Сломить весеннее величие

После того как прозвучал колокольный звон, возвестивший о третьей ночной страже*, наступила полночь. Чу Минкэ полулежал в паланкине, стараясь хоть немного прийти в себя. Легкое покачивание ощущалось как волны, а крошечный паланкин - как маленькое судно, плывущее по воле волн и течений** в первозданном хаосе.

*Третья ночная стража – с 11 часов до 1 часа ночи**随波逐流 - suíbō zhúliú - «плыть по воле волн и течений» - не иметь собственного мнения, слепо следовать за другими

Он чувствовал себя отвратительно. Даже румяна, нанесенные Императорской благородной супругой, не могли скрыть бледности и слабости на его лице. Шаги стражей и звуки патруля Юйлинь-вэй*, доносившиеся неподалеку, смешивались в один сплошной, раздражающий гул.

*Юйлинь-вэй - личная гвардия (охрана) императора

Чу Минкэ открыл глаза, но перед ним всё плыло, временами накатывала темнота. Он приоткрыл шторки паланкина и спросил:

— Сколько еще?

Следовавший рядом Ци Цзюньчжо, ни на шаг не отставая, поспешно ответил:

— Скоро будем. Стоит только свернуть за угол, как увидим дворец Линцзи.

Не успел он договорить, как отряд свернул в переулок. Увидев впереди преграждающих путь стражей Цзиньи-вэй, Ци Цзюньчжо взмахнул рукой, приказывая опустить паланкин, и громко крикнул:

— Кто идет?

Слова еще не успели затихнуть, как выстроившиеся в ряд стражи Цзиньи-вэй тут же разделились на два отряда, освобождая проход. Кун Цунъюй вложил стрелу за пояс, одной рукой придерживая сючуньдао и, подойдя ближе, с поклоном улыбнулся:

— Ваше Высочество.

Чу Минкэ в паланкине приподнял штору. Он окинул его взглядом при свете фонарей у ворот Западной службы. Кун Цунъюй был одет в ярко-красное фэйюйфу - на груди красовался узор, похожий на питона, который, переливаясь при ярком свете, оскалил зубы и выпустил когти*, готовый пожрать человека.

*张牙舞爪 - zhāngyá wǔzhǎo - «оскаливать зубы и выпускать когти» - со свирепым и коварным видом, в лютой ярости, в диком бешенстве

Спустя мгновение штора паланкина резко опустилась, а затем донесся голос Чу Минкэ:

— Подойди ближе.

Когда носильщики паланкина и стражи Западной службы отошли в сторону, Кун Цунъюй широкими шагами вышел вперед и остановился ровно там, где до этого стоял Ци Цзюньчжо. Он наклонил голову, глядя на плотно задернутую шторку паланкина, и снова позвал:

— Ваше Высочество.

— В чем дело? — голос Чу Минкэ был, как всегда, спокоен, но в нем слышалось больше усталости, чем обычно. Кун Цунъюй, не отрывая взгляда от плотной ткани, ответил невпопад:

— Ваше Высочество, как ваше здоровье эти два дня?

Прошло мгновение, прежде чем прозвучал неторопливый голос Чу Минкэ:

— Не умер.

Услышав его слабый и изможденный голос, в глазах Кун Цунъюя проступила тревога. Он понизил голос:

— Раз уж коня отправили в охотничьи угодья Улин, то возвращение Вана Юя в столицу зависит исключительно от решения Императора. Его Высочество же прекрасно это понимает, так зачем же рискнул жизнью, выйдя вперед?

Ответа не было долгое время. Голос Кун Цунъюя стал более настойчивым:

— Ваше Высочество... Минкэ, Императрица скончалась восемнадцать лет назад. Ван Юй лишь формально является наследником, как он может соперничать с Ваном Шэном? Вы помогли ему въехать в столицу, вызвав недовольство у Совета министров - разве это сулит хороший конец? Вспомните, как блистателен был Динъюаньхоу, и как он закончил... Пограничная конница Юйлинь была непобедима, но и она была уничтожена ими в одночасье. Они поддерживают Вана Шэна, и даже если Ван Юй вернется в столицу, что это изменит?

— Так вот... — после легкого приступа кашля спросил Чу Минкэ, — это и есть причина, по которой ты пришел от Янь Тунчуня прощупать почву?

Кун Цунъюй нахмурился и сказал так тихо, что слышать это могли лишь они вдвоем:

— Сегодня я пришел не из-за Янь Тунчуня. Я пришел ради тебя. Сейчас ты стоишь выше всех, но ниже одного. Зачем тебе рисковать ради Вана Юя? Неужели ты забыл, что тогда...

