Сломить весеннее величие

— Гэлао, не спешите.

Полог откинулся. Чу Минкэ, облаченный в зеленое манфу*, одной рукой приподнял занавес, стоя у входа - словно прямой и высокий бамбук.

*Манфу - разновидность парадного ханьфу, которая называется «драконья мантия»

Янь Тунчунь медленно вышел наружу. Сегодня он не надел гуаньмао*, и были видны его седеющие виски, тронутые многолетним ветром и инеем**, отчего он казался старцем, пережившим и синее море, и тутовые рощи***.

*Гуаньмао - название официального головного убора**Ветер и иней - трудности, горести жизни ***沧桑 - cāngsāng - «где было синее море, там ныне тутовые рощи» - огромные перемены; житейские бури, невзгоды, превратности судьбы

Чу Минкэ стоял неподвижно, лишь слегка опустив глаза, наблюдая за ним. Когда старец вышел из-за занавеса, Чу Минкэ развернулся, чтобы уйти, но Янь Тунчунь схватил его за запястье.

Рука Янь Тунчуня была сухой и сморщенной, на коже были пятна, похожие на узоры высохшего дерева, готового вот-вот умереть, но в ней таилась огромная сила. Остановившись, Чу Минкэ сначала мельком взглянул внутрь шатра, а затем, повернувшись, пошел вместе с ним наружу.

Они отошли в тень, избегая дежуривших Цзиньи-вэй. Не дожидаясь, пока Чу Минкэ заговорит, Янь Тунчунь своим старческим голосом медленно спросил:

— Этот старик слышал, что Фэн Бэнь разозлил господина?

Чу Минкэ догадался, к чему тот клонит, и невозмутимо ответил:

— Что вы говорите, Гэлао? Господин Фэн - ваш ученик. Как я могу гневаться на него?

Янь Тунчунь, погладив свою седую бороду, рассмеялся:

— Значит, вы гневаетесь на меня?

В тени Чу Минкэ слегка прищурил глаза. Его взгляд был глубоким, подобно непроглядной тьме, что делало его загадочным и опасным.

— Похоже, Гэлао тоже знает, что это может меня разозлить?

— Если этих лошадей доставят в присутствии Его Величества, то вне зависимости, хорошие они или плохие, у Вана Юя появится повод вернуться в столицу. Не добавит ли это нам лишних хлопот? Лучше пресечь эту затею с самого начала.

Янь Тунчунь был стар, его спина не выпрямлялась. Он, опираясь на Чу Минкэ, с трудом поднял голову, чтобы взглянуть на него:

— Пусть даже выдаем черное за белое, пусть показываем на оленя, называя его лошадью*, так или иначе, все это ради Вана Шэна, ради госпожи и, что более важно, ради нашей Великой Чу.

*指鹿为马 - zhǐ lù wéi mǎ - «показывая на оленя, называть его лошадью» - выдавать черное за белое, сознательно извращать истину, дурачить

Между ними повисло молчание. В жаровне трещало разгорающееся пламя. Спустя долгое время Чу Минкэ крепко схватил эту старую руку и спросил не к месту:

— Гэлао считает меня Чжао Гао? Вы не боитесь, что в конце концов повторите судьбу Ли Сы*?

*Ли Сы - влиятельный сановник при дворе Цинь Шихуана, занимавший должность главного советника. После смерти Цинь Шихуана Чжао Гао с помощью интриг смог взять в свои руки дела государства. В начале правления по приказу Эрши Хуана были казнены большинство чиновников при дворе. В конце концов очередь дошла и до Ли Сы. Чжао Гао оговорил Ли Сы перед императором, желая устранить могущественного соперника, и так Ли Сы лишился не только всех постов и званий, но и жизни

Услышав это, Янь Тунчунь замер и подсознательно попытался вырвать руку, но его запястье было крепко сжато.

Чу Минкэ, подтянув его к себе, посмотрел на него с полуулыбкой:

— Я знаю, чего боится Гэлао. Ван Юй - приемный сын покойной императрицы, он - сын главной жены и самый старший. Но он давно потерял благосклонность Императора из-за того, что в свое время его опорочили покойная императрица и Динъюаньхоу.

На лице Янь Тунчуня мелькнуло удивление. Он, моргнув, непрерывно продолжил рассматривать Чу Минкэ своими старыми глазами. Спустя долгое время он снова осторожно заговорил:

— Господин и Ван Юй, должно быть, были друзьями с детства...

