просто пытаюсь понять, в какой именно момент моя жизнь превратилась в филиал дурдома. Ты вообще осознаешь масштаб катастрофы? Послезавтра! Илья сейчас никакой, он труп ходячий. Пацаны напуганы до усрачки. Если кто-то из их семей узнает, что Илья как труп - нас тут живьем в асфальт закатают.
- Мне плевать на их семейки, и на ментов их плевать, и на Черкаса, если он решит включить своего гордого идиота! - отрезала Лана, и я прямо физически почувствовала, как она там, на другом конце провода, упрямо вздернула подбородок. - Я приеду к тебе и к нему. Увижу тебя и уеду. Всё. Точка. Встретишь меня потом?
Я горько ухмыльнулась, чувствуя, как ко мне медленно возвращается моя привычная, защитная дерзость. В конце концов, паникой делу не поможешь. Если лавина уже сорвалась с гор, глупо стоять на её пути и плакать - нужно искать укрытие.
- Куда я денусь с подводной лодки, - выдохнула я в трубку, выпрямляя спину. - Встречу, конечно. Куда тебя приспичит, туда и приеду. Но пообещай мне одну цену за этот твой перформанс, Лана.
- Какую? - настороженно спросила она.
- До того момента, как ты выйдешь на перрон, ты сидишь тихо и не устраиваешь Илье телефонный допрос. Ему сейчас нужен мозг в черепной коробке, а не каша из твоих матов. Я сама его выхожу за эти два дня. Накачаю сорбентами, промою, заставлю этих дебилов Рому с Богданом дежурить у его кровати, если понадобится. К твоему приезду он будет хотя бы сидеть прямо, а не валяться бревном. Поняла меня?
- Поняла, - уже тише, с явным облегчением ответила Лана. - Спасибо тебе, Лис. Ты лучшая, серьезно. Я скину время и номер рейса, как только куплю билет.
- Давай. Жду, - бросила я и первой нажала на кнопку отбоя, не желая слушать долгие прощания.
Экран телефона погас, отразив мое бледное, осунувшееся лицо. Я сделала еще один глубокий вдох, сжала кулаки, чувствуя, как ногти больно впиваются в кожу ладоней, и поднялась со стула. Мой часовой ультиматум наверху продолжал тикать, а теперь к нему добавился еще один таймер - сорокавосьмичасовой.
Я развернулась и решительным шагом направилась обратно к лестнице. Пора было возвращаться в комнату и показать этой банде «гангстеров», что их ленивые выходные официально подошли к концу, и теперь они будут играть исключительно по моим правилам.
Я толкнула тяжелую дубовую дверь комнаты, готовая снова включить режим строгого прокурора и построить пацанов по струнке, но стоило мне сделать шаг за порог, как все заготовленные фразы мертвым грузом застряли у меня в горле. Я аж офигела, замерев на месте с приоткрытым ртом.
Илья сидел на кровати.
Не лежал бревном, не стонал от удушья и не бился в судорогах, как каких-то двадцать минут назад, а вполне уверенно сидел, спустив босые ноги на ковер. Холодное махровое полотенце, которое я так бережно накладывала ему на лоб, теперь бесформенной мокрой тряпкой валялось у него на бедре. Илья слегка ссутулился, опершись локтями о колени, и лениво, медленно потирал кулаками глаза, словно только что проснулся после долгого обеденного сна, а не вернулся с того света.
В синеватом неоновом свете телевизора его лицо всё еще казалось нездорово бледным, а под глазами залегли глубокие, серо-угольные тени, но этот жуткий, землистый оттенок кожи наконец-то исчез. Химия, которую Егор так вовремя или, наоборот, смертельно опасно закинул в его организм, судя по всему, окончательно заблокировала болевые рецепторы. Канат, который утягивал Черкаса на дно, на время ослаб.
Рома и Богдан, заметив мое появление, синхронно повернули головы. На их лицах читалась дикая смесь облегчения и немого вопроса: «Ну что, староста, теперь-то нас не казнят?». Они по-прежнему сидели на полу, но уже не выглядели как приговоренные к расстрелу. Егор же сидел на самом краю дивана, не сводя с Ильи напряженного, преданного и одновременно безумно испуганного взгляда - он явно ждал реакции своего вожака.
