Сломить весеннее величие

*方寸心 - «сердце величиной с квадратный цунь» - душа, сокровенные мысли, внутренний мир человека

В небесах прогремел гром, и молния, извиваясь змеей, озарила весь Шуньцзин. Иероглифы на табличке уже выцвели, но в тусклых сине-зеленых вспышках молний они вновь запечатлелись в глазах Чу Минкэ.

На мгновение комнату озарил свет. Чу Минкэ застыл перед поминальной табличкой Шань Мучуаня так неподвижно и безжизненно, словно вечно блуждающий призрак, смотрящий через старую табличку на давно ушедшего из жизни отца.

Молния погасла в ночном небе, и в комнате снова воцарилась тьма. Чу Минкэ, не отрывая глаз от потайного углубления в стене, снова позвал:

— Отец.

Шань Мучуань, от которого осталась одна только поминальная табличка, не ответил. Некому уже было отвечать в этом мире.

Чу Минкэ стоял в одном белом нижнем белье. Его спина была пропитана потом, из-за чего одежда липла к телу. Сквозь ткань смутно проступали страшные шрамы от кнута. Черные волосы рассыпались беспорядочными, спутанными прядями - длинные, черные. Чем больше смотришь на него, тем больше казалось, что перед тобой не живой человек.

Казалось, он и вправду был призраком, который умер в тот момент, когда его стали звать Чу Минкэ, умер, когда его отправили в помещение на оскопление, или, возможно, умер в тот день, когда весь род Шань был казнен.

Он не мог забыть тот день, когда умер его отец. Стояло жаркое лето, совсем не похожее на нынешнее. Солнце так пекло, что кожа, казалось, вот-вот слезет с тела. Голова отца и табличка чиновника, казнившего его, упали наземь одновременно, словно расколотый арбуз, который, звонко разлетевшись на куски, обнажил мякоть. Хлынувшая кровь окатила все вокруг на три чи вверх, а затем полилась на землю, быстро высыхая под лучами солнца.

Когда голова упала на землю, он услышал вокруг одобрительные возгласы, а также разговоры о том, что такой и должна быть участь изменников родины. Чу Минкэ стоял в толпе, не отрывая глаз от обезглавленного тела отца. Никто не закрыл ему глаза.

И он снова невольно подумал:

«Я ведь тогда ясно все увидел».

Рана на животе снова начала болеть - пронзительная боль поднималась вверх по коже, словно веревка, обвила шею и сдавила ее, не давая дышать. Внезапно Чу Минкэ почувствовал, что и его, как отца, обезглавили. Прямо как в том сне под скалой в охотничьих угодьях Улина: он стоял на коленях на помосте, ему прижали голову, палач хлебнул вина, взмахнул мечом - и покатилась голова.

Голова, лежавшая на земле, уставилась широко раскрытыми глазами, так и не закрыв их после смерти*, на табличку с именем преступника, которую небрежно бросили рядом. На ней было написано его имя: Шань Минкэ.

*死不瞑目 - sǐ bù míngmù - «не закрыть глаза после смерти» - переворачиваться в могиле, не найти покоя и после смерти

Он родился с именем Шань Минкэ, и он всегда должен был быть Шань Минкэ. Стоя в темноте и глядя на нечеткую тень поминальной таблички, он медленно произнес:

— Им мало было убить тебя, теперь они хотят убить и меня.

— Скорее всего, это Янь Тунчунь... — Чу Минкэ с хриплым, спокойным, полным горечи голосом проговорил, — но ничего страшного. Чэнь Луньда уже мертв, скоро придет и его очередь.

Как только он договорил, в небе снова сверкнула молния, освещая мертвенно-бледное лицо Чу Минкэ и подчеркивая пугающее безумие и ярость в его черных глазах.

— В роду Чэнь Луньда было пятьдесят три человека, я убил их всех.

Чу Минкэ рассмеялся. Его голос был тихим, однако в то же время восторженным и радостным, словно у ребенка, который требует награды у старшего.

— У того, кто обрек всадников конницы Юйлинь на смерть и кто казнил весь род Шань, я заберу жизни всех из его семьи.