— Гэлао преувеличивает, — Чу Минкэ слегка улыбнулся, — как я, слуга, могу претендовать на такую близость с Его Высочеством Ваном Юем?

Янь Тунчунь пристально смотрел на него. Его взгляд внезапно стал острым, словно он желал вскрыть Чу Минкэ грудь, чтобы увидеть, что у него на уме:

— Хотя Ван Юй и пострадал из-за Динъюаньхоу, но все восемнадцать лет неизменно считает Динъюаньхоу невиновным. Он ни за что не поверит, что тот повел пограничную конницу Юйлинь на мятеж. За что и навлек на себя отвращение Императора. А как считает господин? Динъюаньхоу действительно совершил мятеж?

— Что сказал Гэлао? — ответный взгляд Чу Минкэ был спокоен, как водная гладь без малейшего волнения.

Он встретил взгляд Янь Тунчуня и недоуменно спросил:

— Восемнадцать лет назад мне было восемь лет. Что может знать восьмилетний ребенок?

Этот ответ превзошел ожидания Янь Тунчуня. Он воскликнул, и в его взгляде смешались удивление и понимание; он больше не мог понять Чу Минкэ.

— Гэлао... — тихо позвал его Чу Минкэ — сейчас важен не Ван Юй, а Чэнь Лунда. Восточная служба сообщила Гэлао о желании Вана Юя вернуться в столицу под предлогом подношения лошадей. Разве она не сообщила вам о волчьем сердце* Чэнь Лунда, который тайно сговорился с наложницей Чэнь, чтобы причинить вред Его Высочеству Вану Шэну и госпоже?

*狼子野心 - lángzǐ yěxīn - «у волчонка - волчье сердце» - неукротимый; неисправимый, коварные замыслы, злостное намерение

Эти слова казались советом, но на самом деле были предупреждением. Янь Тунчунь был несколько удивлен и неуверен, не зная, испугало ли его это из-за Восточной службы или из-за Чэнь Лунда:

— Ты...

Издалека послышались тихие шаги, а затем шепот евнуха-посыльного:

— Ваше Высочество! Ваше Высочество! Император зовет вас!

Янь Тунчунь тревожно обернулся и увидел, как евнух стоит в свете огня, вытянув шею, и смотрит на них, но не осмеливается сделать шаг вперед.

В этот момент Чу Минкэ слегка наклонился и прошептал ему на ухо:

— С Чэнь Лунда я разберусь сам, Гэлао может быть спокоен. Но все же позвольте напомнить: вздох о желтом псе* все еще звучит в ушах. Я не стану Чжао Гао, и Гэлао ни в коем случае не должен повторять судьбу Ли Сы.

*«Вздох о жёлтой собаке» – часть предсмертных слов Ли Сы, в которых он сожалел, что в погоне за властью погубил себя

Закончив, он отступил на шаг, улыбнулся и поклонился Янь Тунчуню, а затем повернулся и быстро вышел из тени шатра.

Евнух, ждавший у входа, увидел его и поспешно пошел вперед, чтобы проводить. В тот момент, когда они поднимались по ступенькам, откинулся занавес бокового шатра. Изнутри бок о бок вышел Хэлянь Чжао с мужчиной из племени Вэйсу, у которого был высокий нос и глубоко посаженные глаза.

Чу Минкэ повернулся на звук и встретился взглядом с Хэлянь Чжао. Вдруг младший евнух, идущий рядом, произнес:

— Императорской благородной супруге нравится генерал Хэлянь Чжао. Она специально оставила его и посланника отобедать. Должно быть, после трапезы они еще немного поговорили, поэтому вышли только сейчас.

— Понятно, — Чу Минкэ отвел взгляд и продолжил идти вперед. Евнух поспешно встал на цыпочки, чтобы поднять занавес, и он, слегка опустив голову, вошел в шатер, не отводя глаз, под пристальным взглядом Хэлянь Чжао.

Занавес резко опустился, скрыв то, что происходило внутри. Хэлянь Чжао долго смотрел на колышущийся ярко-желтый занавес, прежде чем отвести взгляд.

Посланник заметил его необычное поведение и прямо сказал:

— Не забывай о цели нашего визита. Нельзя терять голову при виде красивого личика, тем более, если это евнух.

На лице Хэлянь Чжао появилось раздражение, он усмехнулся:

— Ну что вы? Рядом с вами я не смею забыть.

Посланник уловил в его словах недовольство и холодно произнес:

— Гэжилэ, при твоем происхождении подняться до такого положения – уже неслыханное дело. Раз уж ты стал Цзы-ду* и получил несметные богатства и почести, которых не потратишь и за сто жизней, не порти планы Великого хана из-за своей похоти!