— Я не забыл, — шторка паланкина приподнялась, и свет осветил нижнюю часть лица Чу Минкэ, отчего его губы казались еще более ярко-красными, — неважно, верит ли в это Янь Тунчунь, но известие о подношении лошади Ваном Юем дошло во дворец Цяньцин еще до того, как Совет министров и Церемониальное управление перехватили доклад. Возвращайся и доложи, нам больше не о чем говорить.

Сказав это, Чу Минкэ постучал по окну. Ожидавшие неподалеку слуги тут же подняли паланкин и, не обращая внимания на стоявших у ворот стражей Цзиньи-вэй, величественно направились внутрь Западной службы.

Кун Цунъюй все еще стоял у ворот, не желая уходить. Ци Цзюньчжо, приказав закрыть ворота, помог Чу Минкэ выйти из паланкина и внезапно услышал вопрос:

— Цзюньчжо, сколько лет мы уже здесь?

— Через несколько месяцев будет ровно шесть лет.

Сколько же этих шести лет в жизни у человека? Если отсчитывать с этого момента назад - один, два, три... Всего три раза по шесть лет, но это две совершенно разные жизни.

Чу Минкэ махнул Ци Цзюньчжо и вошел в комнату один. Затем зажег на столе одинокую, тусклую лампу. В бронзовом зеркале на столе отражалось его лицо: болезненно бледное, черты лица в тусклом свете лампы казались размытыми и нечеткими. Единственное, что было отчетливо видно - это ярко-красные губы.

Он, погрузившись в свои мысли, пристально смотрел в зеркало и даже начал не узнавать себя. Он считал, что Император Цзяньнин был прав: он был не человеком, а призраком, вечно скитающимся по этому похожему на клетку Запретному городу, не находя покоя ни в жизни, ни в смерти.

Чу Минкэ внезапно охватил страх. Он схватил зеркало и, поднеся его ближе, в панике подумал:

«Разве так я выглядел раньше?»

Он изо всех сил пытался вспомнить свой прежний облик, но не мог. Единственное, что постоянно всплывало в его сознании - это белое, грубое лицо старого евнуха, его жирно блестевшие красные губы, редкие желтоватые зубы и этот пронзительный, противный голос, который все еще звенел в ушах.

Перед глазами время от времени темнело. Он швырнул зеркало на пол. Упав, бронзовое зеркало разбилось на несколько осколков, отражая тусклый свет лампы в комнате. Из груди Чу Минкэ вырвался рев, подобный предсмертному рычанию загнанного зверя. Он схватил мокрое полотенце из таза и грубо вытер румяна. Горячая вода текла по его рукам, пропитывая манпао и окрашивая алую ткань рукава в свирепый цвет крови.

— У господина такие красивые румяна, неужели не жаль их смывать?

Из темноты, куда не проникал свет лампы, раздался голос Хэлянь Чжао. Чу Минкэ, медленно повернувшись, мрачно взглянул на него.

Затем он распустил волосы. Иссиня-черные пряди ниспадали на щеки, делая его кожу еще более мертвенно-бледной. Румяна в уголках губ размазались, спускаясь до самого подбородка, оставляя на белоснежном лице уродливый след, похожий на рану.

Они молча смотрели друг на друга, их разделял только лунный свет. Хэлянь Чжао, внимательно наблюдая за ним, увидел в глазах Чу Минкэ ненависть и безумие. Ему показалось, что Чу Минкэ - это волк, принадлежащий степи, небу и земле, который был пойман охотником и заперт в железной клетке. Ему надели цепь, вырвали когти и клыки, но он все равно яростно борется, сопротивляясь ценой своей жизни.

Он тоже был волком, и на его шее тоже была цепь, но, кроме него самого, никто не мог его усмирить.

В этот момент он, казалось, почувствовал то же, что и Чу Минкэ: они отчаянно рвали зубами цепь на своих шеях, но даже если зубы крошились, а кожа лопалась*, они ни за что не сдавались.

*皮开肉绽 - píkāi ròuzhàn - «кожа лопнула, и мясо обнажилось» - о жестоких побоях

Они были заперты в одной клетке, кусая друг друга в попытках выживания, или, вернее, прижимались друг к другу в этой жестокости и крови. Лампа упала и раздался звон. Пламя внезапно погасло, но лунный свет стал еще ярче, осветив манпао, намокшее от горячей воды. Вышитые золотыми нитями питоны, свернувшиеся на одеянии, широко раскрыли глаза, наблюдая в темноте за двумя сплетёнными фигурами.

Чу Минкэ не мог не вспомнить тот вечер в поместье Чэнь, когда горячее тело Хэлянь Чжао обжигало его душу. Его абсурдные и безумные поступки уже тогда начали проявляться. Чу Минкэ внезапно почувствовал, насколько это нелепо, потому что в какой-то момент ему показалось, что он достиг полного родства душ с Хэлянь Чжао.

