7
— Пх, ну вот и славно. А то было бы тебе тяжело, — улыбнулась медсестра уголком губ.
— Не, мне никогда не мешало чей-то храп, — ответил я, потягиваясь. Позвоночник хрустнул после сна.
— Ооо, так вы мечта любой женщины за 40! — хихикнула та, поменяв простынь. Ведь та была… в крови? Тёмные пятна расползлись по ткани неровными кругами, и при взгляде на них к горлу подкатил комок.
— А что случилось ночью? — спросил я, вглядываясь в эти разводы.
— Ночью.. ничего! У мальчика, который живёт с тобой, просто пошла кровь, — она говорила буднично, будто речь шла о разбитой чашке. Она свернула испачканную простынь в тугой рулон и кинула в корзину.
— Давление? — предположил я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
— Скорее всего. Она из носа шла. Может, ударился чем, — она пожала плечами и отвернулась к окну.
— Он вроде говорил мне про такое или нет... — я потёр переносицу, пытаясь вспомнить. — А сейчас вообще сколько?
— Сейчас 8 утра, — она мельком взглянула на часы на стене. Секундная стрелка дёргалась, будто её лихорадило.
— Извините, а завтрак во сколько?
— Через пару минут позовут, — она уже взялась за дверную ручку.
— Хорошо, спасибо, — кивнул я.
— Голодный? Нравится, как кормят? — она обернулась уже в дверях, и в глазах её мелькнуло что-то почти материнское.
— Голодный, — честно признался я. Желудок будто услышал и тихо заурчал.
— Ну, значит, попрошу такому милому парню и добавку, — сказала та и вышла. Дверь за ней закрылась с глухим стуком.
— Хах, спасибо большое! — крикнул я вслед, но она уже не слышала.
Я решил сделать пометку в своём блокноте, который всё ещё лежал под подушкой. Достал его, отыскал пустое место на потрёпанном листе и вывел дрожащей рукой:
«Есть добрая медсестра. Обещала мне двойную порцию, хах».
Вскоре позвали на завтрак. Голос санитара разнёсся по коридору — громкий, безликий, как автоответчик. А Джуна так и не было. Его кровать стояла пустой, простыня висела на уголке, подушка была сдвинута в изголовье.
«Не может же ему быть до сих пор плохо?» — подумал я, застёгивая пуговицу на футболке.
Может, его переселили? Поняли, что у него стадия похуже. Эта мысль почему-то не принесла облегчения. Наоборот — внутри заскребло какое-то странное чувство, похожее на брошенность.
С этими мыслями я пошёл на завтрак. Коридор был длинным и холодным, как всегда. Лампы под потолком мигали, и тени под ногами плясали в такт их мерцанию.
Там я встретил Субина. Он сидел на скамейке у входа в столовую и смотрел в одну точку. Заметив меня, он помахал рукой — медленно, будто рука была слишком тяжёлой.
Я помахал в ответ.
Он подошёл ближе ко мне. Жалко, что сказать ничего не смог, но по его виду я мог сказать, что он рад меня видеть. Глаза его засияли, и на щеках появился слабый румянец.
«Такой милый, — подумал я. — Прям видно, что он хочет общаться, но не может.. После выписки подарю ему что-нибудь... Блокнот или что-то типа того?»
Было странно идти с человеком, который не говорит не потому, что обижен или не хочет, а потому что не может физически. Тишина между нами была особенной — не враждебной, не неловкой, а просто… пустой.
«Мне его так жалко», — пронеслось у меня в голове.
Он аккуратно взял меня за руку. Пальцы его были тонкими, почти прозрачными, и ледяными, будто он только что держал их в морозилке.
«Бля... Я блокнот забыл взять, а телефонов нет... Я ему даже «доброе утро» не могу сказать», — я в который раз выругал себя за рассеянность.
Может, если он что-то покажет, то я попробую показать что-то такое же в ответ? Я не знал языка жестов, и от этого чувствовал себя беспомощным.
Так что я стал смотреть на того, улыбаясь, чтобы не спугнуть его. Улыбка вышла натянутой, но я старался изо всех сил.
Тот улыбнулся мне в ответ — широко, открыто, будто мы были старыми друзьями.
Я помахал ещё раз.
Он помахал тоже. Скорее всего, это выглядело так глуповато — два человека машут друг другу в двух шагах, как будто расстаются на перроне. Но мне было всё равно.
— К-а-к т-ы? — медленно говорил я, артикулируя каждый звук. Я старался, чтобы тот хотя бы немного стал читать по губам. Губы мои затекли от напряжения.