*Цзы-ду - имя легендарного красавца, ставшее нарицательным

— Что он за человек? — в тоне Хэлянь Чжао послышался интерес.

— Не твое дело. Ты просто должен запомнить, что нужно держаться от него подальше.

Посланник серьезно продолжил:

— Великий хан послал меня, чтобы...

Хэлянь Чжао внезапно промычал, прерывая слова посланника.

Он, стоя на месте, оглядывался по сторонам, а через мгновение рассмеялся:

— Эти охотничьи угодья Улин не так просты...

Он слегка приподнял голову, полуприщурившись, и посмотрел вдаль. Его взгляд остановился на слугах, переносящих различные предметы:

— Даже самые низшие слуги - все они настоящие мастера.

Подул резкий холодный ветер, в жаровне дрогнуло багровое пламя, и его свет постепенно начал меркнуть под наступающим рассветом с востока. Минула ночь, земля встретила возвращение весны, на ивах набухли почки. Туманная дымка опустилась на землю вместе с праздником Цинмин. Все охотничьи угодья Улин наполнились живой энергией этой ранней весны.

На смотровых трибунах Чу Минкэ, поддерживая Императорскую благородную супругу, следовал за Императором Цзяньнином на возвышение. Он увидел, как вывели участвующих в состязании лошадей: бесчисленное множество скакунов собралось вместе - темная масса, похожая на бурлящую волну.

Едва Император Цзяньнин сел, как кто-то внизу громко произнес:

— Ваше Величество, Его Высочество Вае Юй недавно получил превосходную лошадь и желает преподнести ее Вашему Величеству, чтобы почтить Ваше долголетие!

Император Цзяньнин уже знал о его намерении. Он равнодушно отозвался и махнул рукой, приказывая ввести ее. Вскоре на трибунах раздался пронзительный и громкий голос Линь Дэна. Чу Минкэ, молча стоя рядом с Императорской благородной супругой, незаметно наблюдал за всем вокруг.

Осмотревшись, он не увидел Хэлянь Чжао - сегодня тот должен был участвовать в состязании, а все участники находились в другом месте.

Стрелять в этот день предстояло сыновьям знатных сановников из состава прибывших чиновников. Чу Минкэ слегка повернул голову - его взгляд скользнул мимо Императора Цзяньнина и остановился на наложнице Чэнь, которая сидела по другую сторону. В ее прекрасных глазах читалось недовольство и насмешка.

Отведя взгляд, Чу Минкэ вдруг услышал, как Император Цзяньнин спросил:

— Почему не хватает одного человека?

Чу Минкэ проследил за его взглядом и увидел посланника, стоявшего внизу. Тот был прислан Ваном Юем для дарения лошади. Сопровождавшие его стражники разделились на два ряда: слева было по пять человек, а справа - только четверо.

Услышав вопрос, на лице главного из них появилось замешательство. Он поспешно опустился на колени:

— Отвечаю Вашему Величеству, тот юноша молод и никогда прежде не представал перед императорским двором в столице. Сегодня утром он почувствовал недомогание и, побоявшись явиться перед Его Величеством и всеми господами в таком состоянии, не осмелился прибыть.

Едва стихли его слова, как с возвышения раздался расслабленный смех. На лице главного посланника тоже появилась улыбка. Он подворачивал рукава, не переставая, чтобы вытереть холодный пот, выступивший на лбу, и беззвучно выдохнул с облегчением.

Но как только он собрался продолжить говорить, чтобы описать, сколько усилий Ван Юй потратил ради этой лошади, он боковым зрением уловил евнуха из Императорской конюшенной палаты, который в спешке поднимался на трибуну. Евнух встал на цыпочки и быстро что-то прошептал Чу Минкэ на ухо.

Тут же вслед за этим Чу Минкэ поднял руку, отпустив евнуха, одновременно покинул место рядом с Императорской благородной супругой и быстро подошел к Императору Цзяньнину:

— Ваше Величество, все готово.

Император Цзяньнин отозвался, не открывая глаз, и Чу Минкэ махнул рукой вниз. Окружавшие смотровую трибуну Цзиньи-вэй тут же вышли вперед и почтительно увели посланника, присланного Ваном Юем.

Им на смену вышле те самые знатные чиновники, что уже давно дожидались внизу, потирая руки от нетерпения. На поле поднялись молодые люди, следовавшие за евнухами Императорской конюшенной палаты. Они были в одеяниях с короткими и узкими рукавами, длинных штанах и кожаных сапогах - все они были высокими, длинноногими и необычайно красивыми.