Сказав это, Чу Минкэ затрясся в беззвучном смехе, приглушенном, застрявшем в горле, похожем на возбужденное рычание дикого зверя. Он широко улыбнулся, обнажив клыки:

— Я разрубил труп Чэнь Луньда на куски и скормил псам. Отец, знаешь, как он обзывал твоего сына? Он обзывал меня евнухом. Ха-ха... Ха-ха-ха... Он обзывал меня евнухом...

— Почему я стал евнухом? Разве не из-за него? — голос Чу Минкэ внезапно стал ледяным, из его горла вырвался хриплый рев загнанного зверя. С каждым словом, с каждым звуком, он, словно истекая кровью, выкрикивал в сторону таблички отца, — я ненавижу евнухов! Я ненавижу евнухов! Ненавижу свой собственный запах, ненавижу свой голос, ненавижу, что у меня нет бороды, ненавижу, что я, будучи мужчиной, не могу им быть!

Бесшумно текущие горячие слезы смачивали уголки губ, оставляя во рту горечь. Чу Минкэ жалобно произнес, с усмешкой глядя на поминальную табличку Шань Мучуаня:

— Отец, все говорят, что я не похож на тебя, что я совсем не твой сын...

Снова прогремел гром, гулкий, словно величественный голос Шань Мучуаня. В этот миг Чу Минкэ, казалось, действительно увидел отца - высокого, как в его воспоминаниях, облаченного в доспехи. Он с мечом на поясе величественно стоял перед ним, способный поднять Чу Минкэ одной рукой.

Через долгое время, когда слезы высохли, оставив на лице следы, Чу Минкэ усмехнулся. Он медленно подошел и, поглаживая рукой поминальную табличку, сказал:

— Не похож, так не похож. Разве сын должен быть точной копией отца?

— Ты родился, чтобы сражаться, но я - нет. Я уже умер однажды. Зачем я родился в первый раз, я давно забыл, но во второй раз - чтобы восстановить справедливость для рода Шань и пограничной конницы Юйлинь.

Каждое слово Чу Минкэ было отчетливым, его голос становился все более холодным, резким и твердым, словно сталь:

— Если ради этого нужно объявить войну этим родам и знатным семьям, то я начну с убийства Янь Тунчуня, принеся жертву знамени.

Во второй половине ночи дождь стих - он бесшумно моросил. Однако Чу Минкэ никак не мог уснуть. Рана периодически пульсировала, словно некое предупреждение, напоминающее ему о боли, которую претерпело это тело.

Он лежал на кровати, запрокинув голову, и вокруг, кроме шума дождя, стояла полная тишина. Внезапно в темноте раздался звук бьющейся черепицы. Чу Минкэ открыл глаза, и их тут же закрыли - холодная, влажная ладонь легла поверх его глаз. Затем последовал поцелуй, влажный и теплый, не похожий на этот холодный дождливый вечер.

Промокший до нитки плащ был брошен на подоконник, намочив добрую половину угла стены. Рукава Хэлянь Чжао были полны воды - холодной и ледяной. Они прижимались к щеке и шее Чу Минкэ, заставляя его дрожать:

— У господина такое жестокое сердце. Я рисковал жизнью, чтобы спасти вас, а вы, вернувшись в Шуньцзин, ни разу не подумали обо мне.

Хэлянь Чжао приник к его губам, говоря невнятно. Его голос был тягучим, как мед. Он снова и снова облизывал иссушенные и потрескавшиеся губы Чу Минкэ. Раны еще не до конца зажили, и от частых прикосновений они начали саднить:

— За эти полмесяца господин каждые два дня отправлял письма Ци Цзюньчжо, почему же ни разу не спросили обо мне?

Дождь, казалось, усилился, барабаня так громко, словно хлопушки в предновогоднюю ночь. Ливень поглотил все звуки и свет, и никто не знал, что в этот момент в укромном уголке Шуньцзина разгоралось пламя.

Хэлянь Чжао навалился на него, целуя и одновременно стаскивая с себя свою холодную и мокрую одежду. Чу Минкэ было неудобно под тяжестью его тела, он попытался вырваться, но Хэлянь Чжао сжимал его слишком крепко. Он разорвал его нижнее белье и впился зубами в ключицу, затем начал покусывать вдоль тонких мышц, покрывая поцелуями рану, перевязанную бинтами.