Илья наконец оторвал руки от лица, тяжело вздохнул и медленно, с трудом фокусируя плывущий взгляд, посмотрел прямо на меня. В его глазах еще плескалась мутная, тяжелая пелена, но это уже был осмысленный взгляд Черкаса, а не тот дикий, животный ужас, который я зафиксировала у стены.
- Ну и че ты так на меня уставилась, Лиса? - его голос прозвучал хрипло, надтреснуто, будто он долго кричал или наглотался песка, но в нем снова прорезались эти привычные, наглые и ленивые интонации. - Как будто призрака увидела.
Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как шок внутри меня медленно сменяется чистой, концентрированной яростью. Сердце, которое только что бешено колотилось на кухне от новости Ланы, сделало еще один рваный кульбит. Этот идиот сидит тут и строит из себя бессмертного, пока у меня руки дрожат от стресса.
- Призрака? - я ухмыльнулась, делая шаг вперед и скрещивая руки на груди в своей фирменной, ледяной манере. - Знаешь, Черкас, если бы ты подох прямо на этом матрасе, мне было бы гораздо проще. По крайней мере, не пришлось бы слушать твой пьяный бред. Ты вообще соображаешь, что ты устроил? У тебя пульс отсутствовал как явление, тебя ледяным потом заливало, а твоя банда малолетних дебилов в это время финты в фифе крутила!
Илья слегка поморщился, видимо, от моего резкого голоса у него внутри зазвенело, но он лишь слабо отмахнулся, пытаясь сохранить лицо перед пацанами.
- Хватит орать, Лис, голова раскалывается, - буркнул он, запуская пальцы в растрепанные волосы. - Нормально всё со мной. Ну, прижало немного, с кем не бывает. Перегрелся в парке. Че ты панику на пустом месте разводишь?
- На пустом месте?! - я сделала еще один шаг, сокращая дистанцию, и посмотрела на него сверху вниз с таким презрением, что Богдан на полу снова вжал голову в плечи. - Ты это Егору скажи, который от страха чуть не сдох, суя тебе уличные колеса в кармане, чтобы ты тут коньки не отбросил! Перегрелся он! Ты в зеркало себя видел, бессмертный? У тебя на лбу черным по белому написано, что твоя система дала сбой. И если бы не я со своей аптечкой и мокрым полотенцем, ты бы сейчас не глаза лениво тер, а ехал в белом пакете под сиренами!
Илья замер. Мои слова про Егора и колеса явно задели какую-то опасную струну. Он резко перевел потемневший, тяжелый взгляд на Егора. Егор под этим взглядом буквально сжался в точку, готовый сквозь землю провалиться. Черкас явно не ожидал, что его тайная «аптечка» и схема спасения вскроются перед старостой.
- Ты че ей наплел, пидор? - тихо, с опасной хрипотой в голосе спросил Илья, глядя на Егора.
- А ну рот закрой и на него не рыпайся! - жестко перебила я Илью, делая шаг так, чтобы перекрыть ему обзор на Егора. - Он твою шкуру спасал, пока эти двое колу глушили. Так что скажи ему спасибо, что ты вообще дышишь. А теперь слушай меня сюда, Черкас. Твой авторитет для меня сейчас равен нулю. Ты сидишь тихо, пьешь воду, которую я тебе принесу, и не дай бог ты или твои цепные псы сделаете хоть одно лишнее движение.
Я сделала паузу, чувствуя, как в кармане штанов жжёт телефон с билетами, которые Лана, скорее всего, уже вовсю оформляла. Новость о её приезде тяжелой плитой лежала у меня на сердце, но, посмотрев на помятую, едва вернувшуюся в реальность физиономию Ильи, я вовремя прикусила язык.
Нет. Ему об этом знать точно рано. Если этот придурок сейчас услышит, что послезавтра Лана сойдет на наш перрон, у него либо остатки сердца прихватит от паники, либо он сорвется, наглотается еще какой-нибудь дряни из карманов Егора и сбежит из города, лишь бы она не увидела его в таком ничтожном состоянии. Черкас слишком гордый и слишком трусливый перед теми, кто ему реально дорог.
Поэтому я сдержала этот козырь при себе, оставив его бледнеть в неведении.
- В общем, слушай меня сюда, бессмертный, - ледяным тоном продолжила я, буравя его взглядом. - Твой авторитет для меня сейчас равен нулю. Ты сидишь тихо, не отсвечиваешь и делаешь вид, что ты послушный мальчик на домашнем лечении. За эти два дня ты обязан прийти в себя и выглядеть как нормальный человек, а не как полусгнивший труп. Нам всем очень повезло, что твоя система сегодня выдала сбой без свидетелей.
