новенькая в крипипасте | безглазый джек

Слова Джека, полные первобытной, собственнической страсти, на мгновение принесли Флаттершай долгожданное утешение. Гормональная буря в её голове начала утихать, уступая место сладкому покою в его сильных, надежных объятиях. Она расслабилась, глубже утыкаясь носом в изгиб его шеи и позволяя тяжелому полотну своих иссиня-черных волос ниже бёдер полностью укутать их тела.

Но хрупкое затишье длилось недолго.
Внезапно в самой глубине её лона словно взорвался маленький, концентрированный сгусток бешеной энергии. Малыш, унаследовавший от Безглазого Джека не только сильное сердцебиение, но и неукротимый, хищный нрав, резко и яростно перевернулся. Внутри плотного, округлившегося живота Флаттершай последовал сокрушительный, резкий толчок, направленный куда-то вверх, прямо под рёбра.

Девушка резко выгнулась в руках Джека, её глаза округлились от неожиданности, а из груди вырвался рваный, испуганный вскрик.

— Ах!.. — выдохнула она, хватаясь маленькими пальцами за его шрамированные плечи.

Но маленькое существо внутри не собиралось успокаиваться. Словно разбуженный громким голосом отца или внезапным всплеском адреналина матери, ребенок начал пинаться с невероятной, неестественной для человеческого плода силой. Демоническая кровь Потрошителя давала о себе знать: удары маленьких ножек и локтей следовали один за другим, безжалостно растягивая идеально гладкую кожу живота. Один из толчков пришелся прямо по мочевому пузырю, а следующий — с такой силой впечатался в печень, что у Флаттершай буквально потемнело в глазах.

Её грудь судорожно вздымалась, ловя ртом прохладный воздух спальни. Боль была настолько резкой, острой и изматывающей, что Флаттершай не выдержала. Она бессильно опустила голову на грудь Джека, и из её глаз бурным потоком хлынули новые, уже совсем не капризные, а настоящие слёзы физической боли.

— Джек... Джек, пожалуйста... — навзрыд разрыдалась она, содрогаясь всем своим миниатюрным телом. — Мне больно... Он... он меня сейчас разорвет изнутри... Ах!

Очередной мощный пинок заставил её до крови прикусить припухлую губу. Натянутая, как барабан, кожа живота визуально деформировалась: Джек отчетливо видел, как под бледной фарфоровой кожей то тут, то там на секунду выступают бугорки от крошечных, но невероятно сильных конечностей.

Внутренняя паника Флаттершай росла. Ей казалось, что её тело слишком хрупкое, слишком маленькое для этого демонического дитя, и этот страх только усиливал спазмы.
Джек среагировал мгновенно. Вся его напускная жесткость и собственническая агрессия испарились, уступив место холодному, собранному разуму лучшего хирурга Крипипасты и инстинктам защитника. Он аккуратно, но уверенно переложил Флаттершай на спину, подложив ей под голову и поясницу подушки, чтобы снизить давление.

Его лицо без маски было предельно сосредоточенным. Пустые черные глазницы неотрывно следили за каждым движением под её кожей. Джек опустил свои широкие, прохладные серые ладони на её круглый живот, полностью накрывая его пальцами.

— Тихо, солнце, дыши. Смотри на меня и дыши, — его низкий, утробный рокот опустился до глубоких, гипнотических частот.

Он начал медленно, плавно совершать круговые движения ладонями по её животу, делясь своей успокаивающей прохладой с натянутой, горячей кожей.

Удивительно, но стоило прохладным рукам Безглазого плотно прижаться к Флаттершай, как бешеная активность внутри начала постепенно угасать. Малыш словно почувствовал властную, тяжелую энергетику отца и подчинился ей. Ударили стали глуше, реже, а затем сменились мягким, ленивым перекатыванием.

Джек продолжал баюкать живот ладонями, одновременно наклоняясь вперед и мягко слизывая соленые слёзы со щек своей измученной девочки. Его низкое рычание действовало как лучшее обезболивающее.

— Всё, тихо... Успокоился, — вкрадчиво прошептал Джек, целуя её в лоб и аккуратно заправляя пряди её бесконечных черных волос ей за уши. — Наш маленький потрошитель слишком нетерпелив. Но я здесь, солнце. Я не позволю ему причинить тебе боль. Дыши.

Флаттершай сделала глубокий, дрожащий вдох, чувствуя, как острая боль отступает, оставляя лишь тупую пульсацию. Она уложила свои маленькие ладони поверх больших серых рук Джека, всё еще лежащих на её животе, и прерывисто выдохнула, затихая. В этой ночной тишине, защищенная силой своего монстра, она наконец смогла расслабиться, зная, что даже против их собственного неродившегося дитя Джек всегда будет её самым надежным щитом.

Прохладные ладони Джека продолжали совершать медленные, гипнотические круги по её животу, и этот размеренный ритм окончательно усмирил бушевавшего внутри малыша. Флаттершай сделала еще один глубокий, прерывистый вдох. Острая, режущая боль, из-за которой её грудь судорожно вздымалась, наконец отступила, оставив после себя лишь сильную истому и глухую, тянущую усталость во всем теле.

