Глава 13: Дождь в горах*
*«Дождь в горах» – фраза, происходящая из стихотворения Сюй Хуня «Восточная башня городской стены Сяньяна», означающая неизбежное, неумолимое приближение перемен, катастроф или кризиса
— Докладываю Его Величеству: внешние раны надзирателя в порядке. Этот слуга, наблюдая за ним несколько дней, не увидел кровотечения из внутренних органов...
Чу Минкэ, находившийся за ширмой, поправил свое одеяние, прикрывая пестрящую сине-фиолетовыми пятнами грудь. Несколько младших евнухов стояли рядом, помогая ему надеть манпао. Он, опустив глаза, услышал голос Императора снаружи:
— Разве в угодьях Улин не говорили, что он повредил голову?
— На надзирателя налетел конь, что привело к сотрясению мозга. Этот слуга лечил успокоением печени*, выведением мокроты, понижением энергии Ян** и прекращением ветра***. Вдобавок использовал гематит****, чтобы успокоить бушующую ци и кровь. Результаты будут заметны в ближайшие дни.
*Успокаивать печень - метод лечения, направленный на восстановление свободного потока энергии Ци в меридиане печени**Понижение гиперфункции Ян - метод лечения, направленный на подавление избыточной активности энергии Ян***Прекращать ветер - метод лечения, направленный на подавление внутреннего «ветра». Здесь ветер в значении дисбаланса внутри организма****Гематит - один из важных минералов, используемых в лечебных целях
Император Цзяньнин, сидя на ложе, пробормотал:
— Мгм.
А затем снова спросил:
— Будут ли какие-либо последствия?
Старый лекарь ответил без запинки:
— Раны надзирателя нетяжелые. Если он будет хорошо отдыхать и не будет слишком утомлять себя заботами, он обязательно поправится.
Когда Императору больше нечего было спрашивать, он сложил руки и сел прямо. Его дыхание стало глубоким и долгим, словно он вошел в медитацию. Император больше ничего не сказал, поэтому старый лекарь, не смея ничего произнести, спокойно и неподвижно стоял на месте.
— Господин хорошо потрудился.
Из-за ширмы вышел уже одетый Чу Минкэ. Он выглядел неважно: кожа была болезненно бледной, но глаза и брови оставались такими же черными и мрачными. При этом на нем было темно-красное манпао, три цвета которого переплетались между собой, создавая одновременно и великолепный, и необычный образ. От него исходило ощущение зловещей красоты.
Их взгляды на мгновение встретились. Старый лекарь невольно вжал голову в плечи и снова склонил голову, чувствуя, что Чу Минкэ похож на изысканную бумажную фигурку, слишком изнеженную и хрупкую, готовую рассыпаться от малейшего порыва ветра.
— Надзиратель меня перехваливает, это всего лишь мой долг.
Лекарь снова опустил голову и издалека поклонился Императору Цзяньнину:
— Раз Его Величество беспокоится о Надзирателе, разве мы, подданные, не должны разделять тяготы Его Величества?
После этих слов в шатре воцарилась тишина, а затем раздался голос Императора Цзяньнина:
— Можешь идти.
Долго ждавший старый лекарь поспешно поклонился. Несколько младших евнухов, помогавших Чу Минкэ одеваться, последовали за ним, вместе вынеся за собой ширму с вышивкой черепах и журавлей, символизирующих долголетие. Как только звуки шагов постепенно удалились, Чу Минкэ медленно шагнул вперед.
Император Цзяньнин не стал ждать, пока Чу Минкэ заговорит. Он открыл глаза и увидел его стоящим в одиночестве посреди шатра, с идеально прямой спиной, подобно бамбуку под проливным дождем или сливе на снегу. Чу Минкэ молчал, не произнося ни слова.
Глядя на него, Император Цзяньнин вдруг вспомнил о другом человеке. Его ровное, глубокое дыхание стало прерывистым. Ему казалось, что сквозь Чу Минкэ он видит призрака — призрака, который постоянно блуждает по Шуньцзину, никогда не покидая его.