Илья раздраженно дернул желваками на бледных щеках, но промолчал. Силы спорить у него явно закончились, да и крыть ему было нечем - каштановая кожанка, брошенная у него в ногах, всё еще напоминала, кто именно тащил его до этой кровати.
- Пацаны, - я резко повернулась к застывшим на ковре Роме и Богдану. Те аж подпрыгнули. - Приставку выключили. Живо. И чтобы до конца выходных я от вас ни одного писка про эту тусовку не слышала. Если хоть одна живая душа в городе или, не дай бог, ваши отцы узнают, чем вы тут балуетесь, пока хозяин дома ломается - я лично позабочусь о том, чтобы выгребли вы по полной программе. Всем всё ясно?
Рома судорожно закивал, моментально потянувшись к кнопке питания на плойке, а Богдан поспешно зашуршал своей пачкой чипсов, сворачивая её и пряча за спину. В комнате наконец-то погас этот дурацкий синеватый неон, оставив только мягкий дневной свет, падающий из окна.
Я снова перевела взгляд на Илью. Он сидел, опустив голову, и тяжело дышал, разглядывая собственные ладони.
- Егор, за мной на кухню, поможешь принести нормальной воды и сорбенты, - бросила я через плечо, разворачиваясь к двери. - А ты, Черкас... молись, чтобы твой мотор за эти двое суток восстановился. Время пошло.
Мы вышли в коридор, и Егор, который до этого момента выглядел как пришибленная тень, наконец набрался наглости. Он шел за мной, нервно заламывая пальцы, и когда мы уже были на полпути к кухне, он, понизив голос до шипения, выдал:
- Слышь, Лис... а не много чести для него? - Егор остановился, уставившись мне в спину с каким-то искренним недоумением. - Я не понимаю, с чего такая забота? Ты же помнишь, что было в прошлом семестре? Он же тебя при всей школе у стенки приложил, при всех приложил, чуть челюсть не сломал. Вся школа видела, как ты от него по полу летела. Почему ты сейчас с ним как с писаной торбой возишься, будто он твой парень, а не тот, кто тебя ненавидел? Ты реально настолько святая или просто мазохистка?
От этих слов меня будто ударило током. Я резко остановилась и развернулась так быстро, что Егор отшатнулся, едва не впечатавшись в стену. Воспоминания нахлынули мгновенно: коридор, гул голосов, холодная стена, запах его дешевого одеколона и этот удар - резкий, унизительный, когда в глазах потемнело от боли и ярости. Я помнила каждый удар, каждое оскорбление, помнила, как тогда стиснула зубы и поклялась, что никогда не опущусь до его уровня.
Мои глаза вмиг похолодели. Я подошла к Егору вплотную, глядя ему прямо в расширенные от страха зрачки, и резко, властно сказала:
- Заткнись, - прошептала я, и в моем голосе было столько стали, что Егор даже дышать перестал. - Не лезь туда, куда тебе вход заказан. То, что было в школе - это наше личное дело. И если я решила, что сегодня он не должен сдохнуть на этом матрасе, значит, так надо. Не потому что я его люблю, и уж тем более не потому, что я мазохистка. Просто есть вещи, которые делают людей людьми, а есть то, что превращает их в мусор. Я не собираюсь сегодня марать руки в твоем «авторитете» только потому, что ты не смог уследить за своим дружком.
Я убрала руку и слегка подтолкнула его в грудь, заставляя продолжить путь.
- И еще кое-что, Егор, - добавила я, не оглядываясь. - Если ты хоть раз еще заикнешься про тот инцидент, я сделаю так, что про твои «поставки» узнают не только менты, но и твоя дорогая мамочка. Усёк?
Егор промолчал, лишь судорожно сглотнул. Он был достаточно умен, чтобы понять: я не шучу.
Мы вошли на кухню. В помещении всё еще стояла та же давящая тишина, что и до моего ухода. Я подошла к барной стойке, где лежала принесенная из аптечки пачка сорбентов. Мои руки двигались четко и быстро, без дрожи, хотя внутри меня всё еще клокотало от того, что напомнил Егор.
