Сломить весеннее величие

— В письмах, найденных этим слугой в поместье Чэнь Луньда, была обнаружена его переписка с наставником Ту Хуанем из Цзичуаня. В этих письмах содержатся многочисленные тайные заговоры о снижении торговых налогов для богачей из Цзичуаня с помощью ложных коленец бамбука с инкрустацией золотом во время приграничной торговли...

Весенний дождь лил не переставая.

Сырость пропитала весь Запретный город. За полуприкрытыми деревянными окнами мелкий дождь смачивал землю и небо, затуманивая зрение и оставляя повсюду лишь густой водяной пар.

Император Цзяньнин сидел на ложе, скрестив ноги. Его лицо было мрачным: он читал дело, представленное Чу Минкэ, слово за словом. Развёрнутый свиток, который был сложен, достигал получеловеческого роста; он был плотно исписан мелким каллиграфическим почерком, перечислявшим преступления Чэнь Луньда, совершенные за долгие годы – столько, что не хватит бамбука для описания*.

*罄竹难书 - qìng zhú nán shū - «не хватит бамбука (бумаги) для описания» - не счесть всех злодеяний; нет числа преступлениям; неисчислимые злодеяния

— Кроме того, Чэнь Луньда вступил в сговор с солеторговцами, используя своё служебное положение, чтобы предоставить им все возможности: солеторговцы могли продавать соль без разрешения на торговлю солью.

Чу Минкэ стоял на коленях посреди зала, опустив взгляд на влажные плитки пола. Сверху доносилось всё более частое дыхание Императора Цзяньнина, но он словно, не замечая этого, продолжал говорить:

— Контрабандной соли вдвое больше, чем государственной, и по большей части эта соль продаётся дешевле государственной цены. Стоило им начать торговлю вдоль пути, как товар моментально расхватывали.

Бам!

Император Цзяньнин в ярости швырнул свиток, который держал в руках. Его глаза расширились, грудь тяжело вздымалась, и он спросил:

— Где теперь эти солеторговцы, которые с ним сговорились?

Не успел он закончить фразу, как зашёлся в сильном кашле. Ван Юй поспешно подал ему чашку чая. Спустя долгое время снизу раздался спокойный голос Чу Минкэ:

— Они есть во всех прибрежных провинциях, но наиболее разнузданно себя ведут в регионах Хугуан, Цзянсу и Чжэцзян.

Услышав это, гневный взгляд Императора Цзяньнина, подобно мечу, тут же вонзился в Вана Юя, сдержанно сидевшего в стороне. Тот, вздрогнув под этим взглядом, машинально позвал: «Отец», - в его тоне звучал страх.

— Помимо этого, Чэнь Луньда попустительствовал своей семье и слугам в насильственном захвате народных земель. Количество присвоенного имущества и захваченных угодий не поддаётся исчислению, — Чу Минкэ поднял свиток, который швырнул Император, приблизился к нему на коленях и, почтительно подняв, вернул Императору обеими руками.

— Чэнь Луньда разворовывал государственную казну и имущество народа, вступил в сговор с Цзичуанем - это измена. Он кормил коней Вана Юя «конской инеевой травой», из-за чего та понесла и оскорбила Императора - это непочтение.

— Они посмели украсть даже мои деньги! Эта его должность заместителя министра финансов действительно стоила того... — Император Цзяньнин снова взял свиток из рук Чу Минкэ и принялся перелистывать его с громким шелестом, не переставая холодно усмехаться, — а где деньги? Сколько серебра удалось конфисковать, обыскав его поместье?

Чу Минкэ подал ему небольшую книжечку для ознакомления, а затем достал из рукава несколько писем и, опустив глаза, почтительно передал их Императору:

— Ваш покорный слуга нашёл эти письма в тайной комнате кабинета Чэнь Луньда.

