Глава 15: Замысел у восточного окна*
*东窗计 - dōng chuāng jì - «замысел у восточного окна» - тайный заговор, злой умысел, вынашиваемый в секрете
Ветер дул всю ночь, разгоняя облака и обнажая солнце.
Мягкий свет падал на окно. Хэлянь Чжао, лежа с открытыми глазами, почувствовал, как Чу Минкэ высвободил руку, которую он держал, и, собираясь вставать, начал одеваться. Хэлянь Чжао протянул руку, чтобы удержать его, и сжал запястье, которое уже успел искусать. Серебряная пластина на налобной повязке нагрелась и неприятно давила на ладонь.
Чу Минкэ сидел спиной к нему. Хэлянь Чжао повернул голову, поглаживая его запястье.
— Когда ты вернешь мне повязку?
— Если хочешь - забирай, — голос Чу Минкэ был хриплым, словно в его горле были мелкие камешки.
Хэлянь Чжао рассмеялся и, подцепив кончиками пальцев повязку, уже пропитанную запахом Чу Минкэ, тщательно обмотал её вокруг его запястья.
— Носи её.
Чу Минкэ, сидя на краю кровати, молчал, чувствуя, как лента, обмотанная вокруг запястья, медленно затягивается. Серебряная пластина плотно прилегала к коже, а резной узор, казалось, оставлял клеймо на запястье.
— Этот страж Цзиньи-вэй с прошлой ночи, — Хэлянь Чжао приподнялся на локте, снова протянул руку и начал перебирать длинные волосы Чу Минкэ, спадавшие на спину. Он, поднеся их к кончику носа, вдохнул аромат, — держись от него подальше. Он смотрит на тебя, как собака, выпрашивающая еду.
Чу Минкэ повернул голову, чтобы посмотреть на него. Повреждённый уголок губ был скрыт чёрными волосами, обнажая лишь половину бледного лица.
— Сейчас ты выглядишь как сытая собака.
— Я отличаюсь от них, ты сам это сказал. Господин, только вы относитесь ко мне как к собаке, — улыбка на лице Хэлянь Чжао становилась все шире. Он выпрямился и навис над худой спиной Чу Минкэ, окутав его своим сухим, здоровым мужским ароматом.
— У Кун Цунъюя дурное происхождение. Его отец был полковником пограничной конницы Юйлинь. То, что сейчас он занимает такое положение, дорогого стоит... Господин, вы - сокровище. Вам всё же лучше держаться от него подальше.
Горячее дыхание касалось раны на шее, вызывая щекотку и легкую боль. Чу Минкэ, слегка рассердившись, мрачно спросил:
— С каких пор ты имеешь право говорить мне такое?
— Мы на борту одной лодки. Мои взгляды, естественно, совпадают с твоими... — Хэлянь Чжао склонил голову и лизнул следы от зубов на шее. Он говорил с улыбающимся выражением лица, но его слова были пугающими, — иначе, следующим, кому свернут шею и бросят на скормление волкам в охотничьих угодьях Улин, буду я.
Не успел он договорить, как Чу Минкэ тут же сжал правой рукой жизненно важные точки на шее Хэлянь Чжао и, надавив большим пальцем на подбородок, оттолкнул его голову, прильнувшую к шее. Зрачки в этих красивых глазах слегка сузились, излучая угрозу и смертоносную ауру. Хэлянь Чжао, запрокинув голову, мог лишь смотреть на него сверху вниз.
Длинные ресницы скрывали игривые глаза юноши. Хэлянь Чжао облизнул пересохшие губы и засмеялся:
— Мне не интересно, почему ты хочешь убить людей Вана Юя. Я просто хочу знать, кто те слуги на охотничьих угодьях Улин? Как они смогли под пристальным надзором Цзиньи-вэй, бесшумно утащить человека и задушить его?
Взгляд Хэлянь Чжао был многозначительным. Чу Минкэ внезапно осознал, что его первоначальное суждение, возможно, было ошибочным. Хэлянь Чжао был не таким, как он думал - простым юношей или невежественным чужаком. Наоборот, он был очень умён, он был расчетливым дельцом, который стремился получить максимальную прибыль при минимальных затратах.
И отношение Чу Минкэ было его платой.
Он догадался о цели Чу Минкэ, он хотел сесть с ним в одну лодку, поэтому снова заговорил:
— Я не знаю, какая тебе выгода от того, что Ван Юй приедет в столицу, но, господин, вы - не единственный, кто жаждет его возвращения. Есть и те, кто хочет, чтобы он навсегда остался на юге...
Хэлянь Чжао взял его за запястье, медленно поднимая руку, пока их пальцы не переплелись. Он выпрямился и, наклонившись, чтобы посмотреть на Чу Минкэ сверху вниз, медленно проговорил:
— Хотя Ван Юй вот-вот прибудет в столицу, но я всё же чувствую, что господину не из тех, кто любит, когда все идет гладко.
