Сломить весеннее величие

Весна 30-го года правления Цзяньнина выдалась неспокойной. Накануне весенней охоты в Улине глава Западной службы Чу Минкэ подвергся покушению и был ранен по пути в охотничьи угодья. Он числился пропавшим целых шесть дней, пока не был найден в горной пещере на краю угодий, тяжело раненный и при смерти. Его тут же доставили в Шуньцзин на лечение, а все дела, связанные с весенней охотой, легли на цяньху Западной службы Ци Цзюньчжо.

После возвращения Чу Минкэ в столицу долгожданный горный ливень* наконец обрушился на Шуньцзин проливными дождями, длившимися несколько дней. Вихрь обрушился на город, что полностью подтвердило вину замминистра министерства доходов Чэнь Луньда в коррупции и сговоре с врагом.

*山雨欲来风满楼 - shān yǔ yù lái fēng mǎn lóu - «надвигается ливень в горах, весь дом пронизан ветром» - напряжённая обстановка, сложная ситуация

Наложница Чэнь была сослана в холодный дворец*, а вся семья Чэнь, состоявшая из пятидесяти трех человек, была заключена в тюрьму и приговорена к обезглавливанию. Чиновников, вовлеченных в это дело, от членов Совета министров до глав округов и уездов, было сотни. Все их имущество было изъято, а они сами обезглавлены. Кровь на эшафоте смывали снова и снова. Каждый раз, проходя мимо, казалось, все еще можно было уловить этот тошнотворный и отвратительный запах крови.

*Холодный дворец (или дальние покои) - неофициальное название отдалённых, заброшенных дворцовых построек, куда ссылали провинившихся наложниц, императорских жён, которые впали в немилость Императора

Когда стражники Западной службы выломали ворота Восточной, стояла глубокая ночь. Проливной дождь лил как из ведра. Байху* в дождевом плаще и конической шляпе держал большой зонт, стоя позади Чу Минкэ. На свисавших под карнизом фонарях тушью были начертаны четыре больших иероглифа «Восточная служба по расследованию дел», которые раскачивались из-за ветра, словно ряска под проливным дождем.

*Байху - тот, кто командует сотней стражников

Изнутри послышались пронзительные ругательства евнуха, который гневно вопрошал, кто осмелился врываться в Восточную службу в такой поздний час. Не успел он договорить, как один удар меча перерезал ему горло. Кровь брызнула на землю и тут же была смыта дождевой водой. Чу Минкэ неподвижно стоял перед воротами Восточной службы. Он, закрыв глаза, слушал звуки резни и крики, доносившиеся со двора. Однако многие люди, еще спавшие в своих постелях, были убиты одним ударом, даже не успев открыть глаза.

Когда шум во дворе постепенно стих, Чу Минкэ медленно открыл глаза. Весенняя ночь была прохладной, дождь принес с собой холод, ударивший прямо в него. Лицо Чу Минкэ стало бесцветным - бледным, как у призрака.

Чу Минкэ неторопливым шагом вошел в Восточную службу. Он остановился у обезглавленного трупа евнуха, лежащего у ворот, и бесстрастно сказал:

— Глубокой ночью приходит лишь тот, кто собирается забрать чужую жизнь - призрак.

Сказав это, он быстро вошел внутрь, прошел в главный зал и остановился, глядя сверху вниз на старого евнуха, прижатого к земле.

Чу Минкэ был тяжело ранен и не смог сопроводить Императора. Большинство стражников Западной службы сейчас находились в охотничьих угодьях Улина. Весенняя охота уже приближалась к концу, и Император Цзяньнин готовился к возвращению. Восточная служба каждую ночь сияла огнями - всё ради того, чтобы в момент возвращения Императора показать себя и вновь завоевать его прямой взгляд*.

*«Прямой взгляд» - благосклонность, милость

Глава Восточной службы, Линь И, был двоюродным братом Линь Дэна. Хотя они внешне были непохожи, их голоса были одинаковыми - пронзительными и неприятными. Его лицо побагровело, он вытянул шею и, словно петух, уставился на стоящего перед ним Чу Минкэ.

