Часть 2. Бог Скорби и Музыки
Тринадцать лет — это много для человека. Для заклинателя, достигшего высот, это вечность. Но для Лань Ванцзи эти годы были одним бесконечным, мучительным днём.
Каждое утро он садился в комнате тишины в Облачных Глубинах и начинал играть. Пальцы, привыкшие к Бичэню, так же уверенно касались струн гуциня. Мелодия «Вопрошения» лилась потоком, проникая сквозь ткань миров, взывая к духам. «Вэй Ин. Отзовись. Где ты?»
Ответом была тишина. Только ветер гулял по вершинам гор, да изредка доносился смех Лань Сычжуя с тренировочного плаца. Сычжуй стал его спасением. Мальчик, когда-то найденный в пепле Могильных Курганов, вырос честным, светлым, но в его улыбке Лань Ванцзи всегда искал отражение той, другой, надтреснутой и дерзкой улыбки.
Каждый удар сердца Лань Ванцзи отдавался тоской. Он помнил всё. Легкомысленное «Лань Чжань, смотри, что я нашёл!» в библиотеке, когда Вэй Усянь подменял книгу на порнографию. Сильную руку в пещере Сюаньу, когда Вэй Усянь, умирая от лихорадки, прижимался к нему и шептал: «Не оставляй меня». Свой собственный страх и трусость на тропе Цюнци, когда он не смог сказать: «Я останусь с тобой».
«Я не сказал, что люблю тебя. Я ни разу не сказал».
Скорбь стала его силой. Любовь, смешанная с раскаянием, оттачивала его духовную мощь до невообразимого предела. Он постиг суть «Вопрошения» так глубоко, что музыка перестала быть просто заклинанием. Она стала его душой, его молитвой, его частью. И однажды, когда он играл «Вансянь» — мелодию, которую сочинил только для них двоих, — мир вокруг засиял золотом.
Его фигура окуталась светом, лобная лента вспыхнула, и Лань Ванцзи почувствовал, как его тело, его дух поднимаются, оставляя земное. Он не испугался. Он лишь подумал: «Возможно, с высоты Небес я смогу найти его».
Ханьгуан-цзюнь, Второй Нефрит из Гусу, вознёсся как Бог Музыки и Скорби. Его дворец, сотканный из облаков и тихих звуков гуциня, вознёсся на Небесах. Но и там он был одинок. Безупречно вежливый, молчаливый и холодный, как лёд, он не искал компании других богов. Пока однажды на скучнейшей божественной церемонии к нему не подошёл бог в белых одеждах, с улыбкой, которая, казалось, понимает всю боль мира.
— Ханьгуан-цзюнь? — голос был мягким и добрым. — Я Се Лянь, бог войны и, кхм, повелитель отбросов. Вы новенький, да? Не хотите ли чаю?
В лице и манерах Се Ляня было нечто, что напомнило Лань Ванцзи о Вэй Усяне: та же смесь безграничной доброты и усталости от долгих, несправедливых страданий. Так началась их тихая дружба.
Они часто сидели в саду Се Ляня, где цвели странные, принесённые из Призрачного Города цветы. И однажды Лань Ванцзи, не в силах больше сдерживаться, рассказал всё. Он говорил коротко, рублеными фразами, но Се Лянь слушал и слышал между слов.
— ...Я не встал рядом с ним, когда весь мир ополчился. Я молчал, — голос Лань Ванцзи дрогнул. — Я искал его душу тринадцать лет. Но он не откликается.
— Может, он не хочет откликаться? — мягко спросил Се Лянь. — Или не может? Тот, кто думает, что его ненавидят, будет прятаться даже от тех, кто его любит.
Се Лянь задумался, глядя на своё кольцо. — Я знаю одного человека, который 800 лет прятался от меня, думая, что он не достоин. А оказалось, он просто ждал, когда я сам его найду. Лань Чжань, а как звали того, кого ты ищешь?
— Вэй Ин. Вэй Усянь.
Чашка в руке Се Ляня дрогнула. Вэй Усянь! Тот самый невероятный друг-призрак, о котором Хуа Чэн рассказывал ему в последнее время, смеясь и называя «гением тёмных искусств, который пьёт как сапожник и может обыграть в кости судьбу». Тот, чья история до деталей совпадала с тем, что только что рассказал Лань Чжань.
— Лань Чжань, — медленно произнёс Се Лянь, и в его глазах заплясали искорки, — кажется, судьба наконец-то решила отплатить тебе за все страдания.