Я достала стакан, набрала прохладной воды из фильтра. Вскрыла пакетик с порошком - белесый состав с легким химическим запахом высыпался в воду. Взяв чайную ложку, я начала тщательно разводить его, наблюдая, как жидкость становится мутноватой. В голове крутился калейдоскоп мыслей: боль от того удара, которую я спрятала так глубоко, что сама почти забыла, и эта новая, жгучая тревога из-за Ланы, которая через двое суток ворвется в этот фарс.
Я размешивала порошок, глядя на то, как пузырьки медленно оседают на дно. Я делала это не ради Илюхи-мучителя. Я делала это ради того, чтобы когда Лана приедет, ей не пришлось рыдать над его трупом. Ради неё. Ради её спокойствия. Я просто была той стеной, которая держала этот дом от обрушения. И пока я была здесь, никто - ни Черкас, ни Егор, ни даже собственные призраки прошлого - не имели права разрушить то, что я охраняла.
- Возьми, - я протянула стакан Егору, не глядя на него. - И проследи, чтобы он выпил это до дна. И чтобы его не вырвало. Если он откажется - скажи, что если он не проглотит это сейчас, я сама волью в него эту гадость, привязав к кровати. И поверь, я это сделаю с огромным удовольствием.
Егор молча принял из моих рук стакан с мутной, белесой жидкостью. Пальцы у него всё еще заметно подрагивали, а ложка тихонько брякала о стеклянные стенки. Он посмотрел на меня снизу вверх, словно на какого-то грозного надзирателя, и послушно кивнул. Моя вспышка у стены коридора и упоминание мамы окончательно выбили из него остатки дворовой спеси.
- Понял, Лис... Всё сделаю, - тихо буркнул он и, стараясь не пролить ни капли, двинулся обратно в сторону лестницы.
Я осталась на кухне одна. Опершись поясницей о холодный край гранитной столешницы, я наконец-то смогла глубоко, во весь вздох выдохнуть. В ушах всё еще стоял этот глухой, мерзкий гул школьного коридора, который так некстати раскопал Егор. «Илья даже бил тебя при всей школе...». Каждая деталь того дня до сих пор жгла изнутри, как открытая рана. Его безумные, налитые кровью глаза, сильный толчок, от которого я отлетела спиной в стену, и резкая боль в скуле, когда он замахнулся и ударил. Помню, как звенело в ушах, как одноклассники испуганно брызнули в стороны, и как Черкас, тяжело дыша, выплевывал мне в лицо какие-то грязные оскорбления только за то, что я отказалась покрывать его очередную жесткую прогульную выходку перед директором.
Я тогда не заплакала. Ни единой слезинки не проронила перед этой толпой. Поднялась, вытерла кровь с разбитой губы и посмотрела на него так, что он сам сделал шаг назад. И вот теперь, спустя полгода, этот самый Черкас валяется на своей дорогой кровати, измученный собственной дурью, а я, староста, которую он пытался сломать на глазах у всех, развожу ему лекарства на его же кухне. Ирония судьбы, не иначе. Но сейчас на кону стояло кое-что поважнее моей уязвленной гордости. Послезавтра сюда приедет Лана. И ради неё этот подонок должен выглядеть идеально, даже если мне придется силой пичкать его таблетками.
Я залезла в карман штанов и снова достала телефон. Экран ожил, и я увидела новое сообщение в мессенджере.
Лана: «Лис, я взяла билет. Послезавтра в 14:15 буду на вокзале. Пожалуйста, присмотри за ним эти два дня. Мне очень страшно».
Пальцы сами замерли над клавиатурой. Страшно. Лане, которая всегда казалась мне бронированной, несгибаемой и готовой порвать любого за своих, сейчас было по-настоящему страшно. И этот страх за Илью делал её уязвимой.
Я быстро набрала ответ: «Не бойся. Я здесь. Всё под контролем, к твоему приезду он будет как огурчик. Егор уже понес ему лекарство. Ложись спать и не накручивай себя. Встречу тебя на перроне».
Отправив сообщение, я убрала телефон и решительным шагом направилась обратно на второй этаж. Нужно было убедиться, что Егор выполнил приказ, и зафиксировать время на часах. Мой часовой ультиматум продолжал обратный отсчет, и я не собиралась спускать глаз с этой компании ни на секунду.
Я толкнула дверь и вошла обратно в комнату. Мой взгляд первым же делом выхватил приприцеленную цель - стеклянный стакан, который теперь стоял на прикроватной тумбочке. Он был пуст. На самом дне еще осели остатки белесого налета от разведенного сорбента.
