новенькая в крипипасте | безглазый джек

Оставшаяся часть дня прошла под знаком этого нового, робкого перемирия Флаттершай с собственным телом. Огромное черное худи так и осталось лежать забытым комом на полу у подоконника. Девушка осталась в тонкой майке и коротких шортах, впервые за долгое время позволив июньскому сквозняку коснуться своей обнаженной кожи. Поначалу она всё еще судорожно вздрагивала каждый раз, когда ловила собственное отражение в полированных дверцах шкафа, но тепло рук Джека, всё еще осязаемое на ее талии, действовало как надежный якорь.
Парень устроился на кровати, откинувшись спиной на подушки. Его пустые глазницы были прикованы к Флаттершай, которая сидела рядом, скрестив свои стройные бледные ножки. Пиала с лесной земляникой была зажата между ее коленями. Девушка аккуратно брала тонкими пальцами каждую спелую, пахнущую солнцем ягоду и с тихим наслаждением отправляла в рот. Ее губы окрасились в яркий сок, возвращая лицу здоровый, живой вид, а грудь вздымалась теперь глубоко и спокойно.

Ее волосы больше не служили щитом. Расчесанные и мягкие, они легли ровным полукругом за ее спиной, оставляя правый бок абсолютно открытым. Багровый рваный рубец отчетливо выделялся на бледной коже, но теперь, под мерный стук сердца Джека, он казался Флаттершай не уродливой ошибкой, а чем-то вроде боевого крещения. В конце концов, в особняке Крипипасты идеальная чистота кожи была признаком слабости и неопытности. Шрамы здесь были вместо орденов.

Когда с земляникой было покончено, Флаттершай отставила пустую пиалу на тумбочку. Она повернулась к Джеку, и в ее глазах мелькнуло то самое глубокое, безграничное доверие, которое он так отчаянно пытался вернуть все эти недели.

— Джек... — тихо, робко позвала она, ее голосок прозвучал мягко, как шелест листвы за окном. — Помнишь, ты говорил, что шрам быстрее побледнеет, если мазать его регулярно?

Парень слегка приподнялся на локтях, его серое мускулистое тело напряглось в секундном удивлении.

— Помню, солнце.

Флаттершай сглотнула подступивший к горлу комок смущения, но не отступила. Она протянула руку, взяла с тумбочки тюбик с прозрачным регенерирующим гелем Энн и вложила его в его большую, шрамированную ладонь. Затем она легла на бок, лицом к нему, и слегка потянула край своей белой майки вверх, полностью оголяя всю линию рёбер и поврежденную ткань.

— Пожалуйста... сделай это сам, — прошептала она, прикусив губу и глядя на него снизу вверх. — Твои руки... они делают его менее страшным для меня. Когда ты трогаешь его, мне кажется, что он заживает по-настоящему.

Джек издал низкий, утробный рык, в котором смешались хищное торжество и бесконечная, щемящая нежность. Он открутил крышку тюбика, выдавил прохладную массу на свои пальцы и мягко опустил ладонь на ее талию.

Флаттершай инстинктивно вздрогнула от первого контраста температур, но тут же расслабилась, позволяя ему втирать гель медленными, круговыми движениями. Его пальцы двигались с деликатностью лучшего в мире ювелира, бережно очерчивая каждый рваный край рубца. Кончики ее новых, укороченных черных волос мягко щекотали тыльную сторону его ладони при каждом движении.

В полумраке душной июньской спальни, под аккомпанемент далекого шума вековых деревьев, они наконец-то оставили прошлое позади. На ее боку навсегда останется эта багровая метка, но теперь она была не символом ее страха, а нерушимым мостом, который связал маленькую девочку и ее Безглазого хирурга крепче любых клятв.

Прохладный прозрачный гель медленно впитывался в натянутую кожу, оставляя после себя приятное ощущение легкого онемения и свежести. Флаттершай лежала неподвижно, затаив дыхание и прикрыв свои глаза. Каждый размеренный, круговой пассаж длинных серых пальцев Джека словно стирал из ее памяти осколки того ужаса, что она пережила в карьере. Ее грудь под укороченной белой майкой вздымалась в такт его движениям — спокойно, ровно, без прежней панической аритмии.

Джек не торопился убирать руку даже после того, как мазь полностью впиталась. Его широкая, шрамированная ладонь осталась лежать на ее изящной талии, собственнически согревая своим прохладным теплом свежий багровый рубец. Он слегка повернул кисть, и кончики ее волос пушистой, мягкой волной скользнули по его запястью.

