Глава 18: Баран, ожидающий заклания
*待宰羊 - dāi zǎi yáng - «баран, ожидающий заклания» - человек, который находится в опасной ситуации, но не способен сопротивляться
Грохот!
Весенние раскаты грома принесли ветер и дождь. Небо, которое только что было ясным, в мгновение ока затянулось тучами, и начал накрапывать мелкий дождь, в один миг намочивший всю землю и небо.
Чу Минкэ стоял под навесом, обдуваемый порывами холодного и влажного воздуха. Он слегка запрокинул голову, глядя на переменчивое небо над собой. Его взгляд был безразличен, потому что он знал, что ситуация в Шуньцзине меняется быстрее, чем погода. Вчера процветающая семья сегодня может рухнуть - достаточно лишь одного человека, одного порыва ветра, одного признания.
Рядом послышались шаги. Он повернул голову и увидел евнуха, который, убрав зонт, обнажил искусный макияж Императорской благородной супруги. Шуминь поддерживала её, и они медленно приблизились.
— Госпожа, — Чу Минкэ шагнул вперед и тихо окликнул её. Императорская благородная супруга откликнулась, но её взгляд скользнул поверх его плеча, устремившись к двум фигурам в простых одеждах, стоявшим в центре площади дворца Цяньцин.
— Это наложница Чэнь?
Чу Минкэ, стоявший перед ней, не обернулся, лишь глухо ответил:
— Да.
— Бедняжка, — Императорская благородная супруга улыбнулась, взяла Чу Минкэ за руку и медленно направилась к воротам дворца, — под таким сильным дождём даже мне становится жаль её.
Подойдя к воротам, она остановилась. Пока Чу Минкэ вошел во дворец, чтобы доложить, она повернулась и издалека посмотрела на наложницу Чэнь, чьи чёрные волосы и суи* были лишены всяких украшений, а затем проговорила:
*Суи – белое платье, траурное одеяние
— Наложница Чэнь во дворце уже восемнадцать лет, а в итоге встретила такой конец. Император действительно бессердечен...
Шуминь мельком взглянула на наложницу Чэнь, а затем снова опустила глаза:
— Наложница Чэнь сама виновата. Почему госпожа ее жалеет?
Императорская благородная супруга тихо прошептала:
— Сочувствую себе подобным.
— Император относится к госпоже с глубокой любовью и преданностью, как наложница Чэнь может сравниться с вами? — Шуминь, поняв, что настроение той было неважным, быстро подобрала утешительные слова, — вы – гунчжу из Вэйсу, за вашей спиной – ваше племя, а рядом – Его Высочество. В этом дворце нет женщины более почитаемой, чем вы.
— И что толку, что я гунчжу? Разве я не заперта в этой клетке, как и она?
Тень под навесом не могла скрыть блеск золотых шпилек. Наряд Императорской благородной супруги - пышный и роскошный – тяжелыми слоями лежал на ней, будучи одновременно и славой, и оковами.
— Я ненавижу это место.
Шуминь поспешила ее утешить, но боковым зрением увидела Чу Минкэ. Сегодня на нём было темно-синий манпао. Лицо было бесстрастным, а от него самого исходила аура убийственной решимости. Шуминь прикусила губу и тихо позвала:
— Ваше Высочество.
— Госпожа, — голос Чу Минкэ был ледяным, как дождь, падающий с неба, — Император приглашает вас войти.
Императорская благородная супруга отозвалась, и на её прекрасном лице снова появилась улыбка. Она взяла Чу Минкэ за руку и вошла во дворец, чтобы поприветствовать Императора.
Император Цзяньнин сидел, скрестив ноги, с закрытыми глазами. Линь Дэн стоял рядом и читал доклады. Когда Императорская благородная супруга и Чу Минкэ вошли, пронзительный голос старого евнуха затих. Он отложил свиток, сделал два шага вперёд и встал на колени:
— Ваш покорный слуга приветствует госпожу.