Слёзы на её бледных щеках начали высыхать, оставляя едва заметные соленые дорожки. Большие нежно-оранжевые глаза девушки, всё еще влажные и затуманенные перенесенным приступом боли, уставились на серое, шрамированное лицо Джека. Он нависал над ней, заслоняя своим мощным торсом весь остальной мир, а его пустые черные глазницы были прикованы исключительно к ней.

— Ну вот и всё. Затих, — тихо, с вкрадчивой, бархатистой хрипотой пророкотал Джек, бережно наклоняясь и целуя её в кончик покрасневшего носа. — Почувствовал руку отца и сдался. Хватка у него уже моя, солнце. Сильный будет чертеняка. Но тебе больше не сделает больно, я об этом позабочусь.

Флаттершай слабо, благодарно улыбнулась припухлыми губами. Ей было стыдно за свою недавнюю истерику, за глупые мысли о том, что он её не любит, и за этот внезапный испуг перед собственным ребенком. Она пошевелилась, высвобождая руки из-под его ладоней, и потянулась к нему.

— Обними меня, Джек... — тихо, умоляюще попросила она, и в её голосе снова прорезались те самые мягкие, девичьи нотки, которые он так любил. — Просто обними. Очень крепко.

Безглазый издал низкий, сытый рокот удовлетворения. Он аккуратно скользнул к ней под одеяло, укладываясь рядом на бок и притягивая её миниатюрное тело к своей широкой груди. Он действовал невероятно бережно, помня о её круглом животе, но в то же время с той непреклонной собственнической силой, которая не оставляла сомнений: она принадлежит ему целиком и полностью.

Тяжелое, иссиня-черное полотно волос Флаттершай, спускавшееся далеко ниже её бёдер, снова разметалось по постели, укрывая их обоих пушистым, шелковым покрывалом. Джек запустил длинные серые пальцы в эти густые локоны, слегка перебирая их и наслаждаясь их мягкостью.

В комнате воцарилась абсолютная, звенящая тишина векового леса, нарушаемая лишь их мерным, синхронным дыханием. Натянутая кожа на животе Флаттершай под воздействием прохлады его тела окончательно расслабилась. Больше не было ни удушающей тошноты, ни дурацких капризов, ни страха одиночества. Прижавшись к своему монстру, слушая тяжелые, редкие удары его сердца, Флаттершай почувствовала, как её сознание начинает медленно и плавно ускользать.

Свинцовый, глубокий сон беременности — теперь уже спокойный, без кошмаров и боли — мягко накрывал её своим крылом. Она засыпала, зная, что пока эти сильные серые руки сжимают её талию, ни одна живая или мертвая душа в этом особняке не посмеет потревожить её покой. А впереди их ждали новые месяцы ожидания, к которым они теперь были готовы вдвоем.

Утреннее солнце едва пробивалось сквозь плотные кроны вековых деревьев, когда Флаттершай медленно открыла глаза. Спальня была погружена в приятный полумрак, а воздух казался удивительно свежим и прохладным. Сон, в который она погрузилась после ночного приступа боли, оказался удивительно глубоким и исцеляющим — впервые за долгое время она проснулась без ощущения разбитости в теле.
Она лежала на боку, бережно укрытая теплым пледом. Джек всё еще был рядом. Он не спал — его мощный серый торс оставался неподвижным, но пустые черные глазницы были направлены прямо на её лицо. Его длинные серые пальцы без устали, невероятно бережно поглаживали её шелковистые волосы, которые за ночь раскинулись по всей кровати, спускаясь далеко ниже бёдер.

Стоило Флаттершай пошевелиться, как Джек переместил ладонь на её круглый живот. Малыш внутри вел себя тихо, лишь изредка едва заметно перекатываясь под ладонью отца, словно убаюканный его присутствием. Вся ночная паника, слёзы от резких пинков и глупые мысли о том, что её не любят, теперь казались Флаттершай далеким, глупым сном.

— Как ты себя чувствуешь, солнце? — тихо, с бархатистой хрипотой пророкотал Джек, наклоняясь и нежно прижимаясь прохладными губами к её лбу.
— Хорошо... — слабо улыбнулась Флаттершай, и её грудь спокойно вздохнула. Она перехватила его ладонь, переплетая свои маленькие пальцы с его длинными серыми пальцами. — Мне так жаль, что я устроила всё это ночью. Мне казалось, что я просто не справлюсь.

Джек издал низкий, вибрирующий рокот, в котором слышалось легкое, почти мягкое неодобрение.

— Ты справишься со всем, потому что я рядом. Наш ребенок силен, в нем течет моя кровь, но твоё тело — его дом. Я буду защищать этот дом каждую секунду, пока ты носишь его под сердцем. Больше никогда не сомневайся во мне, маленькая моя.

