новенькая в крипипасте | безглазый джек

Каждая ночь теперь превращалась для Флаттершай в утонченную ментальную пытку. Когда Джек возвращался с охоты — пахнущий лесной сыростью, озоном и едва уловимым железным привкусом чужой крови — он по-прежнему собственнически притягивал её к себе. Его тяжелая мускулистая нога привычно перекидывалась через её бёдра, а широкая серая ладонь ложилась точно на низ живота, туда, где раньше пламенел рубец.

В такие моменты Флаттершай замирала, боясь даже вздохнуть. Ей казалось, что Джек, с его феноменальной чувствительностью хирурга и инстинктами прирожденного хищника, вот-вот уловит это новое, неестественно мощное двойное сердцебиение. Что его пальцы почувствуют едва заметную, но уже появившуюся упругость её матки под безупречно гладкой кожей. Она лежала без движения, укрытая водопадом своих волос, и молилась лишь об одном — чтобы темнота спальни скрыла затаившийся в её оранжевых глазах ужас.

Страх того, что Джек заставит её избавиться от плода или, хуже того, молча соберет свои скальпели и оставит её одну, стал её постоянным спутником. Особняк Слендермена не прощал слабости. Если Безглазый Потрошитель откажется от неё, она станет легкой добычей для остальных, несмотря на недавние извинения прокси. Без него она была ничем.

К концу июня скрывать недуг стало окончательно невозможно. Усталость наваливалась на Флаттершай свинцовым куполом. В один из душных вечеров, когда Джек ушел в подвал точить инструменты, она просто обессиленно опустилась на измятую постель. Её грудь тяжело вздымалась под просторной шелковой сорочкой, а длинные черные пряди разметались по простыням, словно шёлковые реки. Она планировала просто прилечь на минуту, но мгновенно провалилась в тот самый глубокий, изнуряющий сон.

Она не слышала, как открылась дверь. Она не слышала бесшумных шагов Джека, который вошел в комнату, неся в руках чистые ланцеты.

Безглазый подошел к кровати и замер. Он уже снял свою синюю маску. Его пустые черные глазницы сфокусировались на спящей девушке. Хищник внутри него уже пару недель кричал о том, что его добыча изменилась. Изменился её запах — исчез девичий, легкий аромат, уступив место какому-то новому, более густому, сладкому и концентрированному гормональному шлейфу. Изменились её повадки: она больше не встречала его у порога, её кожа стала тоньше, а пульс на сонной артерии, когда он целовал её в шею, был слишком быстрым.

Джек медленно отложил инструменты на тумбочку. Его серое мускулистое тело бесшумно опустилось на край матраса. Он протянул длинную ладонь и аккуратно откинул в сторону тяжелые черные волосы, закрывавшие её тело. Его пальцы скользнули под шелк сорочки и легли на её плоский, обнаженный живот.

Флаттершай судорожно вздохнула во сне, но не проснулась.

Джек закрыл свои провалы глазниц, полностью доверяя осязанию. Его ладонь медленно продвигалась вниз, к лобковой кости. Как анатом, он знал топографию женского тела до мельчайшего миллиметра. И то, что он нащупал сейчас — легкое, едва заметное увеличение матки и отчетливую, ритмичную, слишком сильную для одного человека пульсацию глубоко внутри — заставило его шрамированные брови резко взлететь вверх.

Хирургический разум Джека мгновенно сопоставил все детали: её внезапный визит к Энн под предлогом «головной боли», отвращение к сырому мясу, которое он приносил, бесконечную утреннюю вялость и этот глубокий сон.

«Беременна», — холодная, четкая констатация факта вспыхнула в его голове.

Внутри Безглазого Потрошителя в этот момент столкнулись две мощные силы. Первая — леденящий разум монстра, который никогда не знал, что такое семья, и воспринимал любое живое существо лишь как набор органов и тканей. Вторая — первобытный, собственнический инстинкт защитника, который заставлял его калечить прокси ради её улыбки. Ребенок. Его кровь, смешанная с её хрупкой, но выносливой сущностью.

Флаттершай медленно зашевелилась. Сон отступал, и, открыв свои глаза, она в первое мгновение увидела склонившееся над ней серое лицо Джека. Его рука всё еще лежала на её животе под сорочкой.

Внутренний ужас парализовал её. Сердце ушло в пятки. Она поняла, что он всё знает. Сценарии из её кошмаров — скальпели, операционный стол, холодное одиночество брошенной женщины — пронеслись перед глазами. Её припухлые губы задрожали, а из глаз брызнули горячие, беззащитные слезы.

— Джек... — сипло, умоляюще выдохнула она, инстинктивно пытаясь закрыть живот руками, спрятаться за своими бесконечными черными волосами ниже бёдер. — Пожалуйста... не надо. Не выгоняй меня. Если ты не хочешь... я... я уйду сама, только не ненавидь меня...
Она разрыдалась, сжавшись в хрупкий комочек под его нависающим торсом. Она ждала приговора. Ждала холодных слов хирурга.