Та с улыбкой попросила его подняться, а сама, придерживая юбку, поднялась на ложе и, сев рядом с Императором, проговорила:
— Весной влажность высокая. Сегодня я приготовила молочное печенье с эвриалой*. Принесла, чтобы Император попробовал.
*Эвриала устрашающая - однолетнее пресноводное растение. Её плоды - ягодообразные, шаровидные, с многочисленными семенами, похожие на орехи
Едва она закончила говорить, как Шуминь, стоявшая рядом, поднесла печенье и почтительно поставила его на небольшой столик между ними.
Император Цзяньнин хмыкнул в знак согласия. Императорская благородная супруга взяла одну штучку и поднесла к его губам. Когда Император, повернув голову, отведал угощение, она, подперев щеку рукой, с улыбкой уставилась на него. Её глаза сияли очаровательной наивностью:
— Ну как?
— Твои лакомства всегда вкусные.
Император Цзяньнин открыл глаза и посмотрел на неё:
— Мы помним, когда ты только вошла во дворец, была еще обычной красавицей – не умела ни одного, ни другого. Теперь, повзрослев, ты стала ещё более добродетельной.
Они смотрели друг на друга некоторое время. Императорская благородная супруга отодвинулась, повернулась к нему боком и, прикрыв рот и нос платком, рассмеялась:
— Ради любимого человека я, конечно, готова сделать всё, что угодно.
Император Цзяньнин рассмеялся. Чу Минкэ молча стоял рядом, подобно дереву, глухому и немому. Только когда Император заговорил, он поднял голову и окликнул:
— Ваше Величество.
Император Цзяньнин, сидя на ложе, ел молочное печенье и размышлял. Сделав паузу, он спросил:
— Наложница Чэнь всё ещё снаружи?
— Да, — Чу Минкэ опустил голову и посмотрел на расшитые туфли Императорской благородной супруги, — с рассвета.
— Иди и скажи ей вернуться, — Император доел печенье и взял платок, протянутый Императорской благородной супругой, чтобы вытереть руки.
— Скажи ей, что нынешние дела семьи Чэнь ее не касаются. Мы помним, что она долгие годы была рядом, а ее брат только что умер, поэтому я не стану ее упрекать.
Пока он говорил, Чу Минкэ поднял глаза и посмотрел на Императорскую благородную супругу. В её взгляде он прочитал другой смысл, а затем снова опустил голову и ответил:
— Да.
Император Цзяньнин добавил:
— Когда закончишь с ней, отправляйся в поместье семьи Чэнь. Не нужно возвращаться с докладом.
— Да.
Он отступил на два шага, а затем быстро вышел из дворца.
Дождь всё ещё шёл, повсюду было сыро и холодно. Евнухи, стоявшие у дверей, увидев, что он вышел, поспешно подали ему зонт. Чу Минкэ дошёл до центра площади и окликнул наложницу Чэнь:
— Госпожа.
Губы наложницы Чэнь побелели от холода, а она сама дрожала всем телом. Её волосы, намоченные дождём, прилипли ко лбу и щекам - она выглядела хрупкой и несчастной.
Услышав голос, она медленно повернула голову и, посмотрев на Чу Минкэ, хрипло спросила:
— Зачем ты пришёл...
— Его Величество велел этому слуге передать сообщение.
Чу Минкэ смотрел на неё и Шицин, его глаза были холодны.
— Его Величество сказал, что дела семьи Чэнь не имеют к госпоже никакого отношения. Вам велено вернуться во дворец Цисян.
Услышав это, наложница Чэнь, которая до этого вела себя относительно спокойно, мгновенно вспыхнула гневом, точно разъяренная кошка, и резко воскликнула:
— Ты, подлый слуга! Ты хоть знаешь, кто ты такой, чтобы преграждать мне путь?! Ты...
— Если госпожа намеренно желает ходатайствовать за господина Чэня, — перебил её Чу Минкэ. На его бесстрастном лице наконец появилась лёгкая улыбка, но она была крайне холодной, — тогда Его Величество обязательно убьёт его и всю семью Чэнь.