Внутри меня тут же шевельнулось профессиональное недоверие старосты. Я слишком хорошо знала Черкаса, чтобы поверить в то, что он без боя, послушно и до капли выпил эту мутную, отвратительную на вкус жижу. Этот придурок мог легко вылить её в горшок с каким-нибудь дорогим родительским фикусом или незаметно выплеснуть на ковер, пока Егор щелкал клювом.
Решительным шагом я пересекла комнату, напрочь игнорируя притихших пацанов, и остановилась прямо у кровати. Илья сидел всё в той же позе, ссутулившись и недовольно прищурившись на мое резкое приближение.
- А ну-ка, - со сталью в голосе произнесла я, наклоняясь к нему чуть ближе и требовательно складывая руки на груди. - Дыхни на меня.
Черкас от такой наглости аж бровь дернул. На его бледном лице на секунду проступила вся его привычная спесь, а в глубине темных зрачков вспыхнуло глухое раздражение. Он явно хотел послать меня куда подальше, как делал это сотни раз в школе, но, видимо, остатки слабости и каштановая кожанка, всё еще лежащая в его ногах, вовремя напомнили ему, кто здесь сейчас заказывает музыку.
С самым недовольным, кислым выражением лица, на которое он только был способен, Илья шумно выдохнул прямо мне в лицо.
Я зафиксировала этот выдох. В воздухе отчетливо пахнуло тем самым специфическим, легким химическим ароматом лекарства, которое я только что тщательно размешивала на кухне. Не обманул. Действительно выпил всё до капли, хоть его и воротило от этой гадости.
Ухмыльнувшись уголкам губ, я удовлетворенно кивнула сама себе.
Опасность того, что его желудок снова взбунтуется, пока минимально отступила. Я медленно выпрямилась, вальяжным и уверенным движением засунула руки глубоко в карманы своих штанов и перевела тяжелый, ледяной взгляд на остальную компанию.
Рома, Богдан и Егор сидели неподвижно, как три тополя на Плющихе, преданно заглядывая мне в рот и ожидая вердикта. Для них я сейчас была единственным громоотводом в этом назревающем шторме.
- Так, банда, - спокойно, но безапелляционно скомандовала я, обводя их прокурорским взглядом. - Концерт окончен, билеты сданы.
Егор, Богдан, Рома - встали и пошли на выход. Из дома. На сегодня ваша тусовка официально закрыта. Дальше я справлюсь с ним сама.
Пацанам дважды повторять не пришлось. Услышав, что их отпускают из этого эпицентра страха, они послушно и синхронно кивнули. Рома первым подскочил с ковра, даже не посмотрев на выключенную приставку. Богдан поспешно засунул пустую пачку из-под чипсов в карман куртки. Они поочередно, едва ли не на цыпочках, стали покидать комнату, стараясь лишний раз не скрипеть паркетом.
Егор, как главный соучастник этой драмы, двигался последним. Он выглядел чуть более вменяемым, понимая, что Черкас хотя бы временно в безопасности. Проходя мимо кровати, Егор притормозил, на секунду задержал взгляд на Илье и крепко, по-мужски хлопнул его по плечу - то ли прощаясь, то ли безмолвно прося прощения за ту панику, которую он тут развел со своими колесами. После этого Егор тоже вышел, и тяжелая дубовая дверь со щелчком закрылась за его спиной.
В комнате мгновенно воцарилась звенящая, абсолютная тишина.
Больше не было ни басов, ни чужого дыхания, ни глупых дворовых разговоров. Только тёмный свет из окна и наш разговор.
Я осталась с ним один на один. Медленно вытащив руки из карманов штанов, я перекинула на Илью тяжелый, изучающий взгляд, готовая к началу нашего самого главного, личного разговора, который мы откладывали слишком долго.
Я медленно подошла к кровати и плавно опустилась на самый край матраса, прямо рядом с ним. Пружины тихонько звякнули под моим весом. Илья не шелохнулся, только его плечи едва заметно напряглись, а пальцы левой руки машинально коснулись края моей каштановой куртки, которая всё еще лежала в ногах. Между нами висело столько невысказанного дерьма, школьных обид и глухого, застарелого напряжения, что воздух в комнате казался почти осязаемым.
Я посмотрела на его бледный профиль, на темные тени под закрытыми глазами и тихо, лишив свой голос привычной прокурорской стали, спросила:
- Илья... а где Рубинна?