На самом деле, в тот день, во время праздника Цинмин, когда Чу Минкэ, держа в руках флагшток, в одиночку заслонил его собой, он вспомнил: в его памяти всплыла другая сцена - состязания по стрельбе из лука. Он не помнил точно, сколько лет назад это было: может, двадцать, а может, тридцать. Он давно забыл время; единственное, что запечатлелось в его памяти - это тот силуэт, который, так же как Чу Минкэ, встал перед ним, защищая.
Они были слишком похожи: такие же выдающиеся, такие же статные, такие же амбициозные, такие же, как бамбук и слива*. Глядя на Чу Минкэ, Император Цзяньнин словно смотрел на него.
*Бамбук символизирует стойкость, честность и долголетие, а слива - чистоту помыслов, скромность и человеческую гордость
На низком столике опрокинулась чашка с жэньшэневым чаем. Жидкость стекала по столику, монотонно капая на пол, тем самым смешавшись с кашлем Императора. Тот откашлялся и устало спросил:
— Что удалось выяснить о той лошади?
Чу Минкэ подошел, чтобы убрать пролитый чай, и медленно проговорил:
— Лошадь уже мертва, ничего выяснить не удалось. Однако в ароматическом мешочке, который был у Чэнь Хуабая, я обнаружил одну траву.
Он говорил очень медленно, словно даже эти несколько слов отнимали у него последние силы. Император Цзяньнин терпеливо ждал, пока он закончит, лишь потом спросив:
— Что это за трава?
Чу Минкэ вытер пролитый чай со стола, затем достал из-за пазухи ароматический мешочек:
— Внутри была юго-западная «конская инеевая трава»*. Лошади на Юго-Западе отличаются буйным нравом и укротить их довольно трудно, поэтому местные подкармливают их этими целебными травами. Если давать ее на протяжении долгого периода времени, лошадь привыкает, а затем, если прекратить, она становится невероятно агрессивной. Но если в этот момент перед ней появится человек с этой травой, даже самый дикий скакун станет послушным.
*Вымышленная трава/лекарство
Император Цзяньнин слегка прищурил глаза и опасно посмотрел на него:
— Хочешь сказать, что конь, преподнесенный Ваном Юем, тоже получал эту траву?
— Доказательств не осталось, ваш слуга не смеет делать предположений.
Чу Минкэ замолчал на мгновение, а затем опустил голову:
— В тот день, увидев, что Его Величество в опасности, я в спешке, не подумав о последствиях и в порыве чувств, убил коня, подаренного Ваном Юем. Я еще не успел явиться с извинениями к Его Величеству.
— Забудь, это всего лишь лошадь, — небрежно махнул рукой Император, после чего закрыл глаза и глубоко вздохнул, — ты тоже был сильно ранен. Раньше говорили, что твое лицо белее пудры, как у Хэ Яня*, но сегодня ты бледен, как призрак.
*Хэ Янь - знаменитый красавец эпохи Троецарствия, чьё имя стало нарицательным для обозначения мужчины с безупречной внешностью. Славился необычайно белой и чистой кожей.
Чу Минкэ не отреагировал, лишь медленно произнес:
— Болезненный вид безобразен, я осквернил взор Его Величества.
— Раз уж лекарь велел тебе как следует отдыхать, в ближайшее время не приходи во дворец на службу. Позаботься о себе, поправляйся. Дело с той лошадью все равно нужно расследовать. Раз уж в это замешан Чэнь Хуабай, узнай, кто еще участвовал в этом.
Император Цзяньнин вновь сложил руки, положил их на колени и медленно выдохнул:
— Да, кстати, я слышал, что Чэнь Хуабай был серьезно ранен. В ближайшие дни избегай встреч с наложницей Чэнь, не стоит без нужды раздувать споры.
Чу Минкэ кивнул в знак согласия.
Император Цзяньнин продолжил:
— Уже поздно. Возвращайся, ложись пораньше.
Когда он вышел из дворца Цяньцин, небо уже окончательно потемнело. Вдалеке послышались шаги патруля Цзиньу-вэй. Чу Минкэ постоял перед входом, а затем начал спускаться по лестнице ступенька за ступенькой. Ци Цзюньчжо, поджидавший его снаружи, поспешно вышел вперед и поддержал его:
— Осторожнее, надзиратель!
Перед глазами двоились ступени из белого нефрита, сливаясь в одну сплошную полосу, от чего его голова закружилась, а к горлу подступала тошнота. Чу Минкэ остановился, усиленно моргая. Его дыхание стало неровным, но он все же сказал:
— Во дворец Чанлэ.