— Чу Минкэ! Какая дерзость! Знаешь ли ты, что это за место?!

Байху, что ранее держал зонт, принес стул, чтобы Чу Минкэ мог сесть. Тот, закутанный в толстый плащ, опустил взгляд и посмотрел на него:

— Восточная служба по расследованию дел.

Старые глаза Линь И округлились. Он попытался встать, но его снова прижали:

— Знал же, что это Восточная служба, и все равно осмелился...

— Почему бы мне и не осмелиться? — прервал его Чу Минкэ, не изменившись в лице, — право действовать по своему усмотрению и докладывать потом было даровано мне лично Его Величеством, Императором. Кого в нынешнем Шуньцзине я не могу убить?

Услышав это, Линь И не мог не усмехнуться:

— Я глава Восточной службы, евнух, служивший в Церемониальном управлении. Ты посмеешь убить меня?

— Я бы не пришел сегодня лично, если бы не хотел убить тебя.

Чу Минкэ поправил плащ и, усмехаясь, взглянул на него:

— Жаль, что Линь Дэна нет. Иначе вы бы вдвоем пошли по дороге в загробный мир.

Сильный ветер принес проливной дождь, намочивший небольшой участок земли у порога. Линь И почувствовал необъяснимый озноб и тревожно сказал:

— Ты...

Чу Минкэ, сидевший напротив него, закинул ногу на ногу, и из-под плаща показались его парадные сапоги, испачканные в грязи. Он приподнял подбородок старого евнуха, заставляя того поднять голову:

— Вы с братом всегда получали немало подарков от Чэнь Луньда. Вы действовали заодно, грабили, сколько могли. Я слышал, у тебя множество красивых жён и наложниц, а также полно детей и внуков. Господин Линь, как может существо без корней иметь столько жен и детей?

Евнухи больше всего ненавидят такие слова. Услышав это, Линь И позеленел от гнева и, стиснув зубы, произнес:

— В нашем роду много братьев. Даже после того, как я попал во дворец и стал евнухом, наш род никогда не прервется! А вот ты, Чу Минкэ, действительно думаешь, что раз Император пожаловал тебе фамилию, так ты и в самом деле стал Чу?

Чу Минкэ смотрел на него, не изменившись в лице. Спустя долгое время он, наконец, заговорил:

— Расскажу тебе еще кое-что. Списки украденных вами денег и все ваши письма уже доставлены Его Величеству. Как думаешь, Линь Дэн сейчас в таком же положении, как и ты?

В одно мгновение лицо Линь И стало бледным как бумага. Холодный пот катился с его седых висков. Договорив, Чу Минкэ запахнул плащ и поднялся. Не оглядываясь, он произнес:

— Правда, я не ношу фамилию Чу. Ты уже всё знаешь, так как же ты посмел оставить меня в живых? Не боишься, что я отомщу?

Стоящий за дверью байху, увидев, как он выходит, поспешно раскрыл зонт, чтобы укрыть Чу Минкэ от дождя. Тот вышел за ворота Восточной службы, оглянулся и увидел, что стражники уже разошлись, а Линь И по-прежнему неподвижно стоял на коленях.

Байху проследил за его взглядом и осторожно спросил:

— Прикажите послать людей, чтобы убить его, а потом выставить все как самоубийство и доложить Его Величеству?

— Нет необходимости.

Чу Минкэ отвел взгляд и медленно побрел вперед. Рана снова начала ныть; он шел не спеша, голос его становился все тише:

— Даже если мы не убьем его, он всё равно сам покончит с собой. Ему нужно взять всю вину на себя, чтобы спасти своего старшего брата. Если Линь Дэн тоже лишится милости императора, тогда им действительно не на что будет надеяться.

Ливень с глухим стуком барабанил по зонту, смешиваясь с шумными шагами стражников Цзиньи-вэй позади. Байху следовал за ним по пятам, время от времени оглядываясь назад:

— Кун Цунъюй всё еще находится в охотничьих угодьях Улина, до него пока не добраться, но Цзиньи-вэй, оставшихся в столице, мы уже прочистили - часть перебили. Сегодня здесь все свои, безопасность гарантирована. Прошу надзирателя не беспокоиться.