Стоящий рядом Ван Юй с тревогой наблюдал, как Император Цзяньнин взял письма из рук Чу Минкэ. Когда выражение лица его отца сменилось с гневного на яростное, его сердце ёкнуло. Затем он услышал, как Чу Минкэ продолжил:

— Чэнь Луньда неоднократно тайно покупал боевых коней у наставника Ту Хуаня и с помощью коленец бамбука уклонялся от досмотра пограничной армии. Сейчас количество боевых коней превышает три тысячи, и неизвестно, где они спрятаны.

Ван Юй нахмурился:

— Ту Хуань всю жизнь был великим наставником в Цзичуане, но так и не отказался от своих коварных замыслов. За эти двадцать шесть лет он бесчисленное количество раз терпел поражение, но продолжал упорствовать. Отвратительно!

Неизвестно почему, но Император Цзяньнин, который до этого пребывал в ярости, внезапно сменил выражение лица, услышав слова этих двоих. Он отложил наполовину прочитанное письмо, оперся на колени и, выпрямившись, начал рассматривать Чу Минкэ с поистине настороженным взглядом.

Тот почувствовал его взгляд – он был подобен ножу, который каждую секунду терзал его плоть - но он всё же сказал:

— Старый генерал Дуань тяжело болен, люди в Шаньси напуганы. Раз именно в это время Чэнь Луньда закупает большое количество боевых коней, очевидно, что у него намерения Сыма Чжао*...

*司马昭之心路人皆知 - sīmǎ zhāo zhī xīn lùrén jiēzhī - «намерения Сыма Чжао очевидны для всех» - всем известный злодей/ злодейство, пример честолюбия и предательства

— Молчать! — резко крикнул Император Цзяньнин.

— Чэнь Луньда сговорился с Цзичуанем, изменил родине и перешел на сторону врага...

— Я сказал тебе замолчать!

— Он заслуживает смерти и казни всей семьи.

В зале воцарилась абсолютная тишина, лишь эхо голосов Чу Минкэ и Императора разносилось по залу. Император Цзяньнин тяжело закашлялся от волнения. Он крепко зажал рот и нос и, вдруг почувствовав сладость в горле, выплюнул кровь.

Ван Юй, испугавшись, тут же встал, чтобы найти лекаря, но Император остановил его. Он в упор смотрел на Чу Минкэ, а тот неподвижно стоял на коленях, словно изваяние.

Он был таким же упрямым. Они все были упрямыми. Император Цзяньнин смотрел на него, но в мыслях у него был совсем другой человек.

Ярость, сжигавшая разум, бесшумно угасла. Император, тяжело дыша, закрыл глаза. Спустя долгое время он наконец выпустил густой, мутный выдох и устало сказал:

— Ты устал за эти дни. Отложим дело Чэнь Луньда на потом. Скоро начнётся весенняя охота, и в этом году также будут гости из Вэйсу, нельзя допустить пренебрежения.

— Да.

Приглушённый и тяжёлый голос Чу Минкэ донесся до самой земли, словно молот, который раз за разом обрушивался на голову Императора Цзяньнина. Он увидел, как Чу Минкэ, поднявшись, глубоко поклонился, как обычно, отступил на несколько шагов, а затем направился к выходу. Его спина все так же оставалась прямой, подобно дереву дикой сливы, подобно бамбуку - даже если ему сломают и руки, и ноги, в глубине души он останется непокорным.

Внезапно он ощутил страх. Ему показалось, что он – всего лишь зритель под сценой театра, где одна и та же пьеса разыгрывалась снова и снова. Он не мог уйти, не мог спрятаться. Поднебесная, казалось, погрузилась в огромный порочный круг - всё вращалось внутри него, пока не достигало одной и той же концовки.

Император Цзяньнин закрыл глаза, но его брови дрожали. Он положил окровавленную руку на свиток и письма, чувствуя, как холод, исходящий от бумаги, достигал ладони, обжигая, словно пламя.

— Старший, — внезапно позвал он.