Тот улыбнулся, после чего показал палец вверх — большой, сильный — и показал пальцем на меня.
«Ничего не понимаю...» — растерялся я.
Но палец вверх — это, наверное, «хорошо». Вроде бы везде так.
«А! Понял!» — осенило меня.
Я кивнул и тоже показал большой палец вверх. Жест вышел неуклюжим, будто я впервые делал это в жизни.
Он улыбнулся и повернулся назад, выпрямившись.
«Я что-то не так сделал?» — закралось сомнение. Может, он обиделся? Или просто устал стоять?
— Эй, — раздалось из-за спины, и меня кто-то толкнул в плечо. Толчок был несильным, но неожиданным, и я слегка качнулся вперёд. — Скучал? — спросил этот рыжий, с такой довольной улыбкой, будто он спас весь мир. Он стоял, уперев руки в бока, и глаза его сияли какой-то безумной гордостью.
— Ага, — слегка в недоумении сказал я, оборачиваясь. — А где ты был?
— Я.. отводили кое-куда, — он отвёл взгляд и начал теребить край своей футболки.
— Куда?
— С психологом разговаривать. Ну как... — он запнулся, и я понял, что он чего-то не договаривает.
— Ты не хочешь рассказывать, — констатировал я.
— Я просто сам не знаю, что это за комната была, — он пожал плечами, и в этом жесте было что-то детское, потерянное.
— А что с тобой делали там? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Это надели, — сказал тот и показал на шею. Там был какой-то ошейник. Я даже не сразу понял, что вижу — чёрный, кожаный, с металлическими заклёпками, он плотно облегал его худую шею и выглядел жутко, противоестественно.
— Что это? — переспросил я, хотя ответ был очевиден.
— Ошейник, — сказал тот и высунул язык, будто дразнился. Но в глазах его не было веселья.
— Я понял.. А зачем?
— Чтобы не орал, — он дёрнул плечом, и ошейник блеснул под лампой.
— А ты орал? — я понизил голос почти до шёпота.
— Да, ночью сегодня прямо во всё горло. До сих пор болит! — он провёл пальцами по горлу, и я увидел, как дрожит его рука.
— А почему? У тебя болело что-то? — спросил я. В голове пронеслось: «Надо же, неужели я так крепко сплю, что не услышал этого?»
— Дааа, стрессанул сильно, достал раскладушку и как херанул себе в грудь, в то же место, — сказал тот, потрогав серую футболку. На ткани расплылось тёмное влажное пятно — не такое большое, как на простыне, но явное, свежее.
— Ты себя в грудь пырнул? — я почувствовал, как мои глаза расширяются.
— Ага. Я не знаю, как это получилось, просто резко как двинул, — он снова дотронулся до груди, будто проверяя — всё ли на месте.
Я слегка скривился, представляя, насколько сильно ему было больно. Я сам резал себя — но никогда не тыкал в себя ножом, не рвал кожу так глубоко.
— Он нужен, чтобы, когда я резко дёргался, меня током щибало, — добавил он, касаясь ошейника.
«...Это уже не в какие рамки, — подумал я. — Даже если это и психиатрическая больница... То тут должны помогать, а не бить током, да и вообще хоть как-то вредить и так больным».
— Вообще.. знаешь.. Мне кажется, это такая тупая мера. Будто.. если я шизоид, то мне это не понравится или всё такое. Я же сам буду дёргаться как контуженный от этого, — он горько усмехнулся.
— Это до жути странно и жутко... А какой у тебя вообще диагноз? — спросил я осторожно.
— Не помню.. Там нету чёткого.. — он покачал головой, и ошейник тихо звякнул.
— Хотя бы приблизительно сказать можешь? — почему-то о диагнозах — своих и чужих — я всегда говорил с неловкой улыбкой. Губы сами растягивались, будто извиняясь за вопрос.
— Там нарушение мышления.. И ещё непонятные слова. Я спрошу и сразу тебе расскажу, — он кивнул, и в этом кивке я уловил что-то похожее на надежду.
— Хорошо.. Тяжело с таким живётся, да? — спросил я мягко.
— На самом деле.. Мне не особо. Только вот социальность страдает сильно. Я понимаю, что я больной и реально отбитый чел. Такое ещё с детства. Всегда был один. Нет, я хотел, но отталкивали, — он говорил быстро, сбивчиво, будто боялся, что я перебью. — Конечно, было насилие и, знаешь.. Я засчитал это как за внимание.