Тот, прижав Чу Минкэ, большим пальцем раздвинул его губы и, надавив на зубы, начал исследовать его рот. Слюна собиралась во рту и стекала по уголкам губ. Хэлянь Чжао не различал цвета, но чувствовал, что это кровь. Казалось, все внутренности Чу Минкэ были разорваны тем разбитым зеркалом, превратившись в грязь, в лужу крови, которую некуда было деть и которая могла вытекать только изо рта.

Дыхание стало прерывистым. Он, казалось, почувствовал запах крови. Чу Минкэ смотрел на Хэлянь Чжао - его глаза были всё ещё такими же чёрными. Хэлянь Чжао, однако, чувствовал, что в этих глазах бушует зеленый огонь, жадный и свирепый, как у волка. Хэлянь Чжао прижал его язык, просунув пальцы ещё глубже, а его голос стал хриплым, словно горло сжимали ему:

— Господин такой свирепый. У вас такой взгляд, словно вы хотите меня съесть.

Горло Чу Минкэ задрожало под давлением пальцев, основание языка надавило на пальцы Хэлянь Чжао – влажно и мягко. Хэлянь Чжао опустил взгляд и влажным большим пальцем провёл по уголку его губ, стирая румяна. Чу Минкэ укусил его за основание пальца, оставив кроваво-красный след от зубов.

Усмехнувшись, Хэлянь Чжао вытащил пальцы, наклонился и впился зубами в его горло. Острые зубы прокусили кожу, он почувствовал пульсацию в артерии. Чу Минкэ начал вырываться, сопротивляясь в хаосе темноты. Они кусали друг друга, словно два борющихся льва, раздирая шкуры друг друга в клочья, но их кровь и плоть смешивались воедино.

— Я слишком распустил тебя, — Чу Минкэ просунул впадину между указательным и большим пальем в рот Хэлянь Чжао и потянулся к садящей шее. Клыки Хэлянь Чжао были острыми, рана от укуса кровоточила и, заливая руку Чу Минкэ кровью, впитывалась в кожу, вскоре высыхая, — я дал тебе съесть пару лишних кусков мяса, и твой собачий хвост* задрался к небу.

*狗尾 - gǒuwěi - «собачий хвост» - о плохом подражании, недостойном плохом продолжении

Прижатый к стене, Хэлянь Чжао закинул голову. Кадык на его шее подрагивал. Он смотрел на Чу Минкэ глазами, полными свирепости и жестокости, смешанных с тоской и желанием. Все это превратилось в огненный шар, поджигающий их обоих.

Воздух, казалось, вот-вот сгорит. Было слишком жарко, слишком горячо. Они были обожжены огнём, горели в нем, а в следующую секунду погружались в море. Накатывающие волны захлестывали их с головой. Они страдали, задыхались, тонули в морских глубинах.

Он открыл рот, чтобы укусить тонкую кожу между большим и указательным пальцем Чу Минкэ, и, прикусив её клыками, потерся. Рукава Чу Минкэ тоже пахли ароматом сливы - холодным, но быстро сменяющимся жаром. Он, взяв эту руку, начал ее кусать, поцелуями двигаясь вверх от основания ладони, и провел языком по уже затянувшимся царапинам на мышцах его руки. Чу Минкэ, прищурившись, смотрел на него, пока Хэлянь Чжао, наклонившись вперед, снова не прижал его к кровати.

— Собака не посмела бы быть такой распущенной. Ты вскормил волка, — Хэлянь Чжао смотрел на него сверху вниз, словно лев, придавивший лапой добычу.

В глазах Чу Минкэ появилась улыбка:

— Неблагодарного волка.

Их взгляды столкнулись, высекая искру, которая, попав в глаза, тут же разгоралась в пожар. Хэлянь Чжао схватил его лицо и, большим пальцем надавив на аккупунктурную точку под глазами, сказал, задыхаясь:

— В этом мире нет более верного друга, чем волк. Волку, пришедшему отплатить за добро, не нужна цепь, чтобы стать собакой.

— Помогите мне, господин, помогите.

В голосе Хэлянь Чжао слышалось искушение. Он снова повторял:

— Помоги мне. Твоя благосклонность - это и есть цепь, которой ты меня свяжешь.

Чу Минкэ почувствовал его приближение. Дыхание, которое он чувствовал на своем лице, стало горячим и прерывистым. Он протянул руку, упершись в грудь Хэлянь Чжао. Сердцебиение Хэлянь Чжао было быстрым и сильным - оно гулко отдавалось, словно Чу Минкэ держал его в руке:

— Цепь в моей руке, ты не убежишь?

Хэлянь Чжао, наклонившись, взглянул на него:

— Не убегу.