Чу Минкэ не придал этому большого значения и лишь небрежно отозвался. Было уже очень поздно, веки опускались от усталости. Опираясь на руку байху, он сел в повозку и лишь тогда спросил:

— А что с охотничьими угодьями Улина? Я велел вам следить, что удалось выяснить?

— Посланник и госпожа... — байху запнулся, словно подбирая слова, — общаются весьма часто. Еще до весенней охоты прибывших чиновников часто замечали вблизи лагерей Шэньшу*, Отряда чудесных механизмов** и Управления арсеналов. И хотя сейчас они уже отправились в угодья Улина вслед за Императором, вокруг тех двух лагерей и управления всё еще можно заметить подозрительные лица. Хотите, чтобы завтра ваш подчиненный...

*Лагерь Шэньшу - один из трёх крупнейших лагерей столичных войск эпохи Мин. Был сформирован при реорганизации столичных войск. Основная его специализация — командование кавалерией**Отряд чудесных механизмов - часть столичного гарнизона при дин. Мин, вооружённая огнестрельным оружием

Чу Минкэ закрыл глаза, прислонившись к мягкой подушке. Его дыхание стало неровным:

— Только тысячу лет воруют, но не тысячу лет от воров защищают. Оставь их, просто продолжай следить. И еще: перед тем как я вернулся из угодий, я велел Ци Цзюньчжо передать приказ нашим в пограничных войсках, чтобы они проверили одно дело. Как успехи?

При упоминании Ци Цзюньчжо байху снаружи повозки замялся, а затем, словно что-то вспомнив, приподнял полог и протянул внутрь небольшую сандаловую шкатулку:

— Цяньху сказал, что кое-какие зацепки есть, но ведь дело-то восемнадцатилетней давности. Пока всё окончательно не выяснится, он не решается делать поспешных выводов. Прошу надзирателя подождать еще некоторое время. Это то, что цяньху велел передать обратно - сказал, вы просили.

Чу Минкэ принял шкатулку и открыл её. Внутри лежала сверкающая золотая цепочка. Он слегка усмехнулся, а затем услышал, как байху продолжил начатую ранее мысль:

— Сейчас все наши люди находятся в охотничьих угодьях Улина. Помимо людей из Западной службы, есть еще...

Он запнулся, тактично пропустив имя, и закончил:

— Если надзиратель желает выместить гнев на Линь Дэне и Кун Цунъюе, их тоже можем убить.

Повозка медленно двигалась вперед под дождем, возвращаясь в Западную службу. Чу Минкэ, потирая пальцами деревянную шкатулку, бесстрастно произнёс:

— Что толку просто убить их? Главное - это Янь Тунчунь.

Боль в животе не утихала ни на миг. Нахмурившись, Чу Минкэ, опираясь на руку байху, вышел из повозки и, укрывшись под зонтом, вернулся в свою комнату. Слуги-евнухи уже остудили лекарство, ожидая его возвращения.

Небо было черным, как тушь, и дождь, что лил не переставая, тоже казался черным. Все слуги удалились. Чу Минкэ в одиночестве выпил лекарство и погасил лампу, чтобы уснуть, но в темноте снова услышал голос Линь И.

Старый евнух смеялся тонким, пронзительным голосом, холодным, как у ядовитой змеи.

«В нашем роду много братьев. Даже после того, как я попал во дворец и стал евнухом, наш род никогда не прервется!»

«Чу Минкэ, действительно думаешь, что раз Император пожаловал тебе фамилию, так ты и в самом деле стал Чу?»

Гремевший в ушах гром смешивался с несмолкаемым, едким смехом Линь И. Рана болела всё сильнее, так, что от боли кружилась голова. Он ворочался с боку на бок, постепенно переставая различать реальность и сон.