Ван Юй, стоявший рядом, замер и, опустив голову, ответил:

— Отец.

— Что ты думаешь?

Ван Юй промолчал. Там, куда не достигал взгляд Императора, его кулаки, спрятанные в рукава, сжались так, что вздулись вены. Его сухие губы сжимались и разжимались – снова и снова. Перед его глазами вновь предстала картина восемнадцатилетней давности: младенец в пелёнках и холодное, как лед, тело Императрицы, висевшее на балке. Слова Чу Минкэ звучали в его ушах, без устали разбивая все, что он раньше, на протяжении многих лет, считал истиной, пока все не было полностью уничтожено.

В зале долго царила тишина. Наконец, Император Цзяньнин снова заговорил:

— Я спрашиваю тебя.

— Ваш сын... Не знает, — Ван Юй встал и, повернувшись к Императору, опустился на колени.

— Но многочисленные преступления Чэнь Луньда напомнили вашему сыну о событиях восемнадцатилетней давности. Тогда Динъюаньхоу... Замышлял восстание, также закупая большое количество боевых коней из Цзичуаня.

Сказав это, он замолчал. Император Цзяньнин, сидя на ложе, открыл глаза и посмотрел на него сверху вниз тем же настороженным взглядом, которым ранее осматривал Чу Минкэ. Ван Юй обеспокоенно поднял голову, встретившись взглядом с отцом. Он часто заморгал, его зубы стучали, а руки, свисавшие по бокам, дрожали.

Спустя долгое время Император наконец произнёс низким голосом:

— Чэнь Луньда - это Чэнь Луньда, а Шань Мучуань - это Шань Мучуань.

— Динъюаньхоу вступил в сговор с врагом и совершил государственную измену, даже смерти мало, чтобы искупить совершённые грехи.

Ван Юй, подглядывая на лицо Императора, осторожно спросил:

— Но сегодняшняя ситуация... Не слишком ли похожа на ту, что была тогда?...

Император Цзяньнин фыркнул:

— Когда Динъюаньхоу замышлял восстание, тебе было всего двенадцать лет, что ты знаешь?

— Ваш сын просто считает, что всё это слишком удачное совпадение, как сейчас, так и... Тогда.

Император Цзяньнин всё время смотрел на него. Он видел, как Ван Юй опустил глаза, после чего его голос стал звучать нерешительно, а губы плотно сжались, словно он о чем-то размышлял.

В зале на мгновение наступила тишина. Затем Ван Юй очень тихим голосом спросил:

— Не может ли здесь быть какое-то недоразумение? Семья Чэнь из поколения в поколение – ученые мужья. Чэнь Луньда всей душой был предан государству и никогда бы не сделал ничего подобного. В этом деле много сомнительных моментов, как... Как восемнадцать лет назад, Динъюаньхоу...

Рядом внезапно раздался глухой удар. Плечи Вана Юя вздрогнули, и он, беспокойно подняв глаза, увидел, что Император тоже смотрит на него. Отец и сын смотрели друг на друга несколько мгновений, после чего Император Цзяньнин, понизив голос и стиснув зубы, крикнул:

— Убирайся!

Сзади послышался глухой стук удара по столу. Чу Минкэ с тем же выражением лица пошёл наружу. Служивший у дверей евнух, увидев его, с обеих рук подал зонт и произнёс:

— Ваше Высочество.

Чу Минкэ, раскрыв зонт, уже собирался уходить, но вдруг услышал, как евнух вновь сказал, указав в сторону:

— Ваше Высочество, командир вас ищет.

Под навесом галереи неподалёку от дворцовых ворот, Кун Цунъюй, одетый в темный фэйюйфу, положив руку на рукоять сючуньдао, стоял против ветра. Увидев, что Чу Минкэ смотрит на него, он поправил оружие и поспешно подошёл:

— Ваше Высочество.

Чу Минкэ не ответил, лишь внимательно осмотрел его. Кун Цунъюй сделал шаг вперёд и тихо спросил:

— Можем отойти поговорить?