Наложница Чэнь тут же, словно поражённая громом, широко распахнула глаза и недоверчиво посмотрела на него. Чу Минкэ оглянулся. Евнухи у дверей тут же поняли, что нужно делать, и поспешно подошли, чтобы вернуть наложницу Чэнь.
Послание было передано. Чу Минкэ не хотел больше задерживаться. Он раскрыл зонт и пошёл прочь, слыша позади себя яростный, отчаянный вой наложницы Чэнь, которую держали евнухи.
— Его Величество не может так со мной поступить... Ваше Величество, Ваше Величество! Это семья этой наложницы... Это отец этой наложницы! Мой отец - опора двора, Ваше Величество... Ваше Величество!
Ци Цзюньчжо уже запряг повозку и ждал у восточных ворот Дунхуа*. Когда Чу Минкэ сел в повозку, лошади помчались вдоль южной улицы. Повозка покачивалась. Чу Минкэ уже закрыл глаза, чтобы отдохнуть, как услышал голос Ци Цзюньчжо:
*Ворота Дунхуа, Дунхуамэнь - восточные ворота Запретного города в Пекине
— Надзиратель, мы выяснили происхождение яшмовой подвески, о которой вы говорили. Это действительно вещь семьи Чэнь.
Чу Минкэ, сидя в повозке, промычал в ответ и велел ему продолжить.
— Эта яшмовая подвеска была личной вещью отца Чэнь Луньда. Примерно тридцать лет назад он, несмотря на все возражения, возглавил армию в походе на север, но потерпел поражение у реки Луцюй* и был убит. Люди Вэйсу отрубили ему голову и выставили её на главном знамени, вернувшись к хану. Даже целого тела не осталось.
*Луцюй (Керулен) - река в Монголии и Китае, основная питающая река озера Далайнор
— А яшмовая подвеска? — спросил Чу Минкэ, открыв глаза.
Однако Ци Цзюньчжо ответил:
— Этого мы не знаем. Но, по моим предположениям, ее, скорее всего, привезли к хану вместе с головой в качестве трофея.
Чу Минкэ глубоко вздохнул - казалось, он очень устал - и легонько помассировал виски, покачиваясь в такт движению повозки. Затем он снова спросил:
— Кто возглавлял армию Вэйсу, сражавшуюся с ним?
— Кажется, его звали... — Ци Цзюньчжо, находившийся за пределами экипажа, запнулся, изо всех сил пытаясь вспомнить трудное имя иноземца, — Билигэ?
Внутри повозки послышался хлопок, а затем - голос Чу Минкэ:
— Кто?
— Билигэ, — повторил Ци Цзюньчжо.
Дождь снаружи стал тише. Когда они подъехали к воротам восточной части города, дождь полностью прекратился. После того, как Чу Минкэ узнал о происхождении яшмовой подвески, он молчал, пока не услышал, как Ци Цзюньчжо, сидевший на повозке, воскликнул и остановил лошадей. Тогда он спросил:
— Что случилось?
— Надзиратель, — Ци Цзюньчжо рукой чуть приоткрыл полог повозки, — это Ван Юй.
Ещё один поворот, и они были бы у поместья семьи Чэнь. Чу Минкэ открыл глаза и выглянул наружу. Вана Юя он не увидел, но заметил, что другая повозка остановилась у обочины, словно кого-то ожидая. Он, вздохнув, откинул полог, вышел из повозки и подошёл к остановившейся другой повозке, позвав:
— Ваше Высочество.
Ван Юй, находившийся внутри, приподнял маленькую занавеску, закрывающую окошко, обнажив половину своего лица. Не дожидаясь, пока тот заговорит, Чу Минкэ сказал:
— Вашему Высочеству не следует быть здесь.
Ван Юй не ожидал, что тот будет говорить так прямо. Он замялся, а затем ответил:
— В те годы, когда мой дядя попал в беду и пострадало бесчисленное множество солдат пограничной конницы Юйлинь, именно господин Чэнь защищал их, когда их привезли в столицу для допроса, и только благодаря этому им сохранили жизни. А теперь ты...