Опустив взгляд, Чу Минкэ увидел Хэлянь Чжао.

Яшмовая подвеска, которую он никогда не снимал, куда-то исчезла. Сегодня Хэлянь Чжао был одет только в темно-золотистое хуфу*, с повязкой на лбу и золотыми серьгами. Его черные волосы были заплетены в тонкие косички, напоминающие ость колоса, концы которых украшали маленькие золотые кольца. Несколько прядей были собраны в хвост и закреплены золотым обручем. Облегающее хуфу подчеркивало его широкие плечи, узкую талию и прямую осанку. Хэлянь Чжао, с прямыми как меч бровями и горящими как звезды глазами**, стоял среди толпы, излучая ослепительную отвагу и решимость, которые приковывали внимание с первого взгляда.

*Хуфу - одежда северных (тюркских) народностей **剑眉星眼 - jiànméi xīngyǎn - «прямые как меч брови, горящие как звёзды глаза» - строгий вид и энергичный взгляд

Его золотые украшения слабо поблескивали в дымке моросящего дождя. Чу Минкэ, стоя на возвышении, наблюдал за ним и, казалось, о чем-то размышлял. Внезапно Хэлянь Чжао, словно почувствовав что-то, поднял голову и посмотрел на него. Их взгляды на мгновение встретились, а затем так же быстро разошлись.

Конюхи подвели лошадей, чтобы участники могли выбрать. Все эти кони были высшего качества, из Императорской конюшенной палаты. Выбрав лошадь, Хэлянь Чжао снова поднял голову и увидел, что Чу Минкэ уже сошел с трибуны и направился на поле.

Слуга умело поместил голубя в разрезанную пополам тыкву-горлянку, а затем, сложив половинки вместе, закрутил затвор и обеими руками почтительно поднес ему.

Другой стоящий рядом евнух преподнес кисть и шелковую ткань. Чу Минкэ должен был написать на этом шелковом лоскутке имена участников состязания и прикрепить его вместе с колокольчиками ко дну тыквы.

Его почерк был прекрасен, как и он сам: каждый штрих демонстрировал резкость и строгость. Хэлянь Чжао долго смотрел на него, пока Чу Минкэ не отложил кисть, и только после этого отвел взгляд.

Несколько тыкв-горлянок, привязанных к веткам ивы, покачивалось на весеннем ветру. Все участники сели на своих лошадей и в сопровождении конюхов направились к стартовой черте, чтобы сделать последние приготовления перед стрельбой.

Чу Минкэ снова быстро поднялся на трибуну и, приняв из рук Императора Цзяньнина минди*, что служила сигналом к началу, подошел к краю трибуны, натянул лук, подобно полумесяцу, и выстрелил в небо.

*Минди (鸣镝) или «поющий наконечник стрелы» - сигнал для передачи команды, приказа

Пронзительный свист сигнальной стрелы разнесся по всем охотничьим угодьям Улин. Едва затих свист, как небо и земля задрожали от топота лошадей – все всадники устремились вперед, рвясь первыми и боясь опоздать*.

*争先恐后 - zhēngxiān kǒnghòu - «рваться первым, боясь опоздать» - наперебой, обгоняя один другого, наперегонки

В сезон Цинмина несколько дней стояли темные тучи, небо еще до конца не прояснилось. Копыта неслись по влажной траве, разбрызгивая грязную воду, которая тут же окрасила черные кожаные сапоги Хэлянь Чжао в землистый цвет. Тот пришпорил коня, снял лук с седельной сумки и, отпустив поводья, почувствовал, как его тело покачивается в такт галопа, а навстречу несется ветер с запахом земли.

Гибкие ветки ивы непрерывно качались на весеннем ветру, и до них непрерывно доносился чистый звон серебряных колокольчиков. В этот момент мир стал очень тихим, весь шум и суета ушли вдаль. Хэлянь Чжао закрыл глаза, прислушиваясь к звону колокольчиков, шуму ветра и шуршащему звуку голубиных перьев, трущихся о внутреннюю стенку тыквы-горлянки.

Он выпрямился, стоя в полевой посадке*, натянул лук, и в тот самый миг, когда стрела должна была вот-вот сорваться с тетивы, он снова услышал ржание, которому здесь было не место.

