Сломить весеннее величие

Чу Минкэ иногда размышлял о своей судьбе.

В восемь лет он вошел во дворец: видел смерти, убивал людей и сам был обагрен кровью. Он обладал большой властью, словно солнце в зените, и бесчисленное множество людей погибло от его рук. Но луна, став полной, обязательно пойдет на ущерб*, величие сменяется упадком. Однажды придет и его день. Когда он потеряет блеск, какой смертью он умрет?

*月满则亏 - yuèmǎnzékuī - «луна, став полной, обязательно пойдёт на ущерб» - всё, что достигает цветущего состояния, приходит затем в упадок

Чаша с отравленным вином, полоска белого шелка - так умирали госпожи во дворце, тихо и с достоинством. Чу Минкэ считал, что ему не видать такой участи. Он всегда предполагал, что его ждет обезглавливание, такое же, как то, что он видел на Цайшикоу* восемнадцать лет назад.

*Цайшикоу - район в Пекине, во времена империи Цин был местом публичных казней

В тот день солнце нещадно палило, тело, покрытое потом, горело. Цайшикоу была полна людей, шумных и толкающихся. Воздух был пропитан запахом пота - кислым и противным, бьющим прямо в нос.

Он стоял на коленях на временно возведенном помосте, возвышаясь над всеми вокруг, словно все еще могущественный евнух, на которого другие вынуждены смотреть снизу вверх.

Солнце жгло спину как огонь, опаляя кожу и причиняя жгучую боль. Чу Минкэ поднял глаза, пытаясь разглядеть что-то вдали, в толпе. Он смутно увидел свое лицо среди толпы людей - семи-восьмилетний маленький ребенок с черными, как смоль, глазами, который оцепенело смотрел на него.

Он понял, что это сон. Он видел в нем то, что видел восемнадцать лет назад на Цайшикоу, только во сне он сам оказался на помосте, наблюдая собственную смерть.

Голос чиновника, ответственного за исполнение смертельного приговора, то приближался, то удалялся, такой же занудный, как в воспоминаниях. И даже когда кроваво-красная табличка со стуком упала на землю, а палач грубо схватил его за загривок и потянул вниз, он все еще смотрел на самого себя, стоящего в толпе.

В этих абсолютно черных глазах он увидел страх.

В нос ударил запах железа. Палач, взвалив свой меч на плечо, набрал в рот вина и с глухим звуком выплюнул его - воздух наполнился запахом спиртного. Блеск меча ослепил глаза. Чу Минкэ прищурился и увидел, как ребенку в толпе закрыли глаза.

Он вдруг подумал:

«Я ведь тогда ясно все увидел».

Меч со свистом обрушился вниз и застрял в костях. Чу Минкэ почувствовал пронзительную боль. Говорят, что во сне боли не чувствуешь, поэтому он начал сомневаться, был ли это действительно сон.

Палач, сжимая меч обеими руками, рубанул изо всех сил. Ломающиеся кости хрустели, кровь стекала по шее, попадая в рот - соленая и горькая, с противным дурным запахом, от которого становилось тошно.

Что-то подступило к горлу, вызывая рвотный позыв. Чу Минкэ открыл глаза и увидел, как Хэлянь Чжао сжимал обезглавленную змею, выдавливая ее кровь из шеи прямо ему в рот.

Змея, даже лишившись головы, еще не до конца умерла - ее извивающееся тело обвило руку Хэлянь Чжао, пытаясь сдавить ее из последних сил. Увидев, что Чу Минкэ очнулся, Хэлянь Чжао усмехнулся:

— Я уж думал, ты умрешь.

Змеиная кровь стекала из уголка его губ, оставляя алые следы на белоснежном лице Чу Минкэ. Только когда из змеи вытекла вся кровь, Хэлянь Чжао приподнял его и прижал к себе.

Чу Минкэ закашлялся, перед глазами потемнело. Только теперь сознание постепенно начало возвращаться к нему. Рана в животе была ледяной - до такой степени, что начинала обжигать, словно огонь.

— Я нашел кое-какие лекарственные травы, чтобы остановить кровь. Видел, как их продавали за пределами заставы Яньмэнь.

Его тело было холодным, как лед. Хэлянь Чжао прижал его к себе еще крепче.