На этих словах Ван Юй внезапно взволновался, едва сдерживая себя. Он глубоко вздохнул и продолжил:
— Он - мой старый лучший друг, несмотря на разницу в возрасте. Я пришёл повидаться с ним.
— С давних времён существуют небо, земля, Император, родители и учитель, но не друзья, — Чу Минкэ посмотрел на него снизу вверх. Его взгляд был острым и предостерегающим, — такой предатель, как он, не стоит того, чтобы Ваше Высочество шел наперекор всей Поднебесной, чтобы увидеть его в последний раз.
Рука, сжимавшая занавеску, внезапно напряглась. Ван Юй пристально смотрел в глаза Чу Минкэ, его губы были плотно сжаты. Он выглядел одновременно напряжённым и разгневанным.
— Минкэ! Ты ведь знаешь, как тяжело слово «предательство»! Господин Чэнь оказал милость моему дяде и всадникам конницы Юйлинь! Как ты можешь...
— Человек, жадный до выгоды и забывший о долге, оказывает милость лишь ради благодарности.
Чу Минкэ, проигнорировав гнев в его глазах, сделал полшага вперёд и, приблизившись к окну повозки, прошептал:
— Его Высочество считает его другом, но не знает, что он использует вас для достижения своих целей, чтобы его сын мог быстро продвинуться по службе. Такой человек действительно будет готов пойти на всё ради всадников конницы Юйлинь, носящих клеймо мятежников? Поместье Динъюаньхоу пало, семья Шань пала. Ваше Высочество, Императрица и второй сын Императора лишились поддержки, а Императорская благородная супруга - человек Вэйсу. Кто же должен быть больше всего рад? Когда-то служанка наложницы Чэнь передала во дворец Куньнин* весть о том, что семья Шань была полностью вырезана, идя вразрез с волей Императора. Ваше Высочество слышал это своими ушами.
*Дворец Куньнин - дворец во Внутреннем дворе Запретного города, личные покои Императрицы
В глазах Вана Юя появилось потрясение. Он недоверчиво посмотрел на Чу Минкэ:
— Нет, не может быть... Наложница Чэнь сделала это, чтобы Императрица могла просить за дядю... Господин Чэнь и мой дядя тогда явно...
— Ваше Высочество, всадники конницы Юйлинь - самый острый меч Великой Чу. Если даже тот, кто держит этот меч, намерен его сломать, то как бы другие ни старались его спасти – им не вернуть былой силы. Чэнь Луньда никогда не защищал всадников Юйлинь, только свои желания и амбиции.
Сказав это, Чу Минкэ сделал два шага назад, поклонился Вану Юю, а затем, махнув Ци Цзюньчжо, который ждал неподалёку, повернул в переулок, где находилось поместье семьи Чэнь.
Бесчисленные стражи Цзиньи-вэй окружили поместье Чэнь в несколько слоёв. Стражники, держа в руках найденные документы и письма, спешно сновали по поместью.
Слуги семьи Чэнь были обезоружены и согнаны в угол - они плакали или убегали. Остались только несколько преданных служанок и младших слуг, которые бежали вслед за стражниками, умоляя их положить то, что они держат в руках, и называя их «господами».
Женщины и дети собрались под навесом во дворе, обнимаясь и рыдая. Мужчины, как и служанки, не отставали от служащих Западной службы, преследуя их и громко проклиная.
Чэнь Луньда спорил со служащими, что привело к перебранке. Спор перерос в потасовку, и даже его головной убор, скрепляющий волосы, съехал набок. Он, держа одного из служащих и не желая его отпускать, внезапно увидел, как Чу Минкэ, отодвинув стражников Цзиньи-вэй, вошёл во двор. Чэнь Луньда тут же пришёл в ярость и бросился к нему, крича:
— Евнух! Ты...
Хлоп!
Чу Минкэ безжалостно дал ему пощёчину, и Чэнь Луньда упал на пол. Увидев это, стражники тут же обнажили клинки – повсюду раздался резкий звон стали. Блестящие сючуньдао отражали свет, ослепляя Чэнь Луньда.