— Ну вот и всё, солнце, — тихо, с едва уловимой хрипловатой нежностью пророкотал Безглазый, нарушая тишину комнаты. — Кожа уже не такая жесткая. Энн знает свое дело. Скоро этот след станет совсем светлым, как ниточка.

Флаттершай медленно открыла глаза и посмотрела на него. В тусклом свете настенного ночника его серое лицо без маски выглядело спокойным, почти умиротворенным — редкое зрелище для безжалостного потрошителя особняка. Она робко улыбнулась, и ее припухлые, искусанные губы тронул легкий румянец.

— Спасибо тебе, Джек... — прошептала она, приподнимаясь на локте. Из-за ее миниатюрного роста и хрупкого телосложения она казалась совсем беззащитной рядом с его мощным мускулистым торсом. — Мне больше не страшно. Ну... почти не страшно. С тобой я чувствую себя в безопасности, даже когда смотрю на этот шрам.

Она потянулась вперед и доверчиво уткнулась лбом в его плечо. Ее локоны рассыпались по его груди, смешиваясь со старыми, бледными шрамами парня. Джек аккуратно обнял ее со спины, увлекая за собой обратно на мягкие подушки. Он набросил легкую простыню на ее стройные бледные ножки в шортах, защищая от прохладного ночного сквозняка, который наконец-то ворвался в открытое окно, принося с собой долгожданную свежесть июньского леса.

В эту ночь Флаттершай впервые за долгое время не стала судорожно одёргивать одежду или прятаться под безразмерными складками огромных черных толстовок. Она засыпала, чувствуя, как его сильные пальцы перебирают ее чистые шёлковые волосы, а ее раненый бок надежно прижат к его телу. Лед их самой страшной ссоры окончательно растаял, превратившись в абсолютную, выстраданную преданность друг другу, которую больше не могло разрушить ни одно оружие этого проклятого мира.

Ночная прохлада, ворвавшаяся в открытую створку окна, принесла с собой густой запах сырой земли, хвои и диких лесных цветов. Июньская ночь полностью вступила в свои права, укутывая особняк Крипипасты плотным саваном тишины. Время перевалило за полночь, но ни Джек, ни Флаттершай не спешили погружаться в сон, наслаждаясь этой редкой, выстраданной минутой абсолютного уединения.

Флаттершай лежала на боку, уткнувшись носом в изгиб серой шеи Джека. Ее маленькие пальчики робко, но уверенно очерчивали рваные шрамы на его ключицах — те самые отметины, которые он получил, защищая ее в прошлых стычках. Теперь она не боялась его монструозной природы. Напротив, его холодная серая кожа, его тяжелое дыхание и даже пустые провалы глазниц казались ей единственной нерушимой константой в этом безумном, жестоком мире.

Джек медленно перебирал ее волосы. Локоны, полностью очищенные от следов крови, были невероятно мягкими и послушными; они шелковым облаком струились между его длинных серых пальцев, то открывая, то снова пряча линию ее тонкой талии. При каждом его прикосновении к затылку Флаттершай блаженно зажмуривалась, чувствуя, как остатки дневного напряжения окончательно покидают ее тело.

— Знаешь, Джек... — тихо, почти беззвучно прошептала она, и ее припухлые губы коснулись его плеча. — Когда Слендермен отправил меня на то задание, я думала, что это конец. Я шла туда с мыслью, что если я умру, то это будет справедливым наказанием за то, как сильно я обидела тебя. За то, что назвала чудовищем...

Джек резко, но бережно перехватил ее за подбородок, заставляя приподнять голову и встретиться взглядом с его пугающей, безглазой пустотой. В полумраке спальни его торс казался высеченным из камня.

— Никогда больше так не думай, солнце, — его низкий, утробный рокот заставил воздух в комнате слегка завибрировать. — Твоя жизнь принадлежит мне, а не Хозяину, и уж точно не тем ублюдкам из карьера. Если бы ты не вернулась... я бы вырезал ту базу зачистки до единого человека, а потом сжег бы этот лес вместе со всеми его обитателями. Моя злость была глупой. Но твоя смерть разрушила бы меня окончательно.

Флаттершай сглотнула подступивший к горлу ком, но в ее глазах больше не было испуга — только безграничная, преданная любовь. Она аккуратно перевела его ладонь обратно на свой правый бок, прижимая его пальцы к свежему, гладкому от геля багровому рубцу.