Чу Минкэ отнял руку. Тело Хэлянь Чжао было невероятно горячим, грудь словно плавилась, грозя поглотить его. Он взглянул в эти преданные глаза, а затем, под пристальным взглядом Хэлянь Чжао, медленно провёл безымянным пальцем по губам, стирая румяна, размазав их по губам.

Натянутая струна с треском лопнула. Они, борясь, вынырнули из морской воды и, обнимая друг друга, дышали в горячих, влажных поцелуях. Хэлянь Чжао, словно дикий зверь, наслаждающийся добычей, разорвал алое, подобно крови, манпао, словно намереваясь снять с него кожу, вырвать кости и вспороть брюхо.

Уродливые шрамы слились с кожей. Чу Минкэ был подобен разбитому человеку: в какой-то момент его кости были раздроблены, тело разорвано в клочья, а затем, на протяжении бесконечно долгого времени, его кусочек за кусочком собирали воедино. Бесчисленные старые раны были следами его «сборки». Он снова и снова возрождался из разрушения, пока не превратился в нынешнего, изменившегося до неузнаваемости себя.

Они обнимались нагими, обнажая свои многолетние раны. Уже зажившие шрамы снова разрывались, сшивая их вместе переплетающейся кровью. С этого момента они слились плотью и кровью, восполняя недостающую половину сердца.

Хэлянь Чжао вдруг вспомнил ту лошадь на охотничьих угодьях Улин - своенравную, буйную, как Чу Минкэ. Теперь ему казалось, что Чу Минкэ тоже был норовистым конем: свирепым и неукротимым, ждущим, когда его покорят.

Он схватил Чу Минкэ за плечи и перевернул его на живот. Его рука скользнула по слегка выступающему позвоночнику, прощупывая каждую косточку. Он сжал талию Чу Минкэ, большим пальцем массируя ямочки на пояснице. Их штаны тёрлись друг о друга, издавая шуршащий звук, словно он скакал верхом на этом норовистом коне.

Хэлянь Чжао навис над ним. Мокрые от пота тела, соприкасаясь, издавали удушливую влажность.

Он, прикусив мочку уха Чу Минкэ, обхватил нежную плоть и снова и снова лизал её, беспорядочно выдыхая:

— Я не убегу, я никогда не убегу. С сегодняшнего дня крепко держи эту цепь в своих руках и не отпускай. Стоит тебе дёрнуть, и я тут же приду.

Его яшмовый пояс, опоясывающий талию Чу Минкэ, был развязан. Белый нефрит ударился о кровать со звоном. Однако в этот момент Чу Минкэ начал сопротивляться: он протянул руку и, вслепую шаря в воздухе, беспокойно пытался уползти вперед, но Хэлянь Чжао, схватив его, притянул обратно и заковал в объятия.

— Нет... Не надо!

Из горла Чу Минкэ вырвался резкий крик. Его штаны, больше не стянутые яшмовым поясом, сползали по гладким бёдрам, но он успел их схватить.

— Не смотри... — слёзы намочили его щёки. Он плакал в темноте, его голос был полон отчаяния и боли, — закрой глаза, не смотри, умоляю...

Он схватил руку Хэлянь Чжао, которая спускалась вниз. Хэлянь Чжао почувствовал, что тот дрожит. Чу Минкэ закрыл глаза - горько-солёные слёзы продолжали течь по его щекам. Он продолжал умолять:

— Нельзя смотреть, Хэлянь Чжао, не смотри, умоляю...

Хэлянь Чжао отнял руку и покорно закрыл глаза. Он мягко обнял Чу Минкэ за талию, другой рукой взял его лицо и стал целовать, поцелуй за поцелуем стирая солёные слёзы с его губ.

— Гэжилэ, зови меня Гэжилэ, — сказал он в темноте. Его прежде низкий голос приобрёл теплый оттенок.

— Это моё имя, настоящее имя. Позови меня, господин, Минкэ, позови меня по имени.

— Гэ... Гэжилэ.

Голова Чу Минкэ раскалывалась от боли. Страх и тревога превратились в непрерывно текущие слёзы, которые полностью окутали его. Он, тяжело дыша, открыл рот, и из его горла вырвалось неприятное шипение.

Хэлянь Чжао, целуя его с закрытыми глазами, снял налобную повязку и положил её в руку Чу Минкэ, неустанно успокаивая его:

— Я не буду смотреть. Не бойся, я не буду смотреть...

— Завяжи мне глаза. Я точно не буду смотреть. Доверься мне, Минкэ, доверься.

На повязке ещё оставалось тепло Хэлянь Чжао. Под его поцелуями Чу Минкэ задрожал, дрожащими руками обмотал его глаза повязкой, а затем, запрокинув голову, поцеловал его горячие, влажные губы.