Но вместо этого Джек издал низкий, утробный, оглушительный рокот, в котором не было ни капли злости. Это был рык абсолютного, торжествующего обладания. Он резко, но невероятно бережно потянул её на себя, вжимая её хрупкое тело в свою широкую грудь. Его сильные серые руки обвили её талию, фиксируя её так крепко, что Флаттершай уткнулась носом в его шею, утопая в запахе ментола и кожи.

— Глупая... маленькая моя девочка, — прохрипел Джек, и его бархатный голос вибрировал от сдерживаемого, дикого волнения. — Ты думала, что я откажусь от того, что принадлежит мне? От нашей крови?

Он отстранился лишь на секунду, чтобы заглянуть в её заплаканные оранжевые глаза. В его пустых глазницах не было холода — там бушевала фанатичная, преданная тьма. Джек снова опустил ладонь на её живот, но теперь его пальцы не прощупывали ткани, а ласково, собственнически поглаживали кожу.

— Никаких скальпелей. Никаких Энн, — вкрадчиво пророкотал Потрошитель, целуя её в мокрую от слез щеку. — Ты родишь этого ребенка здесь, в этой комнате. Я сам буду следить за каждым стуком его сердца. Ты моя, Флаттершай. И всё, что растет внутри тебя — моё до последнего вздоха. Больше никогда не смей скрывать от меня свою слабость.

Флаттершай судорожно выдохнула, чувствуя, как колоссальный, удушающий страх последних недель с треском лопается, освобождая место огромному, затапливающему облегчению. Она обхватила его шею руками, пряча лицо в его плече, пока её длинные черные волосы укрывали их обоих от ночной прохлады. Ее монстр не бросил её. Он принял новую жизнь с той же темной, пугающей, но абсолютной преданностью, с которой защищал её саму.

Облегчение, хлынувшее волной, лишило Флаттершай последних сил. Она рыдала уже навзрыд, но это были слёзы очищения — весь тот липкий, удушающий страх, который заставлял её задыхаться по ночам, теперь выходил наружу. Её хрупкое тело мелко дрожало в его руках, а грудь судорожно прижималась к его мощному серому торсу.

Джек не выпускал её из объятий. Он перекатился на бок, увлекая её за собой, и укутал её своим массивным телом, словно живым щитом. Его длинные серые пальцы бережно и неторопливо перебирали её волосы, которые бесконечным шелковым водопадом спускались ниже её бёдер и путались в простынях. Каждую секунду его прохладные губы прижимались к её виску, к влажным от слёз щекам, к припухлым, дрожащим губам, оставляя на коже успокаивающие, собственнические поцелуи.

— Ш-ш-ш... Тихо, солнце. Всё хорошо. Моё маленькое, глупое солнце, — вкрадчиво, бархатно рокотал Безглазый прямо ей в ухо, и этот утробный звук вибрировал в её костях, окончательно убаюкивая панику. — Ты так сильно боялась меня? Думала, я способен навредить тебе или нашему продолжению?

Флаттершай смогла лишь слабо кивнуть, крепче вцепляясь пальцами в его плечи. Её глаза, всё ещё блестящие от влаги, заглянули в пустые черные провалы его глазниц.

— Я... я так боялась, Джек, — сипло, прерывисто выдохнула она, пряча лицо в изгибе его шеи, пахнущей ментолом и лесной прохладой. — Я думала, что в этом доме нет места для детей... Что ты хирург, монстр, что тебе не нужна эта обуза. Я боялась, что ты оставишь меня одну.

Джек издал глухой, угрожающий рокот, и его хватка на её талии на секунду сделалась почти болезненной.

— Оставить тебя? — его голос опустился до леденящего, опасного шёпота. — Из этого особняка нет выхода, Флаттершай. Ты принадлежишь мне до последней капли твоей крови. А теперь ты носишь часть меня. Обуза? Для кого? Пусть только хоть один ублюдок в этом доме — будь то прокси или сам Хозяин — попробует назвать твое состояние слабостью. Я вскрою их грудные клетки быстрее, чем они успеют договорить.

Его ладонь снова опустилась на её идеально гладкий живот. Теперь его прикосновение было другим. В нём не осталось хирургической холодности исследователя — только фанатичная, инстинктивная забота хищника о своей самке и будущем потомстве. Пальцы Джека едва уловимо вибрировали, когда он снова поймал то самое сильное, слишком быстрое для человека сердцебиение, бьющееся в глубине её лона. Для него, существа, живущего среди смерти и разложения, эта пульсирующая внутри неё чистая, демоническая жизнь стала высшей формой одержимости.

— Завтра же я заберу у Энн все результаты твоего осмотра, — непреклонно произнес Джек, приподнимая её подбородок, чтобы заставить смотреть на себя. — К этой лживой медсестре ты больше не пойдешь. Весь контроль я беру на себя. Я знаю развитие плода лучше любого акушера в мире. Тебе больше не нужно прятаться, солнце. Тебе нужно только отдыхать и позволять мне заботиться о тебе.

Флаттершай закрыла глаза, чувствуя, как внутри её живота, согретого его большой прохладной ладонью, разливается покой. Свинцовая усталость, которая раньше пугала её, теперь казалась мягкой и естественной. Больше не нужно было притворяться сильной, не нужно было судорожно сглатывать тошноту на кухне под прицелом чужих взглядов. Её монстр выстроил вокруг неё новую, несокрушимую крепость.