Евнухи и служанки вокруг, будучи очень проницательными, отошли в сторону. Чу Минкэ слегка кивнул, раскрыл зонт и решительно направился наружу, и Кун Цунъюй поспешил за ним. Весенний дождь был тонким, как иглы: его нельзя было увидеть, нельзя было ощутить, но он был повсюду и с ветром разлетался в разные стороны. Через мгновение на фэйюйфу собрались мелкие капельки воды. Кун Цунъюй небрежно стряхнул их рукой:

— Ваша Высочество, вы сегодня пришли, чтобы доложить Императору о деле семьи Чэнь?

Чу Минкэ покосился на него и холодно ответил:

— Не спрашивай о том, о чем не следует, осторожнее, а то потеряешь голову.

— Я не смею не спрашивать... — тихо рассмеялся Кун Цунъюй, — речь идёт о моей жизни и имуществе. Даже если придётся потерять голову, все равно стоит спросить.

— Раз боишься, то тем более следует быть осторожным в каждом слове и поступке. Кто знает, не будет ли оружие, которое ты сегодня обнажил, завтра рубить твою собственную шею?

Голос Чу Минкэ, как всегда, был спокоен и безразличен. Кун Цунъюй, глядя на его профиль, беспомощно рассмеялся:

— Оружие было обнажёно восемнадцать лет назад.

Чу Минкэ, неспешно шагавший впереди, вдруг остановился. Он обернулся лицом к Кун Цунъюю, его голос по-прежнему был спокоен, как вода, но в его тёмных глазах таилась необъяснимая опасность:

— Кун Цунъюй, какой же ты смелый.

Тот улыбнулся ему и продолжил идти вперёд, несмотря на дождь:

— Если бы не тот инцидент восемнадцатилетней давности, мы бы сейчас, вероятно, встретились совсем иначе.

— Мой отец всегда хотел, чтобы я продолжил его дело, но я с детства хотел быть поэтом, наслаждаться горами и реками, беспрепятственно путешествовать по миру, пить вино каждый день, а когда опьянею, сочинять стихи... И вот, в конце концов, я всё равно выполнил желание моего отца и стал военным - и только военным.

На длинной улице было пустынно, кроме них никого не было, лишь звуки их шагов разносились эхом. Чу Минкэ, отстав от него на полшага, спокойно сказал:

— Это лучший для тебя путь.

Кун Цунъюй, идущий впереди, внезапно остановился. Его прежде мягкий голос стал хриплым и полным ненависти:

— Это единственный для меня путь.

Он стиснул зубы, крепко сжимая правой рукой рукоять сючуньдао. Он не говорил, не оборачивался, пока сзади не раздался насмешливый голос Чу Минкэ:

— У тебя хотя бы есть выход.

— Восемнадцать лет прошло.

Кун Цунъюй внезапно обернулся - в его глазах было недоумение и удивление.

— Люди давно забыли, что когда-то существовал Динъюаньхоу! Давно забыли, что когда-то была пограничная конница Юйлинь! Даже проявив себя в битвах и будучи непобедимыми, в истории будет написано только: «Динъюаньхоу, Шань Мучуань, обвинён в государственной измене, тягчайшее преступление, и был обезглавлен в середине лета двенадцатого года правления Цзяньнин!»

Чу Минкэ, глядя ему в глаза, сказал слово за словом:

— Души всадников конницы Юйлинь будут жить вечно, они не боятся запятнать свое имя.

— Даже если за это придётся заплатить жизнью? Даже если за это придётся стать для всех врагом? — голос Кун Цунъюя, казалось, повысился. Он, шагнув вперёд, схватил Чу Минкэ за плечи, его густые чёрные брови сошлись, — я говорил тебе тогда, Минкэ: Янь Тунчунь – чиновник, переживший три династии. Силы в Совете министров подобны переплетенным корням*, возведение на престол Вана Шэна - это неизбежная тенденция, которую никто не сможет остановить! Ты – все равно что богомол, который лапками пытается задержать колесницу**, ты рискуешь жизнью!