Гром грохотал, не умолкая. Даже когда он накрылся одеялом с головой, звуки все равно пробивались внутрь. Они были такими громкими, такими резкими и острыми, словно нож. Чу Минкэ дрожал, съежившись под одеялом. Затем кто-то грубо сорвал с него одеяло, и он увидел перед собой белое, как у призрака, лицо и его огромный, вымазанный румянами рот размером с таз для крови*.

*血盆大口 - xuè pén dà kǒu - «пасть размером с таз для крови» - о твари, животном

Окна были заколочены, по углам наспех была прибита вонючая войлочная ткань. Снаружи лил дождь, сверкали молнии, но войлок гасил их мерцание, оставляя лишь раскаты грома, сливающиеся со звуком точильного камня.

Чу Минкэ, словно собака, обреченная на убой, был привязан к деревянной кровати. Его лицо было в крови от побоев, которые нанесли ему евнухи. Он пытался бежать, но не смог. Они схватили его, избили до такой степени, что у него не осталось сил сопротивляться, а потом связали и уложили на кровать для пыток.

Звук точильного камня, от которого по коже шел мороз, все не стихал. Чу Минкэ лежал с широко открытыми глазами: кровь была холодной, но слезы - раскаленными, обжигающими щеки.

Мерзкое жирное лицо старого евнуха маячило перед глазами. Сквозь хаос Чу Минкэ услышал его визгливый смех:

«Семь лет - лучший возраст для оскопления».

Когда тонкий, противный голос наконец стих, скрежет точильного камня тоже оборвался. Чу Минкэ видел, как в мрачном, сыром помещении* к нему приближалось что-то блестящее, яркое.

*Здесь конкретно помещение, в котором содержались наказанные кастрацией

Он догадался - это нож, которым будут резать его плоть. Он боролся, пытаясь вырваться. Его запястья и лодыжки были стерты до крови, которая, капая, пропитывала жесткие доски кровати.

Вскоре холодный блеск ножа пропал. Из темноты протянулись бесчисленные руки, закрывая ему глаза, рот и нос. С него сдернули штаны, что-то холодное коснулось внутренней стороны бедра. Чу Минкэ охватил дикий ужас. Он хотел сбежать, хотел закричать, но эти руки тянули его во тьму. Холодное дыхание тьмы хлынуло в его ноздри, словно вода, вызывая острую боль в легких. Каждая капля крови в его теле кричала от ужаса.

Так больно, так больно... Эта пронзительная, раздирающая душу боль была подобна клейму, заставляющему помнить о себе каждую секунду. Кровь невидимыми реками растекалась повсюду, затапливая его. Он боролся в попытках выбраться, но тьма, обступавшая его со всех сторон, оттесняла его назад.

Вокруг было так темно, и ему было так страшно. Тело билось в судорогах от невыносимой боли. Чу Минкэ был на грани краха, пока в темноте не мелькнул крошечный огонек. Он бросился к нему, не жалея себя. Этот свет был таким слабым, но таким ослепительным. Чу Минкэ, задыхаясь от боли, изо всех сил мчался вперед. Он услышал ту самую песню:

«Ясная луна приносит вечерний ветер,

Заходящее солнце уносит снега и льды.

Наша родина - тысячи ли тучных полей, до самого края света,

Аргунь оглянулась, взглянув на миг».

Он резко открыл глаза. Дождь всё ещё шел, с оглушительным шумом ударяя о землю. Чу Минкэ сидел на кровати, тяжело дыша. Спустя долгое время он, медленно поднявшись, на ощупь в темноте подошел к домашнему алтарю, убрал статую и сдвинул потайную дверцу - перед ним открылась погребальная табличка, спрятанная в стене.

Табличка была очень старой, но её края до сих пор были гладкими, словно кто-то бесчисленное множество раз гладил и держал ее в руках. Иероглифы на ее поверхности слегка выцвели, но их всё ещё можно было разобрать:

«Табличка покойного господина Шань Мучуаня, Динъюаньхоу».

Чу Минкэ неподвижно стоял в эту дождливую, темную ночь, не отрывая взгляда от таблички, скрытой в тени. Прошло много времени, прежде чем он хриплым голосом позвал:

— Отец.