Она доверчиво прижалась к его широкой груди, позволяя своим бесконечным черным волосам укрыть их обоих до самых колен. В эту ночь Флаттершай впервые за долгое время спала без кошмаров — глубоким, безмятежным сном, зная, что её покой и жизнь их будущего ребенка охраняет самый безжалостный и преданный потрошитель этого леса.

Следующие недели превратились для Флаттершай в совершенно незнакомый, хаотичный аттракцион, к которому её прошлая жизнь в лаборатории никак не могла подготовить. Будучи круглой сиротой, не знавшей материнской поддержки, она имела весьма смутное представление о нюансах беременности. Ей казалось, что после того, как Джек принял их будущего ребенка, всё пойдет как по маслу. Но её собственное тело и гормоны решили иначе, устроив настоящий бунт.

Первым сокрушительным ударом стала запредельная, абсолютно неконтролируемая эмоциональность. Психика Флаттершай истончилась до предела, превратив её в оголенный провод. Она могла расплакаться в любую секунду, абсолютно без видимой на то причины, из-за самой нелепой мелочи.

В один из июльских полдней, когда она аккуратно заправляла кровать, одна из перьевых подушек случайно выскользнула из её рук и с глухим стуком упала на дощатый пол. Флаттершай застыла, глядя на неё, и её большие нежно-оранжевые глаза мгновенно наполнились горькими, жгучими слезами. Настоящая волна удушающей скорби накрыла её с головой. Присев на корточки, укрытая тяжелым водопадом своих роскошных иссиня-черных волос ниже бёдер, она бережно подняла подушку и прижала её к своей груди, горько разрыдавшись.

— Ей же... ей же, наверное, было так больно и одиноко там, на холодном полу... — всхлипывала она, размазывая слёзы по лицу, пока вошедший в комнату Джек в полном недоумении застывал на пороге, судорожно пытаясь сообразить, не напал ли на его женщину невидимый враг.

Но слезливая жалость в мгновение ока могла смениться яростной, безудержной вспышкой гнева. В один из вечеров Джек, руководствуясь своими холодными хирургическими инстинктами, разложил свои идеально заточенные ланцеты на её прикроватной тумбочке, чтобы подготовить их к стерилизации. Флаттершай, у которой в этот момент просто зачесался нос от запаха спирта, внезапно почувствовала, как внутри неё закипает первобытная, бешеная злость.

— Убери это! Убери сейчас же! — вдруг сорвалась на крик она, вскакивая с постели. При своём миниатюрном росте она умудрилась так яростно топнуть ножкой, что её бесконечные черные локоны взметнулись пушистым ураганом. — Ты думаешь только о своих паршивых железках! Тебе плевать на меня, тебе плевать на ребенка! Ты просто бесчувственный, серый обрубок!

Джек, который до этого заставлял весь особняк дрожать от одного своего рыка, просто замер, не решаясь даже шелохнуться. Его пустые черные глазницы были широко распахнуты от шока. Он, прирожденный потрошитель, покорно выслушивал её крики, аккуратно сгребая инструменты в охапку и позорно ретируясь в угол комнаты, понимая, что против разбушевавшихся гормонов его маленькой женщины его скальпели абсолютно бессильны.

Вторым, еще более безумным испытанием стали её гастрономические извращения. Демоническая кровь Джека, смешанная с её организмом, требовала самых несовместимых, диких сочетаний микроэлементов. Прокси на кухне особняка теперь крестились, когда Флаттершай спускалась вниз перекусить.

Она могла посреди ночи растолкать Джека, требуя принести ей соленый огурец, обильно политый растопленным молочным шоколадом. Сидя на кровати с растрепанными волосами, она с блаженным вздохом откусывала это месиво, причмокивая от удовольствия, пока Безглазый с глухим замешательством наблюдал за тем, как его собственное семя внутри неё диктует такие кулинарные приказы.

Дальше — хуже. На следующий день Флаттершай поймала себя на непреодолимом желании съесть тюбик мятной зубной пасты, аккуратно выдавливая её на поджаренную свиную котлету, которую Тим Маски неосмотрительно оставил на кухонном столе. Ей казалось это верхом кулинарного искусства. Чуть позже её фаворитом стало ванильное мороженое, которое она густо обкладывала горячими мясными фрикадельками, а апогеем её странных вкусов стал огромный ломтик спелого, сочного арбуза, который она без тени сомнения щедро измазала острой русской горчицей, заедая всё это вприкуску со слезами жалости к съеденной дольке.

Каждый такой день был для Флаттершай огромным открытием. Она не понимала, что с ней происходит, пугалась своей переменчивости, но неизменным оставалось одно: как бы сильно она ни кричала на Джека и какие бы дикие блюда ни требовала, её серый монстр покорно сносил все обиды, каждую ночь неизменно укладывая свою широкую ладонь на её идеально гладкий живот, охраняя её странный, капризный и такой драгоценный для него мир.