*盘根错节 - pán'gēn cuòjié - «переплетённые корни» - сложное, запутанное дело; путаница, хаос **螳臂当车 - tángbì dāngchē - «богомол лапками задерживает колесницу» - пытаться сделать непосильное, переоценивать свои силы

Чу Минкэ отмахнулся от его руки и холодно перебил:

— Я умер в тот самый день, когда меня отправили во дворец.

Позади него послышались удаляющиеся шаги. Чу Минкэ уходил один, спиной к нему. Кун Цунъюй, тяжело дыша, обернулся и крикнул вслед:

— Ты не боишься умереть ещё раз?

— Смерть - это лучшее освобождение, — голос Чу Минкэ удалялся, и сам он уходил все дальше и дальше от Кун Цунъюя.

— В Шуньцзине, где едят людей и даже костей не выплевывают*, жить – вот настоящая мука.

*吃人不吐骨 - chī rén bù tǔ gǔ - «есть людей и даже костей не выплёвывать» - быть кровожадным

Ночь наступила очень быстро. К часу свиньи* дождь наконец прекратился, но тучи по-прежнему висели в небе, а луны не было видно.

*Час свиньи – время с 9 до 11 часов вечера

Дворцовые фонари раскачивались под порывами мокрого ветра. Свет свечей был тусклым, а длинная улица - тёмной. Мокрые плитки земли осветились, только когда появились две фигуры с фонарями.

Линь Дэн с людьми ждал у ворот дворца Цяньцин. Когда две фигуры приблизились, он поправил головной убор и шагнул вперёд, произнеся:

— Гэлао.

Фонари в руках рядом стоящих евнухов осветили старое лицо Янь Тунчуня. Он сильно постарел, его спина сгорбилась, а некогда чёрные волосы теперь были испещрены сединой. Янь Тунчунь кивнул и прошептал своим старым, хриплым голосом:

— Благодарю, евнух...

Линь Дэн взмахнул метелкой* и пронзительно проговорил:

*Метелка с красным хвостом – показывает принадлежность к высоким особовам

— О чём вы, Гэлао? Его Величество уже ждёт, следуйте за нами во дворец.

Внутри дворца Цяньцин было так же темно, как и на улице. Слабый ночной свет освещал небольшой участок перед дверью. Единственное, что было видно - это крошечный огонёк свечи на ложе во внутреннем зале. Император Цзяньнин сидел на ложе, скрестив ноги. Его глаза были закрыты, и было непонятно, бодрствует он или спит.

Он вошёл во внутренний зал вместе с Линь Дэном и услышал, как тот прошептал:

— Ваше Величество, Гэлао прибыл.

Император, не открывая глаз, хмыкнул, после чего Линь Дэн поклонился им обоим и бесшумно удалился.

Повсюду витал аромат девяти благовоний. Хотя атмосфера была спокойной, Янь Тунчунь не мог успокоиться. Он дрожащими руками опустился на колени перед ложем, и его сухой, хриплый голос медленно зазвучал:

— Ваш старый слуга предстает перед Императором.

Император Цзяньнин только тогда открыл глаза и бросил перед ним письма, которые держал в рукаве:

— Гэлао, взгляните. Эти письма были найдены в поместье Чэнь Луньда.

Янь Тунчунь ещё по пути слышал, что Чу Минкэ нашёл доказательства измены в поместье Чэнь Луньда, но тем не менее поднял разбросанные письма и под тусклым светом масляной лампы внимательно прочитал их одно за другим.

Однако, не успев закончить, он вновь услышал хриплый голос Императора:

— Столько лян серебра, столько боевых коней - они хотели украсть всё из Шаньси до Шуньцзина. Неужели все глаза в Совете министров ослепли?