Услышав это, Ци Цзюньчжо тут же изменился в лице:
— Надзиратель! Время позднее, вам лучше вернуться и отдохнуть. Я вижу, что вы бледны...
Чу Минкэ перехватил его за запястье и, глядя прямо в глаза, отчетливо произнес:
— Я сказал: во дворец Чанлэ.
Его глаза были налиты кровью; он выглядел крайне изможденным, но при этом пугающе свирепым. Ци Цзюньчжо не посмел больше спорить и, поспешно подозвав паланкин, приказал двигаться к дворцу Чанлэ.
Когда Чу Минкэ прибыл во дворец, Императорская благородная супруга уже смыла макияж и сняла украшения. Служанки в ожидании стояли во внешних покоях. Как только евнух принес горячую воду, они внесли в спальню деревянный таз, источающий пар.
Шуминь как раз закончила умывать Императорскую благородную супругу и собиралась снять с нее обувь, как вдруг другая вошедшая служанка доложила о прибытии Его Высочества. Не дожидаясь приглашения, Чу Минкэ сам вошел во внутренние покои и, полуприслонившись к дверному косяку, стал наблюдать за ней. Даже на его уставшем лице красота все равно оставалась нетронутой; он стоял статно, как нефрит, так что Шуминь, невольно смутившись, опустила глаза.
Императрица, увидев его, произнесла:
— Пришел.
Чу Минкэ подошел и вместо Шуминь опустился на колени перед Императорской благородной супругой. Затем, обхватив ее лодыжки, принялся снимать обувь.
— Почему пришел в такое время? — та полулежала на мягких подушках, опустив длинные ресницы, и не отрывала от него взгляда.
Чу Минкэ, держа ее ступни, подобные нефриту, в своих руках, отбросил обувь в сторону:
— Только что был во дворце Цяньцин, подумал о госпоже, вот и зашел проведать.
— Если бы Ван Шэн так же, как ты, умел радовать сердце, я бы не знала печалей.
Чу Минкэ без тени смущения ответил:
— Почитание и любовь, что испытывает Его Величество к госпоже – это то, что никто другой не сможет превзойти, сколько бы ни старался.
— И что толку от одного почтения? — многозначительно возразила Императорская благородная супруга, — все равно не сравнится с...
Чу Минкэ, держа ее ступню одной рукой, надавил большим пальцем на точку на середине ступни. Императорская благородная супруга судорожно вздохнула, издав звук, похожий на кошачье мурлыканье, и, упершись руками в край кровати, попыталась отпрянуть назад.
Чу Минкэ с бесстрастным лицом стоял на коленях, не отпуская ее ноги. На вид он был худощав, но обладал огромной силой; его ладони и подушечки пальцев были покрыты жесткими мозолями, характерными для воинов. Это трение вызывало одновременно боль и зуд.
— В конце концов, он лишь дикий побег, рожденный служанкой, из него ничего путного не выйдет. Я вырастила его, а он совсем на меня не похож... — Императорская благородная супруга развалилась на кровати, как ленивая кошка, — если бы Императрица тогда не покончила с собой вместе со вторым сыном Императора, мне не пришлось бы возлагать все надежды на такого глупца.
Чу Минкэ спокойно проговорил:
— Какой бы грязью он ни был, путь наверх уже пройден. Пусть Ван Шэн и уступает Вану Юю, зато его легче контролировать.
Стопы ныли от наростающей усталости, из таза поднимался пар, словно застилая глаза. Длинные ресницы Императорской благородной супруги были опущены, а взор затуманен. Под нажимающими движениями Чу Минкэ она не могла сдержать тихие стоны:
— Ван Юй... Ты даже после ранения так сильно исхудал, и все равно не можешь отдохнуть. Зачем Император сегодня вызывал тебя во дворец Цяньцин?
— Та лошадь.
Её ноги, подобные нефриту, казалось, были сильно потревожены – они покраснели от трения. Но Чу Минкэ надавливал с умеренной силой, балансируя между болью и облегчением, держа её на грани. Императорская благородная супруга, не в силах терпеть, закусила губу и попыталась отдернуть ногу, но Чу Минкэ внезапно схватил её за лодыжку и погрузил ступню в деревянный таз с горячей водой.