Август принес в леса Крипипасты тяжелую, душную жару. Живот Флаттершай уже заметно округлился, став аккуратным, плотным шариком, на котором безупречно гладкая кожа казалась особенно нежной. Из-за участившихся капризов и странностей Флаттершай почти безвылазно сидела в их спальне, которая теперь напоминала не то гнездо лесной птицы, не то секретную лабораторию безумного кулинара.

Джек проявлял ангельское терпение, граничащее с фанатизмом. Безглазый Потрошитель, державший в страхе всю округу, превратился в самого преданного, хоть и глубоко озадаченного слугу.

В один из вечеров Флаттершай сидела на полу прямо посреди комнаты, утопая в волосах, которые роскошными волнами стелились по ковру. Перед ней стояла глубокая миска. В этот раз её изголодавшийся по странным микроэлементам организм потребовал совершенно немыслимого сочетания: мелко нарезанные консервированные ананасы, щедро залитые острым кетчупом с чесноком и посыпанные сверху... крошкой от шоколадного печенья.

Она методично отправляла эту жуткую смесь в рот большой ложкой, а её грудь сладко вздымалась от гастрономического блаженства. Джек сидел на краю кровати, обнажив свой широкий серый торс. Его пустые черные глазницы были направлены прямо на миску. Несмотря на то что он сам питался исключительно сырыми человеческими почками, даже его извращенное анатомическое чутье содрогалось от вида этого месива.

— Вкусно, солнце? — тихо, с вкрадчивой хрипотой поинтересовался он, слегка наклоняя голову набок.

Флаттершай замерла с ложкой во рту. Её большие нежно-оранжевые глаза внезапно округлились, а припухлые губы задрожали. В следующую секунду она с грохотом отставила миску, и по её бледным щекам покатились крупные, горькие слёзы.

— Ты... ты издеваешься надо мной?! — навзрыд разрыдалась она, хватаясь руками за свой округлившийся живот. Её длинные черные локоны взметнулись, закрывая лицо. — Ты считаешь меня сумасшедшей! Тебе противно на меня смотреть! Я вижу, как ты осуждаешь меня своими... своими пустыми глазами! Ты думаешь, что я уродина, которая ест гадости!
— Флаттершай, я ничего такого не... — Джек попытался подняться и сделать шаг к ней, протягивая свои длинные серые пальцы, чтобы успокоить.
— Не трогай меня! — закричала она, резко вскакивая на ноги. При своем миниатюрном росте она сейчас выглядела как разгневанная лесная нимфа. — Ты думаешь только о себе! Уходи! Уходи к своим паршивым трупам в подвал, раз тебе не нравится моя еда! Я вообще не хочу тебя видеть!

Джек застыл на месте, как вкопанный. Его шрамированные брови взлетели вверх. Тот, кто мог одним движением скальпеля перерезать сонную артерию взрослому мужчине, сейчас покорно отступил назад, подняв ладони в примирительном жесте. Гормоны Флаттершай были для него опаснее любого оружия Слендермена.

— Хорошо, хорошо, тихо. Я ухожу, солнце. Отдыхай, — глухо, бархатно пророкотал он, пятясь к двери с поразительной для его массы грацией.

Едва дубовая дверь за ним закрылась, Флаттершай обессиленно опустилась обратно на ковер. В ту же секунду ярость испарилась, уступив место новой волне удушающей скорби. Она посмотрела на миску с ананасами и кетчупом.

— О нет... — прошептала она, и новые слёзы брызнули из её глаз. — Ананасики... я накричала на Джека прямо при вас... Вам, наверное, было так страшно... Простите меня, хорошие мои...

Она обняла миску руками, утыкаясь носом в колени и сотрясаясь от беззвучных рыданий, искренне сочувствуя консервированным фруктам.

Через два часа, когда буря в её душе утихла, а миска опустела, Флаттершай сморил привычный, глубокий сон. Она перебралась на кровать, свернувшись калачиком под пледом.

Джек бесшумно вернулся ближе к полуночи. На его лице снова не было маски. Он подошел к постели, ласково убрал тяжелые черные пряди с её лица и осторожно скользнул под одеяло. Его большая, прохладная ладонь привычно и собственнически легла на её круглый живот. В ту же секунду маленькое существо внутри неё отозвалось сильным, мощным толчком прямо в его ладонь, словно приветствуя отца.

Джек издал низкий, удовлетворенный, сытый рокот. Его капризная, эмоциональная, но такая любимая девочка спала спокойно, а он был готов и дальше терпеть любые её безумства, охраняя их общее, зарождающееся в темноте чудо.

Ночь постепенно сменялась предрассветным туманом, который густыми серыми хлопьями заползал в открытое окно спальни, принося с собой прохладу векового леса. Флаттершай пошевелилась во сне, инстинктивно ища источник тепла, и ещё сильнее прижалась спиной к широкой груди Джека. Почувствовав её движение, Безглазый бережно притянул её к себе, укрывая их обоих до самых плеч тяжелым одеялом, поверх которого пушистыми реками раскинулись её роскошные волосы.