— Больше никаких тайн, — пообещала она, робко улыбнувшись. — Я покажу тебе все свои страхи, только не отпускай меня одну.
— Никогда, маленькая моя, — ответил Джек, наклоняясь и закрепляя ее клятву глубоким, тягучим поцелуем, в который он вложил всю свою собственническую, хищную нежность.

Он сильнее прижал ее миниатюрное тело к своей широкой груди, укутывая их обоих легкой простыней. Флаттершай закрыла глаза, слушая мерные, глухие удары его сердца. Шрам на ее боку больше не горел стыдом и уродством — теперь он был их общим шрамом, безмолвным свидетельством того, что даже в самом темном кошмаре Крипипасты они смогли выстоять и сохранить друг друга.

Прошло еще несколько недель. Июль принес в лес Крипипасты удушливую, изнуряющую жару. Атмосфера в особняке накалилась до предела: из-за затянувшегося зноя и отсутствия серьезных заданий от Слендермена прокси и убийцы становились дерзкими, раздражительными и агрессивными. Постоянные стычки в коридорах и кровавые разборки на заднем дворе держали всех в непрерывном напряжении.

Джек не был исключением. Его монструозная, хищная сущность требовала выхода. Нехватка «материала» для его медицинских экспериментов и постоянный зуд в шрамированном теле делали Безглазого хирургом-потрошителем, с которым боялся пересекаться даже Джефф. В такие дни Джек становился молчаливым, мрачным и резким, а его бархатный голос превращался в леденящий душу скрежет.

Флаттершай видела это состояние любимого и изо всех сил старалась быть рядом, окружить его заботой и сгладить острые углы. Но ее собственная хрупкая психика, подорванная недавним ранением и затянувшимися комплексами из-за багрового шрама на боку, едва справлялась с гнетущей обстановкой дома.

В один из таких тяжелых вечеров Флаттершай сидела на краю кровати в их спальне. На ней были короткие шорты и белая майка, а ее укороченные до рёбер угольно-чёрные волосы пушистым облаком лежали на плечах. Она держала в руках тюбик с регенерирующим гелем, терпеливо дожидаясь Джека с охоты. Ей было больно и тянуло бок от душного воздуха, и она очень нуждалась в его прохладных, успокаивающих руках.

Дверь спальни распахнулась с глухим ударом. В комнату вошел Джек. Он был в своей синей фарфоровой маске, его тёмная толстовка была насквозь пропитана чужой свежей кровью, а от всей его массивной фигуры веяло глухой, нерастраченной злостью. Охота прошла неудачно — жертвы оказались слишком бдительными, и ему пришлось уходить от погони, так и не получив того, за чем шёл.
Флаттершай вздрогнула от грохота двери, но пересилила страх. Она поднялась со своего места, ее стройные бледные ножки мягко ступали по паркету.

— Джек... — робко, тихо позвала она, протягивая к нему маленькую ладонь с тюбиком геля. — Ты вернулся. На тебе кровь... Ты в порядке? Пожалуйста, сними маску. Бок снова очень тянет, ты не мог бы...

Джек резко обернулся к ней. Черные провалы его синей маски уставились на нее с такой леденящей, безжалостной пустотой, что Флаттершай инстинктивно отступила на шаг назад, прижав локоть к своему багровому рубцу.

— Хватит, — оборвал ее Джек чужим, плоским и до ужаса жестким шёпотом. Он бесцеремонно вырвал тюбик из ее рук и швырнул его в угол комнаты. Металлический флакон с глухим стуком покатился по полу. — Мне надоели твои вечные капризы, Флаттершай. У меня за дверью этой комнаты реальные проблемы, Хозяин требует отчетов, а ты торчишь здесь и целыми днями носишься со своим несчастным шрамом, как с писаной торбой!

Эти слова ударили Флаттершай прямо в израненное сердце. Ее большие глаза панически расширились, а губы задрожали от мгновенно подступивших горьких слез. Она не ожидала от него такой жестокости. Ведь именно он учил ее не стыдиться этого шрама, именно он называл его «их общим следом».