Увидев едва заметную улыбку на губах Чу Минкэ, Хэлянь Чжао понял, что выиграл. Чу Минкэ изогнул губы в усмешке, в которой сквозил холод:
— Чего ты хочешь?
Хэлянь Чжао промолчал, лишь улыбнулся и отвернулся. Он достал откуда-то яшмовую подвеску и, держа ее на кончике пальца, поднял перед Чу Минкэ. Тот сразу же узнал узор на подвеске и невольно слегка нахмурился.
Это была та самая яшмовая подвеска, которую Хэлянь Чжао никогда не выпускал из рук. Белая яшма, чистая, без примесей. Жаль, что она была немного повреждена, однако пятнышки на нефрите не портят его*. Подвеска была искусно вырезана с обеих сторон в виде двух переплетённых карпов, излучающих мягкое сияние в тусклых лучах восходящего солнца.
*瑕不掩瑜 - xiá bù yǎn yú - «пятнышки на нефрите не портят его» - недостатки не могут затмить достоинств
— В прошлом году я ушёл из дома на войну, а когда вернулся, отец уже давно умер. Он был моим единственным родственником в этом мире. В доме не было следов борьбы, он покончил с собой, но не оставил предсмертной записки. Все, что он оставил мне - это эта надколотая яшмовая подвеска с Центральных равнин, — Хэлянь Чжао, сидя перед ним, медленно заговорил, — я позабочусь об Императорской благородной супруге и чиновниках. Я лишь надеюсь, что когда господин будет конфисковывать имущество Чэнь Луньда, то сможет выяснить происхождение этой подвески.
Чу Минкэ протянул руку, чтобы взять его, но Хэлянь Чжао сжал указательный палец, спрятав подвеску в ладони:
— Всё в Поднебесной я могу принести к ногам господина, но это - единственное, что осталось от моего отца. Оно ни в коем случае не должно попасть в чужие руки.
Услышав это, Чу Минкэ невольно холодно усмехнулся. Облачившись в манпао, он встал, собираясь уйти. Хэлянь Чжао, увидев, что он капризничает из-за этого, улыбнулся так, что его глаза сильно сощурились. Он потянул за воротник одежды, вернул его обратно, запрокинул его голову и поцеловал.
Губы и языки были влажными и мягкими. Дыхание переплеталось, а воздух снова стал горячим. Чу Минкэ опустил взгляд и, склонив голову, уставился на закрытые глаза юноши, заметив, что Хэлянь Чжао целовался очень благоговейно. Он держал Чу Минкэ за подбородок, слегка придерживая его затылок. Его прикосновения были грубыми и жестокими, но поцелуй был очень нежным.
Чу Минкэ вдруг почувствовал себя чрезвычайно нелепо. Он упёрся плечом в плечо Хэлянь Чжао, пытаясь высвободиться, но тот грубо прижал его голову вниз. Губы и зубы столкнулись, издавая звук. Уголок губ, прокусанный вчера ночью, снова начал кровоточить. Поцелуй Хэлянь Чжао стал диким – между ними распространился запах крови.
— Я беру с господина проценты.
Хэлянь Чжао, тяжело дыша, все облизывал и облизывал кровоточащий уголок губ Чу Минкэ. Тот упёрся лбом в лоб Хэлянь Чжао и оттолкнул его, как будто оттолкнув виляющую хвостом собачку, выпрашивающую поглаживания у хозяина:
— Я тебе помогаю, а ты ещё требуешь с меня проценты?
Хэлянь Чжао схватил его за запястье и снова поцеловал:
— Падение семьи Чэнь – дело, в которое уже забит последний гвоздь*. Помочь мне господину не стоит усилий, а мне, чтобы помочь вам, необходимо будет все взвесить и приложить максимум усилий...
*板上钉钉 - bǎnshàng dìngdīng - «забивать последний гвоздь на крышке гроба» - обязательно, несомненно; решено раз и навсегда
Этот невидимый собачий хвост радостно вилял. Чу Минкэ, усмехнувшись, протянул руку, чтобы завязать одеяние, и услышал, как за спиной встал Хэлянь Чжао, начав одеваться.
Он двигался быстро, его одежда шуршала. Чу Минкэ стоял к нему спиной, но в воображении рисовал стройную фигуру юноши. Он снова невольно вспомнил прошлую ночь. Когда он опомнился, Хэлянь Чжао уже оделся, умылся холодной водой, как и прошлой ночью, и теперь стоял у кровати, глядя на него.