Утреннее пробуждение, однако, снова разрушило хрупкую идиллию. Едва первые лучи солнца коснулись подоконника, Флаттершай резко открыла свои большие нежно-оранжевые глаза. Внутри живота, прямо под ладонью спящего Джека, завязался тугой, ледяной узел. Новый гормональный всплеск накрыл её сознание с такой силой, что её аккуратная грудь среднего размера судорожно вздохнула, а к горлу мгновенно подкатила волна необъяснимой, жгучей тоски.
Она аккуратно убрала серую руку Джека со своего круглого, идеально гладкого живота, стараясь не разбудить своего монстра, и тихо села на край кровати. Флаттершай опустила взгляд на пол и замерла.

На ковре, прямо у её ног, лежал маленький, пушистый комочек серой пыли, который, видимо, выдуло сквозняком из-под комода.

Секунда. Две. Припухлые губы Флаттершай задрожали, а в оранжевых глазах с пугающей быстротой начали закипать горькие, крупные слёзы. В её измученную причудами беременности голову пришла мысль такой сокрушительной жалости, от которой у неё буквально перехватило дыхание.

— Он... он совсем один... — едва слышно, сипло прошептала она, и первая слеза скатилась по её бледной щеке, капая на колено. — Пылиночка... её все бросили. Все убирают её, ненавидят, смахивают тряпками... А она просто хотела жить в тепле... Она такая одинокая...

Флаттершай опустилась прямо на колени на холодный пол, позволяя своим бесконечным черным волосам шёлковым шатром укрыть её бёдра и ковер вокруг. Она бережно, едва дыша, протянула руку и аккуратно подцепила кончиком пальца серый комок пыли, прижимая его к своей ладони так трепетно, словно это был раненый птенец. Рыдания хлынули из её груди нескончаемым, изнуряющим потоком. Она сидела на полу, качаясь из стороны в сторону, и навзрыд оплакивала несчастную судьбу домашней пыли.

От её громких, безутешных всхлипов Джек мгновенно проснулся. В его пустых черных глазницах не было сна — только мгновенная, хирургическая концентрация хищника, готового к бою. Он резко сел на кровати, обнажая свой мощный, шрамированный торс, и его взгляд упал на плачущую на полу Флаттершай.

— Солнце? Что случилось? Кто здесь был? — его низкий, утробный рокот вибрировал от опасного напряжения. Он тут же соскочил к ней, протягивая свои длинные серые пальцы, чтобы поднять её на руки.

Но стоило Джеку коснуться её плеча, как маятник в душе Флаттершай с треском качнулся в противоположную сторону. Жалость к пыли в одно мгновение испарилась, уступив место удушающей, иррациональной ярости. Она резко сбросила его руку со своего плеча и обернулась к нему, её оранжевые глаза сверкнули диким, яростным огнем.

— Не трогай меня, чудовище! — выкрикнула она, и её голос сорвался на звонкий, гневный фальцет. Кончики её длинных черных локонов взметнулись пушистым ураганом вокруг бледного лица. — Ты! Это всё ты виноват! Ты ходишь тут, топаешь своими огромными ногами, создаешь сквозняки! Ты чуть не раздавил её! Тебе вообще на всё плевать, кроме своих паршивых почек и банок с формалином! Ты монстр, Джек! Безжалостный, серый, тупой кусок мяса!

Джек застыл в полуприседе, его шрамированные брови взлетели так высоко, что едва не скрылись под растрепанными волосами. Он, Безглазый Потрошитель, перед которым трепетали самые матерые убийцы этого леса, сейчас стоял на коленях перед беременной, разгневанной девушкой, которая отчитывала его за комок пыли на пальце. Его холодный, расчетливый разум полностью капитулировал перед этой иррациональной женской бурей. Он понимал: сделаешь шаг вперед — она разрыдается сильнее; сделаешь шаг назад — обвинит в равнодушии.

— Флаттершай... тихо. Я не хотел её обидеть, — глухо, бархатно пророкотал он, подбирая самые мягкие слова из своего скудного лексикона и аккуратно убирая руки за спину, чтобы ненароком не спровоцировать новый взрыв.
— Уйди от меня! Видеть тебя не могу! — буркнула она, резко отворачиваясь к окну и сердито надувая губы.

Но не успел Джек даже облегченно вздохнуть, как её гнев снова угас, сменившись третьей, самой странной фазой — диким, всепоглощающим голодом, который требовал немедленного удовлетворения. Флаттершай шумно втянула носом воздух, и её взгляд упал на тумбочку, где лежала открытая пачка мятных жевательных конфет и... банка с йодом, которую Джек забыл убрать после вчерашней стерилизации ланцетов.

Её зрачки расширились. Организм, подстегиваемый демонической кровью плода, выдал новое, совершенно дикое кулинарное предписание.

— Джек... — её голос мгновенно стал тихим, жалобным и просящим, а слёзы на щеках мгновенно высохли. Она посмотрела на него своими большими оранжевыми глазами с выражением абсолютной, детской покорности. — Принеси мне... принеси мне тарелку жирного супа со свининой. И... налей туда сверху три ложки жидкого меда и покроши мятные конфеты. И... и капни туда две капли йода, мне так хочется, чтобы он пах больницей. Пожалуйста, Джек... Если ты не принесешь, наш ребенок умрет от голода, а я иссохну прямо здесь, на этом ковре...