— Джек... что ты говоришь?.. — задыхаясь от нахлынувшей боли, прошептала она. Ее аккуратная грудь среднего размера прерывисто вздымалась. — Я просто... я просто хотела быть с тобой...
— Ты ведешь себя как беспомощная кукла, которой постоянно нужно чужое одобрение! — безжалостно продолжал Джек, срывая с себя окровавленную толстовку. Его серое мускулистое тело, покрытое старыми шрамами, тяжело вздрагивало от ярости. Он был слишком зол на весь мир, чтобы заметить, как глубоко ломает ее прямо сейчас. — Я устал нянчиться с твоими комплексами. Если ты до сих пор считаешь себя уродливой — сиди под замком и плачь, но избавь меня от этой драмы. Мне сейчас не до твоих детских обид.

Флаттершай словно окаменела. Слёзы безудержным потоком хлынули из ее глаз, обжигая бледные щеки. Слова Джека разрушили ту хрупкую стену доверия, которую они так долго выстраивали после ее ранения. Он ударил по самому больному, по ее главному страху — оказаться для него обузой, надоедливой поломанной игрушкой.
Она ничего не ответила. Ее хрупкое тело задрожало, она резко развернулась, позволяя своим волосам взметнуться ураганом и полностью скрыть ее лицо от его взгляда.

Флаттершай бросилась к кровати, забралась на нее с ногами и, сжавшись в крошечный комочек у самой стены, натянула на себя тяжелое шерстяное одеяло до самого затылка, прячась от его жестоких слов и от всего этого холодного, безжалостного мира. Она тихо, удушливо зарыдала в подушку, чувствуя, как внутри нее снова разверзлась огромная, кровоточащая пропасть одиночества.

Тяжелое шерстяное одеяло, под которым скрылась Флаттершай, мелко вздрагивало от ее беззвучных, удушливых рыданий. В темноте своего укрытия она сжалась так сильно, что ее колени практически упирались в грудь. Каждое слово Джека эхом отдавалось в ее голове, словно удары хирургического молота. «Беспомощная кукла... Устал нянчиться... Сиди под замком и плачь».
Она судорожно прижала ладонь к правому боку прямо сквозь ткань майки. Багровый рубец, который еще пару часов назад казался ей символом их нерушимой связи, теперь словно горел заново, превратившись в клеймо позора. Ей казалось, что Джек наконец-то озвучил то, что на самом деле думал всё это время: она обуза, поломанная, уродливая вещь, которая только отвлекает великого Безглазого потрошителя от его «реальных» дел.

В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь шорохом июльского ветра за окном и резким, прерывистым дыханием парня.

Джек стоял посреди спальни, тяжело дыша. Адреналин от неудачной охоты и вспышка слепой ярости медленно начинали покидать его серое, мускулистое тело. Он посмотрел на свои ладони, всё еще испачканные чужой засыхающей кровью, а затем перевел взгляд на угол комнаты. Там, у плинтуса, сиротливо поблескивал металлический тюбик регенерирующего геля, который он только что так безжалостно швырнул.

Его пустые глазницы медленно переместились на кровать. Вид этого крошечного, дрожащего холмика под тяжелым одеялом подействовал на монстра как ледяной душ. Разум хирурга, до этого затуманенный жаждой крови, мгновенно прояснился, возвращая ему способность трезво оценивать ситуацию.
Что он только что сделал? Он, который клялся защищать ее от всего мира, своими собственными руками разорвал ее едва затянувшееся доверие. Он ударил ее в самое уязвимое место, используя ее комплексы как оружие против нее самой.

Джек издал глухой, хриплый звук, похожий на стон раненого зверя. Он швырнул свою синюю маску на стол — она с грохотом отлетела в сторону, — и сделал шаг к кровати. Его пальцы крупно дрожали. Навыки экстренной реанимации сейчас были бесполезны: он нанес ей рану, которую нельзя было зашить иглой Энн.

— Солнце... — его голос вернул свой прежний бархатистый, но теперь надломленный, полный паники тон. — Флаттершай, послушай меня...

Одеяло на кровати дернулось, и девушка сжалась еще сильнее, уходя к самой стене, лишь бы не слышать его.

Джек аккуратно сел на край матраса. Кровать прогнулась под его массивным весом. Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, потянул за край тяжелого одеяла. Флаттершай отчаянно вцепилась в ткань своими маленькими пальчиками, но ее физические силы были несопоставимы с его мощью. Парень мягко, но непреклонно освободил ее из шерстяного плена.