Флаттершай доверчиво кивнула, прижимаясь щекой к его шрамированному плечу. Она чувствовала себя в абсолютной, несокрушимой безопасности. Изменчивые гормоны, дикие кулинарные вкусы и эмоциональные бури, которые еще вчера пугали её своей непредсказуемостью, теперь казались лишь временным испытанием, которое они обязательно пройдут вместе.

Она закрыла глаза, наслаждаясь моментом абсолютного покоя. Впереди их ждала осень, новые изменения в её теле и, наконец, появление на свет новой жизни — маленького существа, зародившегося от их темной, непреклонной и фанатичной любви. И Флаттершай знала: что бы ни принес им завтрашний день, Безглазый Потрошитель навсегда останется её главным защитником, её личным монстром, охраняющим её хрупкий мир от любых штормов.

Октябрьская прохлада окончательно сковала Вековой лес, превратив утренние туманы в плотную, осязаемую изморозь. Живот Флаттершай к этому моменту стал еще больше, напоминая тяжелый, идеально круглый арбуз. Кожа на нём, фарфоровая, без единого изъяна или намека на прошлый шрам, натянулась до предела, став чуткой к малейшему прикосновению. При её миниатюрном росте эта ноша казалась монументальной, заставляя девушку ходить медленно, осторожно покачивая бёдрами, вдоль которых шёлковыми змеями скользили её бесконечные черные волосы ниже колен.

Казалось бы, ночное перемирие и ласки Джека должны были стабилизировать её состояние, но коварные гормоны третьего триместра не собирались отступать. Они копили силы, чтобы обрушиться на Флаттершай новой, еще более изощренной волной психологического и физиологического хаоса.

Ближе к полудню, когда Джек ушел на пару часов в подвал, чтобы разложить по стерильным контейнерам свежие трофеи, Флаттершай сидела в кресле у окна. Её грудь тяжело вздымалась — дышать из-за подпирающего диафрагму малыша становилось всё труднее. На коленях у неё лежала расческа из кости, которой она лениво прочесывала пряди.

Вдруг взгляд её оранжевых глаз упал на старый деревянный стул, стоявший в углу спальни. На его спинке висела старая, заношенная толстовка Джека, которую он не надевал уже пару месяцев. Один из рукавов уныло свисал вниз, едва касаясь пола.

В ту же секунду в голове Флаттершай что-то щелкнуло. Глаза мгновенно заволокло слезами, а припухлые губы обиженно задрожали. На неё нахлынуло такое удушающее, космическое чувство одиночества и покинутости, что она не выдержала. Она выронила расческу и горько, навзрыд разрыдалась.

— Эта... эта толстовка... — всхлипывала она, размазывая слёзы по бледным щекам, пока длинные черные локоны закрывали её лицо. — Она висит там совсем одна... Джек про неё забыл... Он её разлюбил! Ей так холодно в этом углу, её никто не обнимает... Господи, какая жестокая судьба у вещей в этом проклятом доме!

Она попыталась подняться, чтобы «спасти» одежду, но в этот момент в животе завязался тугой узел. Гормональный маятник с оглушительным треском сорвался с петель и полетел в абсолютно противоположную сторону — в слепую, первобытную ярость.
Слёзы жалости мгновенно высохли. Флаттершай резко выпрямилась, тяжело дыша.

— Нет, ну каков эгоист! — вдруг закричала она в пустоту комнаты, яростно топнув ножкой. — Раскидал тут свое тряпье! Устроил помойку! Он специально оставил её здесь, чтобы поиздеваться надо мной! Ему плевать на порядок! Ему плевать, что у меня токсикоз от вида серого цвета!

В этот момент дверь спальни бесшумно отворилась. Вошел Джек. На нем не было маски, его серое лицо было спокойным, а в руке он держал стакан чистой прохладной воды — он помнил, что его маленькой девочке нужно пить больше жидкости.

Едва его пустые черные глазницы сфокусировались на ней, Флаттершай перевела весь свой праведный гнев на него. Она подлетела к нему (насколько позволял её круглый живот) и уперла руки в бока, заставив водопад черных волос взметнуться пушистым облаком.

— Ты! — выкрикнула она, и её голос сорвался на гневный фальцет. — Ты зачем притащил эту воду?! Хочешь, чтобы я утонула?! Ты думаешь, я водохлёб?! Посмотри на себя — стоишь тут, молчишь, как серый пень! Специально злишь меня своими пустыми глазами! Забирай свою дурацкую толстовку и убирайся обратно в свой подвал к своим гнилым почкам! Я видеть тебя не могу, ты испортил мне всю молодость!

Джек застыл на месте, как вкопанный. Стакан с водой в его длинных серых пальцах даже не дрогнул, но его шрамированные брови взлетели на середину лба. Он молча выслушивал этот поток абсурдных обвинений, хирургически анализируя ситуацию. Он понимал: спорить — смертоносно, оправдываться — бесполезно. Гормоны Флаттершай сейчас были эквивалентны ядерному взрыву в закрытом пространстве.