— Я говорил, — Чу Минкэ, махнув рукавом, посмотрел на него сверху вниз, словно на дохлую собаку, — за каждое ругательство будешь получать пощечину.
Мужчины семьи Чэнь, видя, как избили главу семьи, пришли в ярость и, крича, бросились вперёд, но тут же были схвачены стражниками Цзиньи-вэй, которые ворвались во двор. Чу Минкэ стоял у ворот поместья, его холодный взгляд скользил по всем лицам. Затем он махнул правой рукой, давая знак отступить. Стражники тут же убрали клинки, снова подняли документы, лежащие на земле, и решительно направились к воротам.
Внутри поместья царил невообразимый шум, суета и хаотичные шаги. Чу Минкэ медленно спустился по каменным ступеням у ворот, подошёл к Чэнь Луньда, которого прижали на земле, и, холодно усмехнувшись, сказал:
— Господин Чэнь, и для вас настал такой день?
Чэнь Луньда, которого держали за шею, изо всех сил поднял голову и плюнул:
— Ты сфабриковал обвинения и оклеветал честных людей. Император никогда тебя не простит!
— Простит ли меня Император, я не знаю. Но я точно тебя не прощу.
С ледяной усмешкой на лице Чу Минкэ медленно наклонился и, приблизившись к его уху, прошептал так, чтобы могли слышать только они двое:
— Сфабриковал обвинения, оклеветал честных людей... Вы говорите о себе, господин? Чэнь Луньда, сегодня я в стократном размере верну вам ту боль и унижение, которые вы причинили семье Шань в прошлом.
Глаза Чэнь Луньда распахнулись. Он из последних сил попытался схватить Чу Минкэ за шею, но снова был придавлен и прижат к земле стражниками Цзиньи-вэй. Его уложенные волосы полностью растрепались – вид стал жалкий, но он всё ещё упрямо продолжал ругаться:
— После смерти Императрицы я должен был убить тебя без колебаний! Ты, грязный евнух, ничтожество без корня!
Лязг...
Сючуньдао был вынут из ножен, его холодный блеск освещал брови и глаза Чу Минкэ. Тот выпрямился, посмотрел на женщин и детей, собравшихся под навесом, и через мгновение указал пальцем:
— Вот того.
Стоявший рядом стражник Цзиньи-вэй все понял и, быстро подойдя, вытащил из толпы рослого мальчика. Несмотря на отчаянные крики женщин, он потащил ребёнка к Чу Минкэ, как будто тащил собаку.
— Евнух... — Чу Минкэ повторил это слово несколько раз, затем его улыбка стала шире, пока плечи не застряслись и он не рассмеялся. Резким движением запястья он приставил сючуньдао к паху ребёнка и снова повторил, — евнух...
Женщина под навесом пронзительно закричала «Цзюй эр!» и тут же упала в обморок. Чэнь Луньда тоже начал метаться, издавая крики, полные боли, словно истекая кровью:
— Чу Минкэ! Разбирайся со мной! Если ты имеешь что-то против меня, разбирайся со мной! Ты, подлый евнух, как ты смеешь унижать женщин и детей?!
Сючуньдао, сверкающий у ног, излучал остроту и холод, вызывая инстинктивный страх. Мальчик невольно задрожал и заплакал, но Чу Минкэ остался равнодушен:
— Если ты ещё раз выругаешься, я сделаю твоего сына евнухом.
— Чу Минкэ! Как ты смеешь... Как ты смеешь!
Вдруг поспешно подошел Ци Цзюньчжо. Пройдя сквозь плотное окружение стражников Цзиньи-вэй, он подбежал к Чу Минкэ и окликнул его:
— Надзиратель.
Чу Минкэ отозвался, но его взгляд был по-прежнему прикован к Чэнь Луньда. Он только спросил, в чем дело.
Ци Цзюньчжо тут же поклонился и протянул то, что держал в руках:
— Ваш покорный слуга нашёл в кабинете господина Чэнь инкрустированное золотом бамбуковое коленце, используемое на границе для взимания или освобождения от налогов.