Девочка лежала на боку, свернувшись калачиком. Ее лицо было мокрым от слез, губы искусаны в кровь, а глаза смотрели на него с таким глубоким, загнанным ужасом, что у Джека перехватило дыхание. Ее волосы растрепались, влажными от слез прядями прилипнув к бледным щекам и шее. Из-за резкого движения майка задралась, обнажая тот самый багровый рубец на правом боку, который она так отчаянно пыталась скрыть. Она выглядела настолько хрупкой и сломленной, что казалась фарфоровой статуэткой, упавшей на каменный пол.

— Уходи... — сорвался с ее губ едва слышный, осипший от слез хрип. Она попыталась прикрыть шрам рукой, мелко дрожа всем телом. — Пожалуйста, Джек, уйди к своим делам. Я не буду больше... не буду тебе мешать. Я уродливая кукла. Ты прав. Просто оставь меня.

Эти слова полоснули Джека по сердцу сильнее любого ножа Джеффа. Он понял, что его минутная вспышка гнева вернула ее в тот самый кошмарный день, когда она едва не погибла на его руках.

Прежде чем Джек успел протянуть к ней свои длинные шрамированные пальцы, чтобы удержать, Флаттершай совершила то, чего он от неё никак не ожидал. Вспышка отчаяния и удушающего стыда придала её миниатюрному телу дикую, животную скорость. Она резко вывернулась из-под его нависающего торса, едва не полоснув его по лицу взметнувшимся облаком своих укороченных угольно-чёрных волос.

Она соскочила с кровати на холодный паркет. Её стройные бледные ножки мелькнули в полумраке, когда она, даже не обуваясь, бросилась к выходу из спальни Безглазого. Джек рванулся за ней, его массивная серая фигура перекрыла половину комнаты, но Флаттершай уже рванула на себя тяжелую дубовую дверь.

Она бежала по длинному, душному коридору второго этажа, не разбирая дороги. Слёзы застилали её глаза, превращая мрачные интерьеры особняка Крипипасты в сплошное грязное пятно. Прижав локоть к правому боку, где под тонкой белой майкой горел багровый рубец, она задыхалась от рыданий. Её грудь судорожно вздымалась. Навстречу ей из темноты угла вышел удивленный Бен, но она пронеслась мимо него, словно испуганный призрак, оставляя за собой лишь шлейф горького аромата лесной земляники и дезинфицирующего геля.

Её цель была в самом конце западного крыла — её старая, заброшенная комната, в которую она не возвращалась с тех самых пор, как Джек перенёс её вещи к себе. Это было её прежнее убежище, запыленное, со старыми обоями и зашторенными окнами.

Влетев внутрь, Флаттершай с размаху захлопнула дверь и мгновенно, срывая ногти в кровь, провернула ржавый ключ в замочной скважине. Раздался тяжелый, металлический щелчок. Следом она навалилась спиной на холодное дерево, тяжело и прерывисто дыша. Её новые черные волосы, укороченные до уровня рёбер, растрепанными, мокрыми от слёз прядями облепили лицо и плечи.
Не прошло и пяти секунд, как с обратной стороны раздался оглушительный удар. Дверь содрогнулась в петлях, сверху посыпалась мелкая штукатурка. Это был Джек. Его тяжелые шаги эхом отдавались в пустом коридоре.

— Флаттершай! Открой! Открой эту чертову дверь, солнце, пожалуйста! — его голос, обычно плоский или вкрадчиво-бархатный, теперь сорвался на дикий, панический хрип. Он бил в деревянный массив своими разбитыми костяшками. — Я не хотел этого говорить! Я был в ярости, я ублюдок, я совершил ошибку! Открой мне!
— Уходи! — закричала она в ответ, и её голосок сорвался на истошный, тонкий фальцет. Она сильнее уперлась ногами в пол, словно пытаясь удержать дверь своим хрупким весом при росте в 157 сантиметров. — Оставь меня! Я не хочу тебя видеть! Ты прав, я кукла! Я уродливая, поломанная игрушка! Возвращайся к своим важным делам, режь людей, делай что хочешь, но меня — не трогай!

За дверью на мгновение воцарилась зловещая тишина. Джек тяжело, утробно дышал, прижавшись лбом к косяку. Он мог бы выбить эту хлипкую преграду одним ударом ноги или вырезать замок своим хирургическим скальпелем за пару секунд. Но разум хирурга подсказывал ему: если он сейчас применит силу, он окончательно превратится в её глазах в того монстра, от которого она сбежала. Он уничтожит последние крохи её доверия.
Флаттершай, услышав, что удары прекратились, медленно сползла по двери вниз, на грязный, покрытый слоем пыли ковёр. Она обняла свои колени, утыкаясь в них лицом. Её правый бок невыносимо ныл от быстрого бега и стресса, но ментальная боль была в тысячу раз сильнее. В этой темной, заброшенной комнате, окруженная призраками своего прошлого, она снова чувствовала себя абсолютно, безнадежно одинокой.