Они оба молчали. Хэлянь Чжао, глядя, как Чу Минкэ закончил одеваться, собрался уходить, но вдруг услышал, как Чу Минкэ позвал:
— Гэжилэ.
Хэлянь Чжао замер, словно в этот момент его сердце остановилось.
Чу Минкэ не смотрел на него. Он вытирал лицо мокрым полотенцем. Холодная вода стекала по его рукам, намочив рукава одежд и ту самую повязку, что была плотно завязана на запястье.
Спустя долгое время Чу Минкэ, прикрывая лицо полотенцем, медленно спросил:
— Что это значит?
Хэлянь Чжао ответил ему:
— Свет.
Затем он, опустив глаза, улыбнулся и добавил:
— Это значит свет.
Ци Цзюньчжо, стоявший за дверью, увидев выходящего Чу Минкэ, машинально отвёл взгляд, чтобы не смотреть на рану в уголке его губ.
Чу Минкэ спал плохо, поэтому круги под глазами были очень заметны, но цвет лица стал немного румяным. Ци Цзюньчжо, опустив голову, сказал:
— Люди с охотничьих угодий Улин прислали письмо, спрашивая, как рана надзирателя, лучше ли ему.
— Передай им, что всё хорошо.
Подошедший младший евнух подал чай. Чу Минкэ сделал пару глотков, чтобы промочить горло:
— И ещё передай от меня, что я благодарен им за беспокойство.
Ци Цзюньчжо кивнул. Его руки висели по бокам, он молча ждал, пока Чу Минкэ допьёт чай. Когда младшего евнуха отослали, под навесом остались только они двое. Ци Цзюньчжо прошептал:
— Только что получили известие. Ван Юй подал прошение с просьбой вернуться в столицу с повинной. Император уже дал согласие.
Ветер рассеял облака, небо должно было проясниться. Чу Минкэ прищурился, глядя на солнце, и медленно произнес:
— Это хорошо.
Ци Цзюньчжо был немного озадачен, но Чу Минкэ уже зашагал к тюрьме, и Ци Цзюньчжо поспешно последовал за ним:
— Я уже приказал сообщить во дворец Цисян личность лекаря Чжана. Наложница Чэнь... Должно быть, скоро пойдет разбираться с Фэн Бэнем.
Они уже вошли в тюрьму, вокруг было мрачно, холодный воздух кружился и дул наружу, заставляя Чу Минкэ щуриться. Ци Цзюньчжо тут же шагнул вперёд, заслоняя его от ветра. Чу Минкэ моргнул, протёр свои болевшие глаза, а затем сказал:
— Пусть шумят. Раз уж начали представление, его нужно закончить.
Из глубины тюрьмы доносились звуки мольбы о пощаде и стоны, местами смешивающиеся с громкими звуками порки и пронзительными криками. Ци Цзюньчжо шёл впереди, указывая дорогу, а затем обернулся, чтобы взглянуть на Чу Минкэ:
— Но мы не поставили в известность госпожу. Если она узнает, разве не будет гневаться?
— Будет гневаться или нет – она выпустит пар, покричит, и все пройдёт.
Чу Минкэ облизнул языком рану у уголка губ и спокойно ответил:
— Неважно, кое-кто позаботится о ней вместо меня.
Ци Цзюньчжо не знал, кого имел в виду Чу Минкэ, но невольно вспомнил ту мелькнувшую фигуру, которую видел, когда ждал у двери комнаты Чу Минкэ. Он размышлял над тем, кем мог быть этот человек, и внезапно услышал, как Чу Минкэ сказал:
— В эти дни дел немного. Когда освобожусь, найди мне искусного ювелира.
Чу Минкэ никогда не носил украшений. Ци Цзюньчжо, услышав это, невольно оглядел его. Заметив, что тот слегка улыбается, будто в хорошем настроении, он осмелился спросить:
— Надзиратель... Хочет порадовать госпожу?
— Золотая цепь ее не удержит.
Чу Минкэ редко улыбался. Ци Цзюньчжо, ничего не понимая, лишь почесал затылок и остался стоять на месте, заискивающе улыбаясь.
В этот момент они оба подошли к пыточной. Несколько стражников поливали солёной водой полуживого заключённого, который был весь в крови. Когда его облили водой, заключенный тут же издал душераздирающий крик боли.
Чу Минкэ показалось это слишком шумным, поэтому он невозмутимо отступил на шаг назад. Ци Цзюньчжо подошёл и спросил:
— Признался?
Увидев самого Чу Минкэ, стражники забеспокоились и нервно проговорили:
— У этой твари слишком твёрдый рот...
Ци Цзюньчжо тут же низко прикрикнул:
— Ничтожества!
— Я сейчас же...
— Не нужно, — Чу Минкэ остался стоять на месте. Поразмыслив, он продолжил, — раз уж Чэнь Хуабай мертв, больше нечего опасаться. Сожгите ему горло.