Джек медленно поднялся во весь свой внушительный рост. Его пустые черные глазницы с глухим замешательством «смотрели» то на неё, то на банку с йодом. Даже для его извращенного анатомического опыта суп с медом, мятой и антисептиком звучал как смертный приговор для желудка. Но спорить с ней сейчас означало подписать приговор собственным барабанным перепонкам.

— Хорошо, солнце. Я сейчас всё принесу. Сиди на кровати, — покорно прохрипел Потрошитель, пятясь к выходу из спальни.

Он бесшумно закрыл за собой дверь, отправляясь на кухню особняка, чтобы сотворить очередное кулинарное чудовище для своей маленькой женщины. Джек знал, что впереди их ждет еще несколько месяцев этого гормонального безумия, но его большая ладонь, всё еще хранившая тепло её круглого живота и сильные толчки маленького сердца внутри, заставляла его сносить любые капризы с абсолютной, непоколебимой верностью.

Едва тяжелая дубовая дверь со щелчком закрылась за Джеком, оставив Флаттершай в тишине предрассветной спальни, маятник её безумных гормонов совершил очередной резкий, сокрушительный кульбит.

Она так и осталась сидеть на кровати, поджав под себя ноги. Роскошный, тяжелый водопад её иссиня-черных волос ниже бёдер шелковым шатром укутал её бледные колени и округлившийся, идеально гладкий живот. Она посмотрела на свои ладони, где всё еще лежал тот несчастный, злополучный комок пыли, из-за которого она только что устроила грандиозный скандал.

Внутри неё словно лопнула какая-то невидимая струна. На смену дикому, иррациональному голоду и ярости внезапно пришло такое глубокое, черное чувство вины, что её аккуратная грудь среднего размера судорожно сжалась, не давая сделать выдох. В памяти отчетливо всплыло лицо Джека — его растерянно приподнятые брови, его пустые черные глазницы, в которых застыло абсолютное, глухое замешательство, и то, как этот опаснейший, всемогущий Безглазый Потрошитель, которого до дрожи боялся весь лес, покорно пятился от неё к двери, пряча свои длинные серые пальцы за спину.

— О боже... что я наделала? — сипло, в полном ужасе прошептала Флаттершай, и её большие нежно-оранжевые глаза снова, уже в который раз за это утро, мгновенно наполнились слезами.

Она небрежно смахнула пылинку на пол — теперь судьба комка грязи её вообще не волновала — и судорожно закрыла лицо руками. Крупные, обжигающие слёзы хлынули сквозь её тонкие пальцы, капая на шелковую сорочку. Её тело затряслось от глубоких, искренних и безузутешных рыданий.

Ей стало до безумия, до щемящей боли в груди жалко Джека.

— Я чудовище... Я самая настоящая эгоистичная дрянь... — разрыдалась она вслух, раскачиваясь из стороны в сторону и утыкаясь носом в свои длинные черные локоны, которые пахли его ментоловым мылом. — Он ведь так устает на охоте... Он не спит ночами, защищает меня, терпит все мои безумные капризы... Он ищет для меня этот дурацкий шоколад с огурцами, моет за мной миски... А я назвала его тупым куском мяса! Я накричала на него из-за грязи под комодом!

Мысль о том, как сильно она ранит своего преданного, любящего монстра своими постоянными истериками, казалась ей сейчас самой ужасной трагедией во вселенной. Флаттершай искренне верила, что Джек сейчас стоит на кухне, глубоко несчастный и оскорбленный её несправедливыми словами, проклиная тот день, когда связался с такой ненормальной девчонкой.

Когда через двадцать минут дверь спальни снова бесшумно приоткрылась, Флаттершай уже буквально задыхалась от слёз.

Джек вошел, бережно неся в руках глубокую фарфоровую тарелку, от которой поднимался густой, горячий пар. Он с аптекарской точностью выполнил её безумный заказ: жирный свиной бульон был щедро перемешан с тягучим янтарным медом, сверху плавали полурастаявшие мятные конфеты, придавая вареву ядовито-зеленоватый оттенок, а воздух в комнате мгновенно пропитался резким, едким запахом медицинского йода. Безглазый был готов к новой волне криков или очередному капризу, но то, что он увидел, заставило его замереть на месте.

Тарелка чуть не выскользнула из его длинных серых пальцев. Флаттершай сидела на постели, заплаканная, с красным носом и опухшими губами, и смотрела на него с такой бесконечной, умоляющей тоской, словно её вели на казнь.

— Солнце?.. — глухо, с тревожной хрипотой пророкотал Джек, быстро бродя к кровати и с грохотом ставя суп на тумбочку. — Что случилось? Живот болит? Малыш слишком сильно толкается?

Едва его мощный серый торс оказался рядом, Флаттершай с жалобным, отчаянным писком рванулась вперед, буквально вклиниваясь в его объятия. Она обхватила его шею руками, намертво вцепляясь пальцами в его шрамированные плечи, и спрятала лицо в изгибе его шеи, содрогаясь от рыданий. Её бесконечные черные волосы ураганом накрыли его бедра.