Выражение лица Янь Тунчуня, стоявшего на коленях, не изменилось. Он медленно ответил:

— Ваше Величество, Западная служба по приказу наблюдает за всеми чиновниками. Как же так получилось, что раньше не было слышно, чтобы Западная служба обнаружила нить паутины и следы копыт* в поместье Чэнь Луньда?

*蛛丝马迹 - zhūsī mǎjì - «нить паутины и следы копыт лошади» - ключ к разгадке, след, путеводная нить, зацепка

Император Цзяньнин холодно усмехнулся и спросил в ответ:

— Вы хотите сказать, что наш Чанчэнь Западной службы оклеветал его?

— Да кто такой этот Чэнь Луньда, чтобы Чанчэнь Западной службы тратил столько усилий на его него? — Янь Тунчунь рассмеялся, и его седая борода задрожала, — вашему покорному слуге просто кажется, что все это очень похоже на то, что случилось с Динъюаньхоу восемнадцать лет назад...

— Именно потому, что похоже, нужно быть ещё более предусмотрительным.

Император внезапно перебил его, его тон был мрачным:

— Сколько может помнить восьмилетний ребёнок?

В зале на мгновение воцарилась тишина. Янь Тунчунь ответил:

— Независимо от того, сколько он помнит, измену замышляли именно Шань Мучуань и Чэнь Луньда - это не имеет отношения к Вашему Величеству.

Эта фраза вызвала раздражение у Императора Цзяньнина. Он прикрыл рот рукой и закашлялся, нетерпеливо говоря:

— Но инкрустированные золотом коленца бамбука, найденные в доме Чэнь Луньда, настоящие, и серебро, которое он получил с приграничной торговли, тоже настоящее. Восемнадцать лет назад он тоже участвовал во все этом, сколько он знает? И сколько он раскроет? И тогда, когда Шань Мучуаня доставили в столицу, он как раз был в Шаньси и обсуждал с Вэйсу вопросы пограничной торговли. До того, как мы стали Императором, его отец командовал войсками у перевала Яньмэнь, и сейчас он всё ещё поддерживает подозрительно тесные отношения с пограничной армией.

Янь Тунчунь повел своими мутными старыми глазами и сказал:

— Генерал Дуань тяжело болен. Если Чэнь Луньда хочет воспользоваться этой возможностью...

Услышав, что тот не договаривает, Император Цзяньнин внезапно рассмеялся:

— Разве не остался Фу Нин? Неужели Чэнь Луньда сможет так просто воспользоваться моментом?

Выражение лица Янь Тунчуня изменилось, он поспешно сказал:

— Вашему покорному слуге... Непонятно, о чём говорит Ваше Величество, пожалуйста, проясните.

— Гэлао действительно не понимает или так дурачит нас?

Услышав это, Янь Тунчунь поспешно поднял руки над головой и упал ниц:

— Этот слуга вам верен, солнце и луна могут быть свидетелями.

— Солнце и луна тоже могут быть скрыты от глаз, — рассмеялся Император, запрокинув голову и посмотрев на чёрное ночное небо за окном, — как и сегодня ночью.

Янь Тунчунь, стоявший у его ног, молчал, только его старая спина начала мелко дрожать, вероятно от страха.

— Расследуйте, продолжайте расследовать. Мы знаем, что у Гэлао есть способы и средства, чтобы обойти Западную службу.

Император Цзяньнин, прислонившись к подушке, посмотрел сверху вниз на Янь Тунчуня, стоявшего на коленях перед ним:

— Я посмотрю, что же творится там, куда не достают ни солнце, ни луна, и чего я еще не знаю.

Ночной ветер ворвался в неплотно закрытое окно, внезапно погасив свечу на столе. В зале снова воцарилась тьма и абсолютная тишина, было слышно только их дыхание.

Спустя долгое время прозвучал голос Янь Тунчуня, с трудом прижавшегося к земле:

— Ваш покорный слуга... Исполнит приказ.