За дверью заброшенной комнаты воцарилась глухая, зловещая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, рваным дыханием Джека. Он стоял, прижавшись лбом к холодному дереву, а его длинные серые пальцы бессильно скользили по косяку. Каждая секунда этой тишины давила на него с невероятной силой. Он понимал, что если сейчас уйдет, то потеряет её навсегда — она просто угаснет в этой запыленной комнате, сожранная своими комплексами и его жестокостью.

Внутри комнаты Флаттершай сидела на полу, намертво вцепившись пальцами в собственные колени. Ее волосы грязными, мокрыми от слез прядями свисали вперед, создавая вокруг нее хрупкую занавесь, за которой она отчаянно пыталась спрятаться от всего мира. Тонкая белая майка задралась еще сильнее, обнажая багровый рубец на правом боку, который теперь казался ей огромным, пульсирующим уродством. При каждом судорожном вздохе ее аккуратная грудь среднего размера высоко вздымалась, причиняя тупую, тянущую боль израненным ребрам, но ментальная рана, нанесенная словами Джека, болела в тысячу раз сильнее.

— Солнце... — раздался из-за двери тихий, глухой и совершенно разбитый шёпот Безглазого. В нем больше не было и капли той хищной, пугающей ярости, которая так напугала ее в спальне. — Я знаю, что ты меня слышишь. Я не уйду. Я буду стоять здесь всю ночь. Сколько понадобится.

Флаттершай зажмурилась, из-под ее ресниц снова брызнули горячие слезы, оставляя чистые дорожки на запыленных бледных щеках. Она упрямо молчала, хотя ее припухлые губы судорожно подрагивали.

— Я соврал, — продолжал Джек, и его голос за дверью медленно опустился еще ниже, вибрируя от сдерживаемой боли. — Я самый последний кусок дерьма в этом особняке, Флаттершай. Я разозлился из-за того, что слаб. Моя охота сорвалась, я пришел ни с чем, и вместо того, чтобы признать свое поражение, я сорвался на тебе. На единственном существе, которое ждало меня и заботилось. Ты не кукла. Ты никогда ей не была. Куклы не умеют так любить, как любишь ты. А твой шрам...

Он сделал паузу, и Флаттершай услышала, как он медленно сполз спиной по той стороне двери, усаживаясь на пол коридора прямо напротив нее, разделенный лишь парой сантиметров старого дерева.

— Твой шрам прекрасен, потому что он напоминает мне о цене твоей жизни, — хрипло выдохнул Безглазый в замочную скважину. — Я схожу со ума, когда ты прячешь его, потому что мне кажется, что ты прячешься от меня. Я испугался, что ты снова закроешься в себе, и моя тупая, животная натура выбрала самый мерзкий способ это исправить — напасть первой. Пожалуйста, маленькая моя... не наказывай себя за мою глупость. Открой мне. Позволь мне смыть эту чужую кровь и просто побыть рядом.

Флаттершай слушала его, и каменная стена обиды внутри нее начала медленно, со скрипом поддаваться. Она знала Джека слишком хорошо. Этот монстр никогда ни перед кем не извинялся, он не умел просить прощения, для него понятия «жалость» или «раскаяние» были чуждыми терминами из человеческих медицинских справочников. Но сейчас, слыша этот надрывный, умоляющий хрип, она понимала: за дверью сидел не Безглазый Потрошитель, а ее Джек. И ему было по-настоящему страшно ее потерять.
Девочка медленно, прерывисто вздохнула. При ее миниатюрном росте ей стоило огромных усилий подняться на ноги — колени после быстрого бега крупно дрожали. Она подошла к двери, протянула хрупкую руку и коснулась холодного металлического ключа. За дверью мгновенно замерло всякое движение — Джек ловил каждый шорох.
Раздался тяжелый, сухой щелчок замка.

Дверь открылась не сразу — она поддалась медленно, с тяжелым, натужным скрипом несмазанных петель, словно сопротивляясь возвращению прошлого. В образовавшуюся узкую щель ворвался спертый, застоявшийся воздух заброшенной комнаты, смешанный с ароматом дезинфицирующего геля и горьких девичьих слез.