— Мы в пещере под скалой, довольно укромное место. Мы уже в охотничьих угодьях Улина.

Чу Минкэ понял его намек. В охотничьих угодьях встреча с дикими животными - не редкость. Тигры, медведи, шакалы, волки... Кто бы это ни был, он мог с легкостью разорвать на части двух людей, не способных связать даже курицу*.

*手无缚鸡之力 - shǒu wú fù jī zhī lì - «в руках нет силы, чтобы связать курицу» - слабый, бессильный

— Воды... — Чу Минкэ, похоже, очень долго был без сознания. Его горло стало сухим и хриплым, точно наждачная бумага, а губы потрескались и начали шелушиться - даже при разговоре они словно кололи друг друга.

Хэлянь Чжао усмехнулся, и от того, что его губы изогнулись в улыбке, трещины на них снова начали сочиться кровью:

— Поблизости нет реки. Пока ты был без сознания, я не решался уходить.

Чу Минкэ устало закрыл глаза и снова услышал его голос:

— Те стражники Цзиньи-вэй всё еще ищут тебя.

— Они ищут нас, — выдохнул он.

— Тогда можно считать, что господин навлек на меня беду.

Тон Хэлянь Чжао был довольно легким, но голос звучал ужасно - он тоже не пил уже много дней. Чу Минкэ из последних сил терпел боль, но на лбу у него не проступал даже холодный пот. Его трясло от боли, а слова вырывались лишь с шумным выдохом:

— Сколько прошло?

— Ты проспал двое суток, — Хэлянь Чжао мягко похлопал его по спине и поднял глаза на темное небо за пределами пещеры, — если прошло время свиньи*, значит, пошли третьи сутки.

*Время свиньи - с 9 до 11 вечера

Горло пересохло так, словно слиплось; каждое слово давалось с трудом, будто по горлу скребли ножом. Чу Минкэ открыл глаза и медленно осмотрел всё вокруг, пока не заметил в углу бурдюк:

— Вина...

Хэлянь Чжао, склонившись ниже, прильнул к нему и прошептал:

— Нельзя. Выпьешь - еще сильнее пить захочешь.

Теплая щека прижалась к его лбу - она становилась всё горячей, почти обжигающей. Чу Минкэ почувствовал, как всё тело немеет. Он снова закрыл глаза и, дрожа, прошептал Хэлянь Чжао:

— Больно...

— Поцелую - и боль пройдет, поцелую... — Хэлянь Чжао склонил голову, целуя его, а затем тихо шептал, — я здесь, Минкэ, я здесь.

Хэлянь Чжао покачивал его в объятиях, похлопывая по спине, словно ребенка. Сознание Чу Минкэ разрывалось между льдом и пламенем. Пронзительная, острая боль расползалась от раны на животе по всем конечностям, до самых кончиков пальцев.

— Так холодно... — веки потяжелели, давили неподъемным грузом, глаза не открывались. Он начал дрожать, съежившись в объятиях Хэлянь Чжао, а затем пробормотал что-то невнятное, — так хочется спать...

— Не засыпай, — голос Хэлянь Чжао был мягким, словно он боялся спугнуть его, — не - засыпай, Минкэ, если уснешь - уже не проснешься. Я расскажу тебе историю...

— Много-много лет назад жил один мальчик, без отца и матери. Он родился в Вэйсу, но его обзывали ублюдком - помесью с Центральными равнинами. А что такое человек с Центральных равнин? Чем они отличаются от народа Вэйсу? Человек ли равнин я? — часто спрашивал он себя. Но всякий раз, когда видел торговцев-ханьцев, приехавших с равнин, он робел и не решался подойти, потому что они были такими другими, непохожими. Те торговцы были красивыми, роскошными, элегантными и невозмутимыми, словно небожители из рассказов, а он был нищим, грязным и дурно пахнущим. Если бы он сказал, что он - человек с равнин, это вызвало бы лишь громкий хохот.

Луна, неизвестно когда появившись на небе, медленно поднималась по темному ночному небу под скалой, словно яшмовое блюдо, брошенное в бездну.

Ослепительное сияние озарило лицо Хэлянь Чжао. Он смотрел на круглую, огромную луну, и на его лице впервые промелькнула мягкая улыбка:

— Позже он узнал, кто он такой - не человек с равнин, а раб, раб из Вэйсу.