Чу Минкэ опустил глаза и посмотрел на него. Длинные черные волосы юноши рассыпались по всему телу, неся с собой влагу и прохладу, словно гладкий шелк. Он протянул руку и, накрутив одну прядь на палец, спросил:

— Почему ты вернулся?

— Весенняя охота завершилась, послезавтра возвращаемся.

Хэлянь Чжао выпрямился, упершись руками по обе стороны от головы Чу Минкэ, и посмотрел на него сверху вниз:

— Но я так сильно скучал по господину, что просто не мог дождаться послезавтра.

Сказав это, он снова наклонился, приблизившись к лицу Чу Минкэ, и посмотрел на него своими прищуренными глазами:

— Неужели господин совсем не скучал по мне?

Чу Минкэ отвел взгляд:

— Нет.

Хэлянь Чжао тихо рассмеялся:

— Господин лжет мне.

Он, словно щенок, ищущий ласки и объятий, приблизился и начал целовать лицо Чу Минкэ. Тот уперся ладонью ему в плечо и тихо предупредил:

— Веди себя прилично. Щенок, так машешь хвостом, что его уже не видно.

— Собаки виляют хвостом, чтобы выпросить награду, — прищурился Хэлянь Чжао, улыбнувшись в ответ, — что же господин даст мне в награду?

Чу Минкэ оттолкнул его рукой:

— Ничего.

Хэлянь Чжао взял его за руку и прошептал:

— Очевидно, что что-то даст. Я всё слышал: Ци Цзюньчжо приказал доставить в Шуньцзин вещь, сказав, что ты просил сделать.

— Ты тоже хочешь орудие для убийств? — холодно усмехнувшись, спросил Чу Минкэ. Встав, Хэлянь Чжао широкими шагами направился к столу, на котором лежала маленькая шкатулка, и, стоя к нему спиной, ответил:

— Конечно, хочу. Почему бы и нет.

Он взял шкатулку, небрежно оставленную в стороне, и осторожно открыл ее:

— Я ведь твой щенок, даже моя жизнь принадлежит тебе...

Голос резко оборвался, и в комнате воцарилась тишина. Чу Минкэ услышал, как дыхание Хэлянь Чжао перехватило.

Затем раздался глухой стук - крышечка шкатулки захлопнулась. Хэлянь Чжао в темноте медленно обернулся - его глаза светились хищным, волчьим зеленым блеском.

Чу Минкэ, встретив его взгляд, рассмеялся и издал цокающий звук, подзывая к себе Хэлянь Чжао:

— Что же ты молчишь, мой щенок?

Не успел он договорить, как Хэлянь Чжао, сжимая в руке золотую цепочку, набросился на него. Чу Минкэ снова оказался прижат, его спина с глухим стуком ударилась о деревянную кровать. Голос Хэлянь Чжао охрип, в нем слышалась сдерживаемая, нетерпеливая страсть:

— Что я должен сказать? Это?

Затем он склонился к самому уху Чу Минкэ и дважды издал щенячий лай, похожий на ласковое выпрашивание еды:

— Я так голоден, я бежал сюда под дождем, не ел всю ночь. Господин, хозяин, дай мне немного мяса...

Говоря это, он потянулся к штанам Чу Минкэ. Золотая цепочка прикасалась к телу, холодная, как лёд. Пальцы Чу Минкэ задрожали: он попытался перехватить руку Хэлянь Чжао, но тот перехватил его ладонь и сунул в нее золотую цепочку.

— Надень на меня, — он наклонился, целуя его. Их дыхание переплелось, став обжигающе горячим, — пока цепь у тебя, я никуда не убегу.

Чу Минкэ застегнул ее на нем, но когда попытался убрать руку, Хэлянь Чжао перехватил её и прижал к своей шее:

— Чувствуешь?

Когда он говорил, его горло вибрировало. Это ощущение, щекочущее и странное, пробежало по кончикам пальцев и поднялось вверх, разливаясь сладкой истомой по всему сердцу.

Чу Минкэ зацепил пальцем золотую цепочку и прошептал:

— Чувствую.

Хэлянь Чжао подался вперед, целуя его:

— Тогда не отпускай. С этого момента, стоит тебе дернуть за неё - и я буду здесь.