— Джек! Прости меня! Прости, пожалуйста! — давясь слезами, лепетала она, пачкая его прохладную серую кожу своими теплыми слезами. — Я не хотела! Я не думаю, что ты тупой кусок мяса! Ты самый лучший, самый добрый, самый заботливый во всем мире! Я просто... я не знаю, что со мной происходит, эти дурацкие ананасы, эта пыль... Моя голова будто сходит с ума! Мне так жалко тебя, Джек... Тебе так тяжело со мной, я постоянно ору на тебя... Не ненавидь меня, умоляю!

Безглазый Потрошитель на секунду застыл, а затем из его груди вырвался низкий, глубокий, невероятно облегченный и сытый рокот. Его хирургический разум наконец-то до конца осознал всю прелесть и хаотичность женской беременности. Он понял, что его маленькая, хрупкая девочка просто не справляется с бурей, которую вызвало внутри неё его демоническое семя.

Он крепко, собственнически обнял её за талию, усаживая к себе на колени. Его большая ладонь привычно опустилась на её круглый живот, успокаивающе поглаживая нежную кожу. Второй рукой он бережно гладил её по волосам, распутывая длинные пряди.

— Глупая моя... Ну надо же, разрыдалась, — вкрадчиво, с бархатистой нежностью прохрипел Джек, целуя её в заплаканное веко. — Я никогда не буду ненавидеть тебя, солнце. И мне совсем не тяжело. Кричи на меня сколько угодно, если тебе от этого легче. Можешь назвать меня как хочешь — я вытерплю всё. Главное, чтобы ты и наш ребенок были в безопасности.

Флаттершай сделала глубокий, прерывистый вдох, постепенно успокаиваясь от его монотонного, гипнотического рокота и надежного тепла его тела. Она шмыгнула носом, подняла на него свои глаза и, заметив краем глаза остывающий суп с йодом и медом, вдруг слабо, смущенно улыбнулась.

— Я... я, наверное, не буду есть этот суп, Джек, — тихо прошептала она, пряча лицо на его груди. — От него так странно пахнет... Принеси мне лучше просто яблоко. Пожалуйста.

Джек снова тихо зарычал от беззвучного смеха, крепче прижимая свою капризную, эмоциональную, но такую бесконечно дорогую ему вселенную к своему сердцу.

Сентябрь принес в леса Крипипасты долгожданную прохладу, но для Флаттершай этот месяц стал периодом новой, тихой и изматывающей меланхолии. Её живот увеличился еще сильнее, превратившись в аккуратный, но уже весьма увесистый и плотный шар. Скрывать под просторной одеждой новые формы было всё труднее, да и незачем — весь особняк теперь знал, что хрупкая сожительница Безглазого Джека носит его наследника, и никто не смел даже косо посмотреть в её сторону.

Однако внутри самой Флаттершай зрела новая, глубокая обида, подпитанная непрекращающимся гормональным хаосом.
Всё началось с банальной бытовой проблемы: она катастрофически не высыпалась. Флаттершай с самого детства привыкла спать исключительно на животе, уткнувшись носом в подушку и свернувшись уютным калачиком. Теперь же, на шестом месяце, это стало физически невозможно. Стоило ей попытаться перевернуться со спины или с боку, как округлившийся живот упирался в матрас, а малыш внутри, унаследовавший бурную демоническую кровь отца, тут же начинал яростно и протестующе пинаться, заставляя её аккуратную грудь среднего размера судорожно вздыматься от боли и нехватки воздуха.

В одну из таких ночей Флаттершай долго ворочалась на постели. Роскошное, тяжелое полотно её волос запуталось в простынях, превратившись в сплошной душный кокон. Ей было неудобно, жарко, ныла поясница, а идеально гладкая кожа на животе казалась натянутой, как струна.

Она со слезами на глазах повернулась на бок и посмотрела на Джека. Безглазый Потрошитель спал рядом, раскинувшись на своей половине кровати. Его широкий серый торс, исчерченный шрамами, мерно вздымался. Лицо без маски оставалось спокойным, а пустые черные глазницы были скрыты опущенными веками. Он спал глубоким, сытым сном хищника после удачной ночной охоты.

И тут в её уставшую, измученную бессонницей голову закралась по-настоящему страшная, ядовитая мысль.

«Он меня больше не любит», — пронеслось в её сознании, и сердце Флаттершай болезненно сжалось.

Она замерла, неотрывно глядя на его серое лицо. Гормоны мгновенно извратили реальность, выстраивая логическую цепочку битых кирпичей. Ей показалось, что вся та нежность и забота, которую Джек проявлял в последнее время — все эти поиски огурцов с шоколадом, покорное выслушивание её криков из-за пыли, — всё это было направлено исключительно на ребенка. На его драгоценное продолжение рода, на его демонический плод. А на неё саму ему плевать.

«Я просто инкубатор для него. Он заботится о своём творении, как хирург. А я... я стала толстой, неуклюжей, не могу даже нормально лечь. Я больше не чувствую его любви. Её просто нет», — думала она, и крупные, беззвучные слёзы покатились по её бледным щекам, впитываясь в подушку.

Обида росла, как снежный ком. Ей вспомнилось, что сегодня вечером, перед уходом в подвал, Джек просто коротко поцеловал её в макушку и положил руку на живот, даже не прижав её к себе так крепко и страстно, как делал это раньше, до беременности. «Конечно, он боится повредить плод, а на мои чувства ему наплевать. Я того просто не чувствую!» — горько шептал её внутренний голос.