— Хозяин любил охоту, в которой рабы обычно служили приманкой, или же сам раб становился добычей. Мальчика по неведению отправили на охотничьи угодья, где он встретил волка - такого же маленького и несмышленого, как он сам. Они сражались не на жизнь, а на смерть, чтобы добыть себе ужин. Кажется, он и сам был волком: боролся без устали, рвал зубами, пожирал, лишь бы выжить.

Хэлянь Чжао долгое время молчал, не сводя глаз с Чу Минкэ в своих объятиях. Он протянул руку, разглаживая его нахмуренные брови, и внезапно вспомнил их первую встречу, когда Чу Минкэ боролся с ним: они сплелись в схватке, словно два волка, готовые уничтожить друг друга.

Он усмехнулся и продолжил:

— В конце концов, однажды он снискал расположение знатного человека. Тот заплатил огромную сумму, чтобы выкупить его, и тогда он стал сыном этого человека. Сын знатного человека тоже становится знатным. С того дня он больше не был ни человеком с равнин, ни рабом - он стал человеком Вэйсу. И сражался он уже не за себя, а за славу своего племени.

Дыхание Чу Минкэ выровнялось. Рана всё ещё болела, но боль стала терпимой. Он тихо спросил, не открывая глаз:

— А дальше? Твой отец.

— А... Ты догадался.

Хэлянь Чжао ответил с улыбкой, в голосе было мало искренности, зато сам смех звучал красиво. Он взял ледяную руку Чу Минкэ, сунул её себе за пазуху и вытащил яшмовую подвеску, что висела у него на груди:

— А потом, как я уже говорил, отец умер, оставив мне только эту подвеску.

Чу Минкэ ощупал подвеску:

— Откуда этот скол?

— Не знаю, — ответил Хэлянь Чжао и тут же добавил, — какой же господин бессердечный, услышал, что мой отец умер, и даже хоть чуть-чуть не утешил меня.

В пещере воцарилась тишина, которую нарушало лишь едва слышное шуршание одежд. Чу Минкэ, должно быть, окончательно потерял связь с реальностью: он, вцепившись в полы одежд Хэлянь Чжао, приподнял голову и своими сухими, белыми губами слегка коснулся щеки юноши.

Он почувствовал, как рука, похлопывающая его по спине, замерла, а затем до уха донесся смех Хэлянь Чжао. Тот опустил голову и прижался лбом ко лбу Чу Минкэ, а затем спокойно произнес:

— Господин так умеет утешать. Мое сердце радуется.

— Кто кого утешает... — Чу Минкэ попытался улыбнуться, но боль от раны сделала улыбку вымученной, — обнимаешь меня, истории рассказываешь. Я уж думал, ты ребенка дурачишь.

Луна медленно поднималась все выше, и ее серебристый свет озарил небольшой клочок земли перед входом в пещеру. Хэлянь Чжао, обнимая его, мягко похлопывал по спине. В его голосе впервые проскользнула нежность:

— Я не дурачу тебя.

Хэлянь Чжао поцеловал его в потрескавшиеся уголки губ и, прильнув к его щеке, тихо запел:

— Ясная луна приносит вечерний ветер, заходящее солнце уносит снега и льды. Наша родина - тысячи ли тучных полей, до самого края света; Аргунь* оглянулась, взглянув на миг**.

*Аргунь - река в Китае и России, правая составляющая Амура. По части реки проходит российско-китайская граница **Прошу прощения за отсутствия рифмы, перевод песен - отдельная история, которой присуще вольность. Я не решилась что-то менять

В его хриплом голосе звучало что-то особенное. Хэлянь Чжао смотрел вдаль и пел вполголоса - он хотел, чтобы Чу Минкэ услышал его родину, услышал просторы его родных земель, вольную Вэйсу.

— Стада, подобные звездам, безбрежны под небом и на земле. Скачут кони по лугам, льется протяжная песня пастуха с повозки, мерцают звезды в небе - это взгляд Цицигэ...

— Ветер колышет волны трав, чувства глубоки и долги. Кобылье молоко румянит лицо возлюбленной, — Хэлянь Чжао, прижавшись щекой к щеке Чу Минкэ, пропел последнюю строчку нежным, обволакивающим голосом, — мы засыпаем в объятиях друг друга, вместе погружаясь в мир снов.