— Хорошо, солнце. Я уберу толстовку, — тихо, с вкрадчивой, бархатистой хрипотой пророкотал он, аккуратно ставя воду на тумбочку и забирая вещь со стула.

Но не успел Безглазый сделать и двух шагов к выходу, как Флаттершай судорожно втянула носом воздух. Её ярость испарилась так же внезапно, как и появилась, уступив место третьей, самой пугающей стадии — безумному, извращенному гастрономическому голоду.

Её взгляд намертво приковался к столу, где лежал кусок мела, которым Джек иногда делал пометки на анатомических картах, и банка с соленой квашеной капустой, которую Тим Маски передал ей из кухни.

Внутри её живота, ведомый демонической кровью плода, организм выставил новое, бескомпромиссное требование.

— Джек... подожди... — жалобно, примирительно прошептала она, и её оранжевые глаза округлились от дикого вожделения. Она сглотнула слюну. — Принеси мне... принеси мне тарелку этой капусты. И... и раскроши туда этот белый мел. Прямо много мелкой пыли сделай. Я хочу есть капусту, чтобы она хрустела мелом на зубах, и полить всё это сверху... сиропом от кашля со вкусом солодки! Быстрее, Джек, мне плохо, меня сейчас наизнанку вывернет, если я не поем соленой капусты с мелом и солодкой! Наш ребенок требует известь, я чувствую!

Джек медленно повернул к ней голову. Даже его повидавший виды разум полевого хирурга содрогнулся от этой кулинарной комбинации. Капуста, мел и лекарство от кашля. Это было биологическим оружием. Но, посмотрев на её дрожащие припухлые губы и готовые снова пролиться слёзы, Потрошитель лишь глубоко, утробно вздохнул.

— Будет сделано, солнце. Сиди в кресле, я сейчас принесу мел и сироп, — покорно прохрипел он, бесшумно скрываясь за дверью, готовый в очередной раз потакать любым, даже самым сумасшедшим капризам своей беременной вселенной.

Дверь закрылась, и в спальне снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь свистом ветра за окном. Флаттершай осталась стоять посреди комнаты, тяжело дыша. Её грудь высоко вздымалась под просторным трикотажным платьем, а ладони автоматически опустились на верхнюю часть её огромного, круглого живота.

Прошло от силы три минуты, но гормональный вихрь внутри её хрупкого тела уже совершил очередной безумный кульбит.

Взгляд нежно-оранжевых глаз упал на пустой стул, с которого Джек только что послушно забрал свою старую толстовку. И тут её накрыла такая лавина стыда и раскаяния, что колени девушки подогнулись. Флаттершай бессильно опустилась прямо на пушистый ковер. Тяжелое, роскошное полотно её волос шелковым веером рассыпалось вокруг неё, путаясь в ворсе.

Горячие, горькие слёзы хлынули из её глаз с новой силой. На этот раз это были слёзы сокрушительной жалости к своему мужчине.

— Что я творя?! Какая же я эгоистка... — разрыдалась она вслух, обнимая свой большой живот руками и раскачиваясь из стороны в сторону. — Он принес мне чистую воду... заботится обо мне, не спит ночами, терпит мои сумасшедшие крики... А я назвала его серым пнем! Я выгнала его! Заставила искать этот ужасный мел и сироп... Боже, он, наверное, думает, что я сошла с ума. Он разлюбит меня, точно разлюбит...

Она сидела на полу, содрогаясь от безутешных рыданий, искренне презирая себя за каждую брошенную в запале фразу. Ей казалось, что она разрушает их хрупкое счастье собственными руками, и эта мысль причиняла ей почти физическую боль.

Когда через четверть часа Джек бесшумно вернулся, Флаттершай уже едва могла дышать от слёз. На её бледном лице горели пунцовые пятна, а припухлые губы искусанными складками дрожали.

Безглазый зашел в спальню, неся в руках глубокую миску. Хирург внутри него безупречно выполнил безумный заказ: квашеная капуста была густо пересыпана белоснежной меловой крошкой, а сверху всё это месиво было щедро залито тягучим, темно-коричневым сиропом солодки. Запах от этой смеси шел специфический — приторно-сладкий аптечный аромат смешивался с резкой кислинкой рассола. Джек ожидал новой вспышки ярости или требований немедленно всё убрать, но, увидев свою маленькую девочку, рыдающую на полу среди водопада черных волос, он едва не выронил миску.

С грохотом поставив кулинарное чудовище на комод, Потрошитель в один широкий шаг оказался рядом. Его мощный серый торс склонился над ней, а длинные серые пальцы бережно, но крепко подхватили её под мышки, приподнимая с ковра.

— Солнце! Что опять? Живот? Малыш? — его низкий, утробный рокот вибрировал от нескрываемой тревоги.

Флаттершай, едва почувствовав его прохладную кожу и знакомый запах ментола, с отчаянным всхлипом буквально вросла в его грудь. Она обхватила его шею руками, судорожно вцепляясь пальцами в его шрамированные плечи. Её круглый живот плотно прижался к его крепкому прессу.