Джек мгновенно поднялся с пола. Его массивная серая фигура застыла на пороге, заблокировав собой весь дверной проем. Он был без маски, и его шрамированное лицо сейчас выражало такую глухую, концентрированную тревогу, какую обитатели особняка не видели на нем никогда. Черные пустые провалы глазниц неотрывно, с маниакальным вниманием уставились на Флаттершай.

Девушка стояла в глубине комнаты, едва освещенная бледным лунным светом, пробивавшимся сквозь щели плотных штор. Из-за своего миниатюрного роста она казалась совсем крошечной, почти призрачной в этой полутьме. Опустив голову, она судорожно сжимала пальцами подол своей тонкой белой майки, пытаясь натянуть ее как можно ниже. Ее волосы растрепанным, влажным облаком закрывали лицо, но Джек всё равно видел, как крупно дрожат ее бледные плечи и как прерывисто, со свистом вздымается под тканью её грудь.

— Солнце... — глухо, едва слышно прохрипел парень, делая осторожный шаг через порог.

Его длинные серые пальцы потянулись к ней, но Флаттершай инстинктивно сделала полшага назад, упираясь поясницей в запыленный подоконник. При этом движении край майки снова задрался, безжалостно обнажая правый бок. В серебристом лунном свете рваный багровый рубец выглядел как глубокая, темная трещина на безупречном фарфоре ее кожи.

— Не смотри, Джек... Пожалуйста, не надо, — ее голосок прозвучал совсем слабо, сорвавшись на жалобный, измученный шёпот. Она снова попыталась закрыть шрам ладонью, отворачивая лицо. — Ты ведь сам сказал... Я веду себя как кукла. Избавь тебя от этой драмы... Я просто... я просто не хочу, чтобы ты видел меня такой. Ты прав, я порченная.

Джек не стал больше слушать. Одним стремительным, бесшумным движением хищника он преодолел разделяющее их расстояние. Его большие, прохладные ладони легли на ее хрупкую талию, полностью игнорируя ее слабую попытку оттолкнуть его. Он собственнически, но с предельной осторожностью притянул ее к своему широкому серому торсу, буквально вжимая ее маленькое тело в себя.

— Замолчи. Ради всего святого, замолчи, солнце, — в его бархатном голосе явственно послышалась глухая, надломленная дрожь.

Он запустил пальцы в ее локоны у затылка, бережно приподнимая ее голову и заставляя открыть глаза. Его прохладные губы прижались к ее бледной, мокрой от слез щеке, жадно собирая соленые капли, а затем переместились к припухлым, искусанным губам. Этот поцелуй не был голодным или яростным — он был сокрушительно нежным, умоляющим, полным того самого раскаяния, которое Безглазый монстр никогда не должен был испытывать.

Флаттершай замерла, ее пальчики, до этого упиравшиеся в его грудь, медленно ослабли и судорожно вцепились в его плечи. Чужая засыхающая кровь на его коже пахла остро и пугающе, но его родное, тяжелое тепло и мерный стук сердца действовали сильнее любого успокоительного.

— Я уничтожу любого, кто назовет тебя порченной, даже если этим ублюдком буду я сам, — пророкотал Джек прямо ей в губы, тяжело дыша. Его ладонь медленно скользнула вниз по ее спине, а затем переместилась на правый бок, бережно накрывая багровый шрам своей широкой шрамированной кистью. Кончики ее новых, коротких черных волос мягко защекотали его запястье. — Твой шрам — это моя вина. И моя вечная обязанность. Слышишь? Я разозлился не на тебя. Я разозлился на то, что этот чертов мир может причинить тебе боль, а я не всегда могу успеть.

Флаттершай тихо всхлипла, утыкаясь носом в его шею. Обида еще колола изнутри маленькими иголками, но леденящий страх одиночества окончательно отступил. Она чувствовала, как его сильные руки держат ее так крепко, словно он боялся, что она растворится в воздухе заброшенной комнаты.
Джек аккуратно подхватил ее под бедра, отрывая от пола. Флаттершай послушно обхватила его торс своими стройными бледными ногами, позволяя унести себя обратно — прочь из этой пыльной, темной клетки, в их общую спальню, где июньский ветер уже выветрил остатки его глупой ярости.

____________________________________________________________________
~4185 слов~