Услышав это, стражники обернулись и железными щипцами достали из жаровни раскалённый уголь, который силой запихнули в рот заключённого.
В воздухе распространился запах палёной кожи. Заключённый не успел даже закричать - его горло было сожжено. Осталось лишь шипение горелой плоти, от которого кожа на голове немела. Чу Минкэ, совершенно не обращая на это внимания, указал на одного из стражников и сказал:
— Возьми бумагу и кисть. Я буду говорить, а ты - писать.
Выбранный стражник поспешно подошёл с бумагой и кистью. Он услышал, как Чу Минкэ спокойно продолжил:
— Сначала напиши: кормил ли Чэнь Хуабай лошадь, которую Ван Юй послал в Шуньцзин, юго-западной «конской инеевой травой»?
В тишине раздался шорох кисти по бумаге. Не дожидаясь, пока стражник закончит писать, Чу Минкэ добавил:
— Ответ: «да». Чэнь Хуабай в молодости путешествовал с отцом на юго-запад и знал местные способы укрощения лошадей. Лошадь, подаренная Ваном Юем, была отправлена в Шуньцзин еще до состязания по стрельбе и все время содержалась в доме Чэнь, где за ней лично ухаживал Чэнь Хуабай... Закончил?
Через мгновение стражник ответил. Не успел он и головы поднять, как уже начал писать следующее предложение.
— Спроси: почему Чэнь Хуабай кормил ту лошадь «конской инеевой травой»? Ответ: потому что Чэнь Луньда услышал от евнуха Линя из Восточной службы, что Император уделяет этой лошади особое внимание, поэтому он вступил в сговор с наложницей Чэнь, желая дать возможность Чэнь Хуабаю проявить себя в состязании по стрельбе.
Заключённый, лежащий на полу, был уже при смерти, но, услышав слова Чу Минкэ, словно в приступе предсмертного озарения, начал неистово дёргаться. Чу Минкэ искоса взглянул на него и холодно усмехнулся:
— Спроси ещё: был ли Чэнь Луньда хорошо знаком с евнухом Линем из Восточной службы? Ответ: да. Чэнь Луньда часто подкупал его редкими сокровищами, тратя несметные суммы золота и серебра. Когда в тот день чиновники из Вэйсу вошли в столицу, именно он через Восточную службу сумел избежать Цзиньи-вэй и, собрав толпу, поднял мятеж, вознамерившись навредить Императору... Когда допишешь это, добавь ещё несколько незначительных пунктов.
Спустя мгновение стражник подал написанные показания:
— Надзиратель.
Чу Минкэ, внимательно изучив, вернул их ему и усмехнулся:
— Пусть поставит отпечаток пальца – он уже во всём признался.
Стражники тут же бросились вперёд, схватили безвольно висевшую руку заключённого и, окунув его пальцы в кровь, приложили к бумаге. Ци Цзюньчжо, увидев это, повернулся, чтобы уйти, но Чу Минкэ окликнул его:
— Куда?
— Сейчас же возьму людей и отправлюсь в дом Чэнь, — Ци Цзюньчжо одной рукой схватился за рукоять сючуньдао. Его густые брови нахмурились, а на лице невольно проступила мрачность и свирепость.
— За оскорбления, которыми Чэнь Луньда когда-то оскорбил вас, надзиратель, сегодня мы с ним разделаемся раз и навсегда.
Чу Минкэ усмехнулся, но его взгляд оставался холодным. Он медленно шагнул вперёд и, приблизившись к Ци Цзюньчжо, холодным голосом спросил:
— Я тебе разрешал?
Ци Цзюньчжо нахмурился, глядя на Чу Минкэ с недоумением.
— Сколько лет ты уже со мной? Почему ты все еще такой вспыльчивый и легкомысленный?
Он, тихо вздохнув, взял щипцы и пошевелил ими в жаровне, из которой разлетались искры, а затем достал раскалённое докрасна железо для клеймения.
— Повторяю в последний раз: если хочешь выжить в Шуньцзине, во всём нужно сдерживаться, сохраняя хладнокровие. Невозмутимость и спокойствие в любой ситуации - вот путь к выживанию.
Раскалённое клеймо излучало ослепительный свет. Взгляд Ци Цзюньчжо следил за клеймом, его кадык судорожно дергался. Жар ударил в лицо, Ци Цзюньчжо инстинктивно отступил - в его взгляде, устремлённом на Чу Минкэ, читался лишь страх.
— То, что я постоянно говорю тебе, ты обязан запоминать, — Чу Минкэ, внимательно оценивая на вкус его страх и дрожь, медленно добавил, — если не запомнишь - я выжгу это тебе на лице.