— Джек! Прости меня, прости, пожалуйста! — захлебываясь слезами, лепетала она, пачкая его грудь мокрыми щеками. — Я не хотела на тебя кричать! Ты не серый пень, ты самый лучший, самый заботливый! Я не знаю, почему я это сказала... Моя голова... она будто чужая! Мне так жалко тебя, тебе приходится терпеть меня, собирать этот мерзкий мел... Пожалуйста, не бросай меня, не ненавидь нашего ребенка из-за моих истерик!

Джек застыл на секунду, а затем из его груди вырвался глубокий, низкий, невероятно теплый рокот. Его пустые черные глазницы «смотрели» на её растрепанные черные локоны ниже бёдер с безграничным, фанатичным умилением. Он понял, что буря миновала, уступив место фазе раскаяния.
Он легко поднял её на руки, словно она ничего не весила, несмотря на прибавку в весе, и перенес на кровать. Усадив её к себе на колени, Джек обвил её талию своими широкими серыми руками, полностью укрывая её своим телом. Его большая ладонь привычно опустилась на низ её круглого, идеально гладкого живота, успокаивая и её саму, и затихшего внутри малыша.

— Глупая... маленькая моя девочка, — вкрадчиво, с бархатистой хрипотой прошептал Джек, нежно слизывая слёзы с её век. — Я никогда не брошу тебя. И мне не тяжело. Пусть твоя голова сходит с ума, сколько угодно — я буду держать тебя за руку. Хочешь капусту с мелом? Я принесу. Хочешь кричать на меня? Кричи. Ты носишь мою кровь, солнце. Твои капризы — это моя обязанность.

Флаттершай сделала глубокий, дрожащий вдох, чувствуя, как ледяное чувство вины тает под его прохладными, но такими родными ладонями. Она шмыгнула носом, уткнулась лбом в его ключицу и, скосив взгляд на миску с капустой и солодкой, вдруг виновато прошептала:

— Джек... мне уже... мне уже не хочется капусту с мелом. От её запаха меня тошнит. Принеси мне лучше... просто горячий чай. Пожалуйста.

Безглазый Потрошитель тихо, утробно рассмеялся, крепче сжимая свою капризную, непредсказуемую, но такую бесконечно любимую вселенную в своих объятиях. Гормоны продолжали шалить, но теперь они встречали эту бурю вдвоем.

Чай с ромашкой и капелькой обычного, неизвращенного мёда приятно согревал изнутри, возвращая Флаттершай к какому-то подобию душевного равновесия. Она сидела на постели, бережно прижимая фарфоровую чашку к своей груди, а её огромный, круглый живот уютно покоился на её бедрах. Тонкая ткань домашнего платья обтягивала идеально гладкую кожу, под которой сейчас царило блаженное, редкое затишье.

Джек сидел рядом, поджав под себя одну ногу и лениво перебирая длинными серыми пальцами пряди её бесконечных, шелковистых черных волос, которые тяжелыми волнами спускались ниже бёдер, путаясь в одеяле. Его лицо без маски было расслабленным, а пустые черные глазницы умиротворенно косились на её хрупкий профиль. При своём росте она казалась рядом с ним совсем фарфоровой куколкой, особенно сейчас, когда её нежно-оранжевые глаза всё еще слегка поблескивали от недавних слёз.

— Всё хорошо, солнце? — тихо, бархатно пророкотал Потрошитель, ловя её усталый взгляд.
— Да, Джек... Спасибо тебе, — прошептала она, припухлые губы тронула слабая, виноватая улыбка. — Мне так стыдно за это месиво с мелом на комоде. Выбросишь его?

Джек издал низкий смешок, соглашаясь, но стоило ему потянуться к несчастной миске с капустой, как коварный гормональный фон Флаттершай, дремавший от силы минут десять, снова решил напомнить о себе. На этот раз он не вызвал ярость или гастрономический бред — он ударил по её эстетическому и эмоциональному восприятию с совершенно неожиданной стороны.

Её взгляд случайно упал на её собственную обнаженную щиколотку, высунувшуюся из-под подола платья. Из-за позднего срока беременности нога слегка, совсем незаметно отекла.

И в ту же секунду мир Флаттершай снова рухнул. Внутри неё словно открылся шлюз с новой порцией неконтролируемой скорби. Оранжевые глаза округлились, наполнились крупными слезами, а чашка чая едва не выскользнула из её задрожавших пальцев. Джек едва успел перехватить фарфор, как девушка снова горько, безутешно разрыдалась.