Флаттершай жалобно, прерывисто всхлипнула, отворачиваясь от него к самому краю кровати. Она натянула одеяло до самого подбородка, пряча лицо в своих бесконечных черных волосах, и беззвучно зарыдала, погружаясь в пучину абсолютного, несправедливого одиночества.

От её судорожного вздоха и резкого изменения запаха — в воздухе спальни мгновенно разлился концентрированный аромат её девичьего горя — Джек проснулся мгновенно. Его животные инстинкты сработали безупречно. Он открыл пустые черные провалы глазниц и тут же повернулся в её сторону.

Вид сжавшейся в комочек на самом краю постели Флаттершай, которая буквально содрогалась от беззвучных слез, заставил его сердце забить тревогу. Джек бесшумно придвинулся ближе, его массивный серый торс навис над ней, а длинные прохладные пальцы аккуратно легли на её плечо, пытаясь развернуть к себе.

— Солнце?.. — глухо, с сильной встревоженной хрипотой пророкотал он. — Что случилось? Тебе плохо? Малыш сильно толкается? Принести Энн?

Но Флаттершай лишь сильнее сжалась, упрямо дернув плечом, чтобы сбросить его руку.

— Оставь меня в покое! — сипло, сквозь слезы выдавила она, утыкаясь носом в подушку. — Иди к своему ребенку, проверяй его пульс, а меня не трогай!

Джек замер. Его шрамированные брови взлетели вверх от полнейшего непонимания. Месяцы её капризов приучили его ко многому, но это новое обвинение поставило его медицинский и хищный разум в абсолютный тупик. Он перехватил её за талию и, несмотря на слабое сопротивление, осторожно, но непреклонно перевернул на спину, заставляя смотреть на себя.
Большие нежно-оранжевые глаза Флаттершай были красными и опухшими от слёз, кончики её длинных черных локонов намокли, а припухлые губы обиженно дрожали.

— Объясни мне, — потребовал Безглазый, и в его низком голосе прорезалась глухая, собственническая сталь. Он опустил ладонь на её круглый живот, но Флаттершай тут же перехватила его руку своими маленькими пальцами, пытаясь оттолкнуть.
— Вот! Видишь! — навзрыд разрыдалась она, теряя остатки самообладания. — Ты снова трогаешь только живот! Ты меня больше не любишь, Джек! Я это знаю, я чувствую! Ты любишь только его! А я даже спать на животе не могу, мне плохо, мне неудобно, я толстая и уродливая! Ты просто терпишь меня ради своей демонической крови! Я вообще не чувствую, что нужна тебе!

Джек смотрел на неё несколько долгих секунд, пока смысл её слов медленно доходил до его сознания. Внутри Потрошителя снова поднялась волна этого дикого, собственнического рокота, но на этот раз в нем сквозило не раздражение, а глубокое, почти болезненное умиление перед этой нелогичной, ранимой вселенной, которая полностью принадлежала ему.

Он не стал спорить. Вместо этого он сильным движением приподнял её миниатюрное тело, усаживая к себе на бёдра так, чтобы её округлившийся живот мягко уперся в его серый пресс. Джек обнял её своими широкими руками, намертво фиксируя в своих объятиях. Его ладони легли не на живот, а на её лопатки, сминая тяжелые черные волосы ниже бёдер и прижимая её грудь к своему тяжело бьющемуся сердцу.

— Глупая... какая же ты глупая, Флаттершай, — выдохнул он прямо в её приоткрытые губы, и его бархатный голос вибрировал от сдерживаемой страсти. — Не чувствуешь? Хочешь, я докажу тебе это так, что ты кричать будешь от моей любви?

Он перехватил её подбородок длинными пальцами, заставляя посмотреть в свои пустые черные глазницы, где сейчас полыхала первобытная, фанатичная тьма.

— Этот ребенок жив только потому, что он — часть тебя, солнце, — вкрадчиво, опасно пророкотал Джек. — Если бы внутри тебя росло что-то чужое, я бы вырезал это в первую же секунду. Мне плевать на продолжение рода. Мне нужна только ты. Твоя кожа, твои волосы, твои слезы. Ты моя женщина, Флаттершай. И то, что я не сжимаю тебя до хруста костей, как раньше — это моя чертова попытка не сломать твое хрупкое тело. Но если ты сомневаешься... я прямо сейчас напомню тебе, чей это особняк и кому ты принадлежишь.

Флаттершай судорожно выдохнула, глядя на его хищный, серый оскал. Его властные, жесткие слова и то, как сильно его пальцы сейчас впивались в её спину, игнорируя живот и требуя только её внимания, подействовали мгновенно. Гормональная обида растаяла, уступая место сладкому, трепетному страху и полному подчинению. Она всхлипнула в последний раз и доверчиво уткнулась носом в его шею, позволяя своим бесконечным черным волосам укутать их обоих, пока Джек собственнически перебирал её пряди, доказывая свою любовь каждым тяжелым ударом своего сердца.

____________________________________________________________________
~5550 слов~