Обжигающее тепло мгновенно накрыло лодыжку. Накопившееся в ступне напряжение наконец-то нашло выход. Императорская благородная супруга воскликнула, её пальцы ног резко сжались, но Чу Минкэ понемногу разминал их. Внезапное тепло заставило её покрыться потом, и она, облокотившись на подушки, продолжала издавать тихие стоны.
Всплеск горячей воды попал на рукава. Чу Минкэ, не обращая на это внимания, с невозмутимым лицом разминал ступни Императорской благородной супруги, погруженные в горячую воду, и кончиками пальцев едва ощутимо щекотал ее подошвы.
Императорская благородная супруга вырвалась из его хватки, наступив одной ногой ему на колено. Эта нога, распаренная горячей водой, приобрела нежный розовый оттенок, а влажная кожа оставила мокрое пятно на алом манпао:
— Благодаря этому коню Чэнь Хуабай теперь при смерти. Во дворце Цисян в последние два дня царит полный хаос. Наложница Чэнь каждый день рыдает, боюсь, что Императору это уже надоело.
— Этот слуга прежде говорил госпоже, что её показная добродетель продлится недолго, — Чу Минкэ схватил ногу, стоявшую у него на колене, и, обхватив лодыжку двумя пальцами, вдруг сказал, — госпожа, вы похудели за эти два дня.
Та, казалось, не ожидала такой неожиданной фразы. Она на мгновение замерла и, не произнеся ни слова, просто смотрела на него. В этот момент Чу Минкэ поднял голову и встретился с ней взглядом. Между ними возникла некоторая двусмысленность, словно воздух в комнате, нагретый горячей водой, стал обжигающим.
В этот момент из внешних покоев послышался голос Шуминь:
— Госпожа, придворные евнухи принесли новые румяна.
Императорская благородная супруга промолчала, глядя на Чу Минкэ. Тот сорвал висевшую рядом шелковую ткань и начал вытирать капли воды с её ног и, не поднимая головы, произнес:
— Принесите.
Через мгновение Шуминь с тремя евнухами вошла во внутренние покои. Главный евнух, увидев Чу Минкэ, поспешно поклонился:
— Ваше Высочество.
Чу Минкэ отозвался. Затем евнух обратился к Императорской благородной супруге:
— Два дня назад я встретил гугу* Шуминь и услышал, что у госпожи заканчиваются румяна. Сегодня как раз привезли новые. Этот слуга подумал, что в это время госпожа ещё не спит, поэтому сразу же принес её.
*Гугу – здесь почётное обращение к старшей служанке, которая служит при императорском дворе. В настоящее время это слово означает сестру отца
Императорская благородная супруга, сидя на кровати, посмотрела на него и с улыбкой сказала:
— Почтенный евнух очень заботлив.
А затем спросила:
— А во дворец Цисян передали?
Главный евнух, услышав это, поспешно ответил:
— Во дворце Цисян в последние два дня такая суматоха, что, кроме лекарей, никого из Четырех управлений*, Восьми бюро** и Двенадцати ведомств*** не пускают.
*Четыре управления - четыре евнушеских учреждения, обслуживающих повседневные нужды императорской семьи**Восемь бюро - техническое производство и материально-техническое снабжение. Функции ориентированы на производство и обеспечение, отвечают за изготовление и поставку ***Двенадцать ведомств - ядро власти, служащее непосредственно императору. Обладают самым высоким статусом, являются наиболее влиятельными учреждениями в системе евнухов
Услышав это, Императорская благородная супруга прикрыла рот рукой и рассмеялась. Затем помахала евнухам платком:
— Подайте.
Два младших евнуха, стоявшие позади главного, поспешно преподнесли румяна. Императорская благородная супруга на мгновение взглянула, затем окликнула:
— Минкэ.
Чу Минкэ подошел к ней и, слегка наклонившись, стал ждать её распоряжений.
Императорская благородная супруга промолчала, затем протянула руку Шуминь. Та тут же все поняла и, взяв кисточку из шерсти для нанесения румян, подала её Императорской благородной супруге.