— О боже... Джек! Смотри! — всхлипывала она, утыкаясь носом в его плечо и сотрясаясь всем телом. — Моя нога... она стала похожа на пенёк! Я превращаюсь в неуклюжего, толстого лесного тролля! Скоро я не смогу ходить, я буду просто кататься по особняку, как огромный серый валун! Тебе станет противно находиться со мной в одной комнате!
— Солнце, твои ноги идеальны, — покорно, с ангельским терпением выдохнул Безглазый, прижимая её к своему шрамированному торсу и привычно накрывая ладонью её круглый живот. — Ты самая красивая женщина в этом лесу. Прекрати.
— Нет, не идеальны! — вдруг вскинулась она, и её слёзы мгновенно высохли, уступая место новой вспышке иррационального раздражения. Кончики её длинных черных локонов взметнулись вокруг бледного лица. — И вообще, почему ты говоришь это таким спокойным голосом?! Тебе всё равно, да?! Тебе просто плевать, что твоя женщина превращается в колобка! Ты специально поддакиваешь мне, чтобы я поскорее замолчала! И руку... руку сотри с моего живота! Ты опять трогаешь только ребенка! Я знала, я чувствую это — ты любишь только его!

Она сердито оттолкнула его ладонь, забиваясь в самый угол кровати у изголовья и натягивая одеяло до самого подбородка, сердито сопя и прячась за водопадом своих роскошных волос.
Джек остался сидеть на прежнем месте. Его шрамированные брови взлетели вверх, а в пустых глазницах отразилось глубокое, почти философское смирение перед силами природы. Полгода назад он бы ни за что не поверил, что будет сидеть на кровати и покорно выслушивать обвинения в том, что он «слишком спокойно» делает ей комплименты. Гормоны Флаттершай были единственной вещью во вселенной, перед которой его хирургические скальпели и авторитет безжалостного монстра превращались в ничто.

Он не стал двигаться, понимая, что сейчас любой шаг вызовет новую бурю. Вместо этого он просто начал тихо, монотонно и очень низко урчать — этот утробный, животный звук всегда действовал на Флаттершай как мощное успокоительное.

И это сработало. Спустя пару минут из-под черного шёлка волос показался кончик её аккуратного носика, а затем и заплаканные оранжевые глаза. Ярость ушла так же внезапно, как и пришла, оставив после себя лишь дикую, свинцовую усталость и очередную смену желаний.

— Джек... — тихо, жалобно позвала она, шмыгая носом и медленно выползая из своего укрытия. Припухлые губы капризно вытянулись. — Я... я погорячилась. Твой голос нормальный. И ты... ты не мог бы принести мне... кусок холодного сала? Из погреба. Только посыпь его сверху сахарной пудрой и корицей. И... и принеси ту старую толстовку. Я хочу завернуться в неё, она так вкусно пахнет тобой... Пожалуйста, Джек, а то наш малыш сердится, когда я плачу.

Джек медленно поднялся, его серый мускулистый торс на секунду напрягся. Посмотрев на свою капризную, эмоциональную, но такую бесконечно дорогую ему девочку, он лишь ласково провел ладонью по её округлившемуся животу, поймав ответный, уже мягкий толчок наследника, и тихо прохрипел:

— Сиди под одеялом, солнце. Я принесу тебе и сало с сахаром, и толстовку. Всё, что захочешь.
Он бесшумно направился к двери, готовый и дальше балансировать на грани её безумных гормональных штормов, потому что знал: эта капризная, плачущая из-за щиколоток и пыли девчонка — вся его жизнь, и он не отдаст её ни одному шторму в мире.

Едва за Джеком закрылась дверь, Флаттершай шмыгнула носом и поуютнее устроилась среди подушек. Ожидание любимого монстра и новой кулинарной причуды заставило её гормоны на пару минут затихнуть, сменившись детским, трепетным предвкушением. Её грудь мерно вздымалась под тканью домашнего платья, а натянутая, идеально гладкая кожа круглого живота приятно согревалась от тепла её собственных ладоней. Малыш внутри тоже словно замер, ожидая, чем же на этот раз мать собирается его подчевать.

Минут через десять Безглазый вернулся. В одной руке он бережно нес ту самую старую толстовку, а в другой — небольшое фарфоровое блюдце. С аптекарской точностью полевого хирурга Джек нарезал тончайшие, почти прозрачные ломтики замороженного белого сала. Он щедро, ровным плотным слоем посыпал их сахарной пудрой и добавил сверху изрядную щепоть ароматной коричневой корицы. Запах от этого натюрморта исходил неописуемый: приторная кондитерская сладость намертво переплеталась с тяжелым, характерным ароматом животного жира.

Джек бесшумно приблизился. Первым делом он аккуратно набросил на хрупкие плечи Флаттершай толстовку. Девушка тут же с блаженным вздохом уткнулась носом в высокий воротник, жадно вдыхая родной запах ментола, лесной свежести и кожи. При её росте огромная мужская вещь смотрелась на ней как безразмерный кокон, из-под которого красивым шёлковым водопадом струились иссиня-черные волосы ниже бёдер.

— Твой заказ, солнце, — глухо, с бархатистой хрипотой пророкотал Джек, протягивая ей блюдце и присаживаясь на край матраса. Его пустые черные глазницы с легким анатомическим шоком наблюдали за тем, что будет дальше.