*Полевая посадка - тип посадки всадника в верховой езде, при котором он привстаёт в седле, корпус немного подаётся вперёд

Хэлянь Чжао внезапно распахнул глаза и увидел, как сбоку в него врезается норовистый конь, а всадник обеими руками вцепился в поводья. Он совершенно не обращал внимания на колчан со стрелами, висевший рядом - очевидно, он явился подготовленным.

Хэлянь Чжао быстро отпустил лук, но первой его реакцией было обернуться и посмотреть на трибуны вдалеке. Он широко раскрыл глаза, силясь разглядеть что-то за тысячу ли, но среди многослойных, смутных фигур он так и не мог разглядеть Чу Минкэ.

Чу Минкэ на трибуне тоже не смог его увидеть. Десятки скакунов одновременно сорвались с места под звук сигнальной стрелы. Лошади неслись плечом к плечу, и уже через несколько десятков метров кто-то врезался и свалился с лошади. В начавшемся хаосе Хэлянь Чжао, взмахнув луком и с разворота ударив того человека по голове, другой рукой быстро перехватил несущуюся напролом лошадь и дернул их со всей силы.

Лошадь тут же забилась - изо рта и ноздрей пошла пена, и она, издав жалобное ржание, вместе с всадником рухнула на землю. Хэлянь Чжао быстро повернулся и, пришпорив коня, поскакал в другом направлении, одновременно поворачиваясь корпусом и молниеносно выпуская стрелу.

Оперенная стрела полетела вперед, подняв за собой вихрь, и с пронзительным свистом устремилась прямо к тыкве-горлянке, на которой было начертано имя Хэлянь Чжао.

В следующий миг прилетела еще одна стрела, но направлена она была не к тыкве, подвешенной на ивовой ветке, а встретила стрелу Хэлянь Чжао, со свистом разрезая воздух.

Хэлянь Чжао тут же выпустил вторую стрелу, которая, подобно рубящему топору, рассекла эту стрелу, выпущенную неизвестно откуда, пополам. В тот момент, когда две стрелы столкнулись и упали на землю, первая стрела попала точно в защелку на тыкве-горлянке. Половина тыквы, мгновенно завращавшись, упала. Голубь, запертый внутри, наконец увидев проблеск жизни, поспешно расправил крылья и взмыл в небо.

Первый голубь был выпущен - вокруг трибун тут же раздались ликующие возгласы. Чу Минкэ молча стоял рядом с Императором Цзяньнином, задрав голову, и смотрел, как этот голубь превращается в крошечную точку, устремляющуюся в серое небо, которая улетала все дальше и дальше.

Тут же вслед за этим все больше тыкв-горлянок раскалывались и падали. Бесчисленные голуби, следуя за первой птицей, расправили крылья и устремились в небо.

— Минкэ, — Император Цзяньнин, приняв красную пилюлю, сделал глоток чая, чтобы подавить кашель в горле, — чей голубь улетел выше всех?

Чу Минкэ прищурился, глядя на свет, льющийся с неба. Он увидел, что первый голубь взлетает все выше и выше, и его уже почти не видно.

— Отвечаю Его Величеству, — он повернулся, чтобы ответить, — первый.

Император Цзяньнин снова спросил:

— А чей он?

Не успел он договорить, как послышались приближающиеся издалека шаги. Евнухи из Императорской конюшенной палаты поспешно подошли, неся тыквы и стрелы.

Чу Минкэ, опустив глаза, взял серебряный колокольчик и шелковую ткань, висевшие на тыкве-горлянке. Едва он открыл рот, как услышал рядом нетерпеливый и радостный голос наложницы Чэнь:

— Чанчэнь*, чей? Моего брата Хуабая?

*Чанчэнь – управляющий Восточной и Западной службами при династии Мин

Сидящая с другой стороны Императорская благородная супруга, услышав это, не удержалась и, повернувшись к ней, произнесла с притворной улыбкой:

— О чем ты говоришь, сестрица? Мой степной воин вырос на коне. Конечно же, он первый, без всяких сомнений.

Наложница Чэнь холодно рассмеялась:

— Мой брат Хуабай с детства тренировался в стрельбе из лука, он никому не проиграет.

Император Цзяньнин, давно привыкший к соперничеству этих двух наложниц, поставил пиалу с чаем и, оперевшись руками о колени, тяжело выдохнул:

— Минкэ, чей?

Чу Минкэ долго смотрел на шелковую ткань в своей руке, а затем подошел и, опустившись на колени, поднес шелковую ткань с именем победителя Императору Цзяньнину:

— Ваше Величество, это голубь Хэлянь Чжао.