Та взяла кисточку, обмакнула её в румяна и, глядя на Чу Минкэ с некоторой насмешкой и намерением отомстить, сказала:
— Я уже умылась, так пусть Чанчэнь попробует для меня эти румяна.
Трое евнухов, услышав это, тут же опустили головы, боясь взглянуть на Чу Минкэ. Даже Шуминь напряженно поджала губы и с беспокойством посмотрела на Императорскую благородную супругу. Только Чу Минкэ молчал, спокойно стоя на коленях у её ног. Он, слегка приподняв голову, пристально посмотрел ей в глаза.
Его лицо было бледным, как бумага, губы - безжизненными. Лишь его глаза, обращенные к Императорской благородной супруге, были черными, как смоль, с мерцающим блеском. Императорская благородная супруга, улыбнувшись, протянула руку и, обхватив его подбородок, тщательно нанесла румяна на его губы.
Румяна были невероятно красивого цвета. Когда Чу Минкэ запрокинул голову, его губы слегка приоткрылись, обнажив белоснежные зубы. Красные губы, белые зубы* и обрамленная золотом яшма**. Императорская благородная супруга провела большим пальцем по уголку его губ - её взгляд выражал удовлетворение:
*唇红齿白 - chúnhóng chǐbái - «губы красны и зубы белы» - о прекрасной внешности**金镶玉质 - jīn xiāng yùzhì - «обрамленная золотом яшма» - редкостная красота и высочайшее качество
— Оставьте эту коробку. Она сможет придать хоть немного цвета лицу нынешнего бледного и измождённого чанчэня, что весьма соответствует моему желанию.
При упоминании Чу Минкэ евнух не смел сболтнуть лишнего. Он лишь с улыбкой ответил, что у госпожи хороший вкус и, оставив румяна, поспешно удалился.
Выйдя из комнаты, они столкнулись с вернувшейся дворцовой служанкой. Та, развернувшись, вбежала в комнату и, опустившись на колени перед внутренними покоями, взволнованно воскликнула:
— Госпожа! Госпожа! Из дворца Цисян пришло известие: Чэнь, Чэнь Хуабай, брат наложницы Чэнь, мёртв!
— Когда это случилось?
В воздухе перед дворцом Линцзи витал запах благовоний. Кун Цунъюй, одетый в фэйюйфу, неподвижно стоял у ворот Западной сыскной службы, за ним толпилась целая вереница Цзиньи-вэй.
— Только что, — тихо доложил подошедший страж Цзиньи-вэй, — старейшина только что передал известие.
Услышав это, Кун Цунъюй облегченно вздохнул. Он опустил взгляд на стрелу, которую держал в руке, и слегка улыбнулся:
— Похоже, до полуночи мы не дождемся Его Высочество.
Страж Цзиньи-вэй рядом подсознательно повернул голову к освещённым дверям Западной службы. Он выглядел несколько обеспокоенным:
— Господин, Совет министров и Его Высочество всегда поддерживали тесные отношения. Почему на этот раз Гэлао просит вас выступить - не кроется ли здесь какой-то подвох? К тому же, старейшина никогда не ладил с Его Высочеством. Если он узнает...
Кун Цунъюй улыбнулся, прервав его:
— Чем, по-твоему, являются Цзиньи-вэй? Ножом? Или собаками?
Все знали, что Цзиньи-вэй - это собаки Восточной и Западной служб, но никто не смел говорить об этом вслух. Страж сглотнул и осторожно ответил:
— Естественно... Это клинок.
— Клинок может убивать врагов, но также и устранять инакомыслящих, — в свете ярких огней Кун Цунъюй придерживал стрелу одним пальцем. Та, покачиваясь, замерла на кончике его пальца, — словно эта стрела в моей руке. Она шатается, и неизвестно, в какую сторону упадёт. Все зависит только от того, что важнее в сердце того, кто держит стрелу.
На острие стрелы виднелись капли запёкшейся крови. При ярком свете ламп оно отливало резким холодным блеском. Кун Цунъюй придержал стрелу, провел кончиками пальцев по её древку на полцуня*, а когда убрал руку - стрела уже спокойно и неподвижно лежала на кончике его пальца.
*1 Цунь - 3,33 см, полцуня - 1,7 см
— Если хочешь угодить обоим и не дать этой стреле упасть, нужно уравновесить обе стороны, никого не оскорбив.