Флаттершай засияла. Её глаза округлились от восторга, а припухлые губы растянулись в счастливой улыбке. Забыв про всякие приличия, она подцепила маленькими пальчиками первый ломтик. Сало, покрытое белой пудрой и корицей, слегка подтаяло от тепла её рук.

Она отправила кусочек в рот. Ломтик буквально растаял на языке. Сочетание нежного, солоноватого жира, приторной сладости сахара и пряной остроты корицы вызвало в её изголодавшемся по странным элементам организме настоящий взрыв эндорфинов.

— М-м-м... Джек, это божественно! — зажмурившись от удовольствия, пробормотала она и принялась за второй кусок.

Она ела быстро, с аппетитом, причмокивая и слизывая сахарную пудру со своих розовых губ. Холодное сало приятно остужало горло, а демонический плод внутри, получив мощную дозу калорий и углеводов, удовлетворенно затих, перестав пинать несчастную матку. Флаттершай буквально светилась от гастрономического экстаза, полностью завернувшись в его огромную толстовку.
Но как только последний кусочек исчез в её рту, а пальцы были тщательно облизаны, пустая тарелка со стуком опустилась на тумбочку. И в ту же секунду магия извращенного вкуса развеялась.

До Флаттершай наконец дошло, что именно она сейчас съела с таким диким восторгом. Вкусовые рецепторы очистились, и во рту остался тяжелый, жирный, сладковато-пряный привкус. Ей мгновенно стало дурно. Желудок отозвался тяжелым, болезненным спазмом, а к горлу подкатила волна свирепой, удушающей тошноты.

— О нет... — бледнея еще сильнее, прошептала Флаттершай, и её оранжевые глаза испуганно распахнулись. — О боже, Джек... мне плохо... Зачем я это съела? Это же... это же отвратительно! Меня сейчас вырвет!

Она судорожно схватилась за воротник его толстовки, прижимаясь к его широкому серому торсу. Гормоны, получив передышку во время еды, снова рванули в бой, мгновенно превращая её недавнее блаженство в глубокое несчастье и слезливую панику.

— Убери тарелку! Унеси её, она воняет! — жалобно, со слезами в голосе запричитала она, пряча лицо на его шрамированной груди. — Зачем ты вообще принес мне это?! Ты же врач, ты должен был меня остановить! Ты специально травишь меня и нашего ребенка этим ужасным салом с корицей! Ты хочешь, чтобы мне было плохо!

Джек, который уже привык к этим моментальным полярным сменам настроения, даже не шелохнулся. Он спокойно, одним отработанным движением длинных пальцев смахнул блюдце на комод, подальше от её чуткого носа, и крепко, собственнически прижал Флаттершай к себе. Его большая прохладная ладонь скользнула под просторную толстовку, ложась прямо на её круглый, идеально гладкий живот. Кожа там была горячей, а маленькое сердце внутри билось ровно и сыто.

— Тихо, солнце, дыши. Всё уже прошло, — вкрадчиво, гипнотически заурчал Безглазый прямо ей в макушку, целуя в черные шелковистые пряди. — Никто тебя не травит. Ты сама просила. Ложись на бок, я подложу подушку под спину. Сейчас тошнота уйдет.
Флаттершай, продолжая тихо плакать от подступившей дурноты и собственной капризности, покорно позволила ему уложить себя. Завернутая в его пахнущую толстовку, укрытая тяжелым шлейфом своих бесконечных волос ниже бёдер, она устроилась на боку. Прохладные руки Джека, массирующие её поясницу и поглаживающие живот, постепенно снимали спазм.

Гормональный шторм медленно утихал, оставляя после себя лишь глубокую, сытую истому, и Флаттершай начала тихо засыпать, уткнувшись носом в серое плечо своего самого терпеливого в мире монстра.

Ноябрь принес в Вековой лес леденящие зимние ветры и первый тяжелый снег, который плотным белым саваном укутал особняк Слендермена. Внутри спальни Джека и Флаттершай время словно замедлило свой ход. До родов оставались считанные дни.
Живот Флаттершай стал огромным, тяжелым и опустился совсем низко. Безупречно гладкая кожа на нем натянулась до такой степени, что казалась прозрачной, фарфоровой сферой, сквозь которую, казалось, можно было разглядеть очертания маленького существа. При её миниатюрном росте эта ноша истощила её до предела. Каждое движение давалось с колоссальным трудом. Из-за веса живота и сдавливающего легкие плода её грудь вздымалась рваными, короткими вдохами. Она почти не вставала с постели, укрытая тяжелым, иссиня-черным водопадом своих роскошных волос, которые теперь казались еще длиннее, бесформенными реками стелясь ниже её бёдер по смятым простыням.

Джек не отходил от неё ни на шаг. Он забросил охоту, полностью доверив обеспечение особняка остальным прокси. Безглазый Потрошитель превратился в бдительного хирурга-акушера. Его пустые черные глазницы непрерывно контролировали её состояние, а длинные серые пальцы по нескольку раз в час ложились на её живот, замеряя пульс ребенка. Демоническая кровь внутри Флаттершай пульсировала с бешеной, пугающей силой — плод развивался стремительно, требуя колоссального количества энергии материнского организма.