Он ответил далеко не сразу. В комнате успели протикать добрые полминуты, прежде чем он тяжело вздохнул и шевельнулся. Черкас не открыл глаз, но его губы тронула горькая, изломанная ухмылка - такая несвойственная его обычному наглому лицу, что мне на секунду стало не по себе. В этой умылке не было его привычного дворового превосходства, только какая-то глухая, выжженная изнутри тоска.
- С родителями она, - хрипло, едва слышно бросил он, наконец приоткрыв свои мутные, потемневшие глаза. - Гуляет где-то. Мать с отцом её забрали на выходные в торговый центр или типа того. Воспитывают, блять.
Я чуть растерянно посмотрела на него, на мгновение потеряв нить разговора. Рубинна. Маленькая девочка, его младшая сестренка, которая в этой огромной, стерильной коробке дома была, кажется, единственным живым существом, ради которого этот парень вообще еще пытался цепляться за реальность. Вспомнив, как Егор в коридоре заикался о том, что Илья просил давать ему колеса, только чтобы «сердце не лопнуло», я поняла: он панически боится сдохнуть именно при ней. Боится, что маленькая сестра увидит его на полу.
Решив больше не ходить вокруг да около и взять этот сложный, вязкий разговор полностью на себя, я заглянула ему прямо в лицо. Горло сдавило, но я переборола себя и задал вопрос, который, наверное, никто в этой компании никогда не решался произнести вслух:
- Ты ведь... любишь её?
Илья вдруг резко, словно от пощечины, поднял голову. Вся его ленивая поза вмиг исчезла. Он посмотрел мне прямо в глаза - так близко, в упор, без своей привычной брони из матов и цинизма. Его зрачки после перенесенного трипа были всё еще неестественно расширены, и в этом темном, глянцевом отражении его глаз я отчетливо, до мельчайших деталей увидела саму себя - растрепанную девчонку в одной майке, застывшую на краю его постели. Это было так странно, что у меня перехватило дыхание.
- А по мне, блять, не видно, Лиса? - глухо, с какой-то яростной, отчаянной искренностью ответил он, и его голос на секунду задрожал. - По-твоему, ради чего я вообще весь этот ад терплю? Ради чего я еще не выпилился отсюда нахрен? Она же ангел мой.
Я тут же отвела взгляд, не выдержав этого бешеного, обнаженного напора. Мои глаза испуганно забегали по комнате, цепляясь то за выключенный экран плазмы, то за брошенные на полу геймпады, то за дорогие шторы. Я абсолютно не знала, что говорить дальше. Староста, у которой всегда был готов четкий ответ на любой случай жизни, сейчас сидела и судорожно соображала, как разбавить эту внезапную, пугающую откровенность парня, который полгода назад швырял её в стену школьного коридора.
Пытаясь нащупать хоть какую-то нейтральную, безопасную тему, я зацепилась за само имя девочки. Она всегда казалась мне особенной, непохожей на всех этих стандартных детей из нашего района.
- Кто дал ей такое имя? - тихо спросила я, по-прежнему не смотря на него, но чувствуя его тяжелое дыхание рядом. - Рубинна... Оно правда очень красивое. Прекрасное имя. Редкое.
Илья снова ухмыльнулся, но в этот раз как-то совсем тихо, без зубов. Он медленно опустил плечи, утыкаясь взглядом в свои бледные, исхудавшие ладони.
- Я и дал, - просто сказал он.
Эти три слова подействовали на меня как удар обухом по голове. Меня буквально парализовало в ту же секунду. Я резко повернулась к нему, раскрыла глаза от дикого, искреннего шока и уставилась на него так, словно передо мной сидел абсолютно чужой, незнакомый человек. Черкас? Этот уличный авторитет, гроза школы, бабник, пацан, у которого в голове, как я думала, крутятся только драки, колеса, плойка и кальяны, выбрал своей новорожденной сестре такое глубокое, поэтичное и красивое имя? В моей голове этот пазл отказывался складываться. Матрица ломалась на глазах. Все мои стереотипы о нем, вся моя уверенность в том, что я вижу его насквозь, полетели к чертям в один миг.
Я смотрела на него в полном, онемевшем шоке, ожидая, что он сейчас засмеется, скажет, что пошутил, или снова включит дурака. Но Илья больше ничего не сказал. Он молча опустил голову еще ниже, уставившись в пол, и в этой звенящей тишине комнаты казался самым беззащитным и надломленным человеком на всем белом свете.