Гормональные бури затихли, уступив место тяжелому, звенящему предчувствию. Флаттершай больше не плакала из-за пыли и не требовала сала с сахаром. Она лишь тихо лежала, вцепившись маленькими пальцами в широкую ладонь Джека, и беззвучно молилась, чтобы всё поскорее закончилось.
Кошмар начался глухой ночью, когда за окном бушевала метель.

Флаттершай внезапно проснулась от такой сокрушительной, разрывающей боли в пояснице и внизу живота, что из её груди вырвался дикий, хриплый крик. Она резко выгнулась на постели, её большие нежно-оранжевые глаза округлились от первобытного ужаса. Воды отошли мгновенно, промочив простыни горячей волной.

— Джек... Началось! Боже, Джек, мне больно! — закричала она, задыхаясь. По её бледным щекам мгновенно хлынули крупные слёзы.

Кончики её длинных черных локонов разметались по подушкам в абсолютном хаосе.
Джек среагировал со скоростью молнии. Из его груди вырвался низкий, предупреждающий рокот, но в ту же секунду его разум полевого хирурга стал абсолютно холодным и расчетливым. Он сорвал с кровати лишние одеяла, подготовил чистые простыни, стерильные ланцеты и зажимы, которые заранее держал на тумбочке. Никакой Энн — он обещал, что примет этого ребенка сам.

— Дыши, солнце, дыши! Я держу тебя! — его бархатный голос вибрировал от предельного напряжения, пока он фиксировал её хрупкие бедра своими мощными серыми руками.

Схватки накатывали одна за другой с пугающей, неестественной частотой. Демонический ребенок рвался наружу с агрессией истинного хищника. Роды протекали стремительно и невероятно тяжело для миниатюрного тела Флаттершай. Каждая потуга заставляла её кричать до хрипоты, срывая голос, её пальцы в кровь раздирали шрамированные плечи Джека, ища в нем опору. Её маленькое сердце колотилось на пределе своих возможностей, пытаясь справиться с колоссальной потерей сил и болевым шоком.

— Давай, маленькая моя, еще один раз! Я вижу головку! Поднажми! — хрипел Джек, и на его сером лице проступили капли пота от чудовищного страха за её жизнь.

Собрав последние, предсмертные крохи сил, Флаттершай закричала в полный голос, намертво зажмурившись. Тело пронзила финальная, самая жгучая вспышка боли — и в ту же секунду спальню огласил громкий, пронзительный, требовательный плач новорожденного существа.

Это была победа. Джек быстрым, хирургически точным движением перерезал и зажал пуповину, бережно принимая на руки крошечное, покрытое первородной смазкой тельце, у которого уже отчетливо угадывались сильные, цепкие пальчики и характерный, серый оттенок кожи. Наследник Потрошителя появился на свет.

— Флаттершай, солнце, смотри, это наш... — начал было Джек, оборачиваясь к ней с торжествующим, диким рокотом обладании в груди.

Но договорить он не успел. В этот самый момент, когда крик ребенка заполнил комнату, Флаттершай внезапно и страшно затихла.

Вся та жизненная энергия, которую из неё месяцами вытягивал демонический плод, окончательно иссякла с его выходом наружу. Наступил резкий, критический спад жизнедеятельности. Лицо Флаттершай в мгновение ока потеряло последние капли розового цвета, став смертельно бледным, почти прозрачным, словно у фарфоровой куклы. Её аккуратная грудь среднего размера, только что судорожно вздымавшаяся, вдруг замерла, сделав едва уловимый, слабый выдох.

Большие нежно-оранжевые глаза, еще секунду назад смотревшие на него с надеждой, подкосились. Зрачки расширились, взгляд стал абсолютно стеклянным и несфокусированным. Её голова бессильно упала набок, погружаясь в водопад иссиня-черных волос ниже бёдер, а маленькие руки плетьми упали на окровавленную простыню.
Флаттершай потеряла сознание. Она провалилась в глубокую, ледяную тьму клинического шока, а её пульс на сонной артерии под серой кожей стал настолько нитевидным и редким, что его едва можно было уловить.

Мир Безглазого Джека рухнул в одну секунду. Торжество сменилось леденящим, первобытным ужасом. Глядя на неподвижное, бездыханное тело своей маленькой женщины, Потрошитель издал такой оглушительный, полный отчаяния и ярости утробный рык, что задрожали стекла в окнах спальни. Быстро, но бережно завернув кричащего младенца в чистую ткань и отложив его в колыбель, Джек рухнул перед кроватью на колени. Его длинные серые пальцы судорожно прижались к её шее, пытаясь нащупать уходящую жизнь. Начиналась самая главная, самая страшная битва в его жизни — битва за возвращение Флаттершай с того света.

____________________________________________________________________
~5236 слов~